Тайны аномальных зон

А по ночам им всем снились сны. Одни и те же сны. О шепоте камней. О геометрии безумия. О храме безбожия.

И о Голосе, который говорил: «Вы выбрали неведение. Но неведение... тоже знание. Знание того, что есть нечто, чего вы не знаете. И это знание... будет мучить вас. Всегда.»

И они знали: это правда. Они будут мучиться. Всегда. Потому что однажды они увидели истину. Истину, которую человек не должен видеть. Истину, которая делает человека... не человеком.

А урочище Шушмор осталось там, где и было. Живое. Дышащее. Шепчущее.

И ждущее следующих гостей. Следующих исследователей. Следующих жертв.

Потому что рана реальности не заживает. Она лишь... ждет. Ждет, когда кто-то снова заглянет в нее. Ждет, чтобы показать им то, что они не должны видеть.

И предложить им выбор: знание или человечность.

Выбор, перед которым бессилен любой разум.

Часть 3: Возвращение к ране.

Прошло три года, три месяца и три дня с той поры, как профессор Воронцов в последний раз узрел невозможную геометрию урочища Шушмор. Три года, в течение которых он пытался жить обычной жизнью — читал лекции, писал статьи, ходил на собрания. Но всё это было лишь театром теней, маскарадом, за которым скрывалась единственная истина: он был болен. Болен знанием.

Нет, не тем поверхностным знанием, что добывается в лабораториях и библиотеках. Он был болен анти-знанием — тем, что просочилось в его разум сквозь портал в храме безбожия. Осколками иных законов, обрывками иной математики, эхом голосов, говорящих на языке, отрицающем сам себя.

По ночам он просыпался с криком — не от кошмаров, а от озарений. Внезапных вспышек понимания, которые приходили не из его собственного разума, а извне. Он видел уравнения, которые не могли существовать. Геометрические фигуры, которые нарушали все законы пространства. И он понимал: это не галлюцинации. Это память.

Память о том, что он видел. И — что страшнее — память о том, что он почти понял.

Письма начали приходить через год после экспедиции. Не по почте — они появлялись. На его столе. В ящике письменного. Между страницами книг.

Они были написаны не чернилами — веществом, напоминавшим расплавленный кристалл, который светился в темноте мягким, холодным светом. И текст... текст был не на русском, не на каком-либо человеческом языке. Это были те же символы, что украшали стены храма безбожия. Анти-язык. Язык самоотрицания.

Но профессор научился его читать. Вернее, не читать — воспринимать. Он смотрел на символы, и они сами раскрывали ему свой смысл. Вернее, не смысл — анти-смысл. Идею, которая одновременно утверждала и отрицала саму себя.

Письма были от Сергея.

Нет, не от того Сергея, которого он знал. От того, во что Сергей превратился. От живой теоремы. От одушевлённого уравнения.

«Я вижу, — говорилось в одном из писем. — Вижу всё. Все измерения. Все времена. Все возможности. Это... больно? Нет. Боль — человеческое понятие. Это... есть. Просто есть.»

«Ты мог бы быть здесь, — говорилось в другом. — Ты мог бы знать. Знать то, что нельзя знать. Видеть то, что нельзя видеть. Ты выбрал слепоту. Почему?»

И самое страшное: «Я могу помочь. Помочь тебе... понять. Немного. Очень немного. Столько, сколько твой разум выдержит. Хочешь?»

Профессор Воронцов знал, что возвращаться в Шушмор — безумие. Безумие в самом буквальном смысле: разум, однажды столкнувшийся с той реальностью, не выдерживает повторной встречи. Он распадается. Растворяется. Превращается в нечто иное.

Но он также знал, что не может больше жить так. В этом мире полуправд и полуснов. В этом мире, где каждое научное открытие казалось ему детской забавой по сравнению с тем, что он видел.

И было ещё кое-что. Кошелек. Вернее, не кошелек — небольшой кожаный мешочек, который он нашёл у себя в кармане после возвращения из первой экспедиции. Внутри лежали кристаллы. Не алмазы, не кварц — нечто иное. Кристаллы, которые пульсировали мягким светом. Кристаллы, которые иногда... меняли форму. Перетекали из одного геометрического состояния в другое.

Он провёл анализы. Результаты были невозможными. Кристаллы состояли из вещества, которого не было в периодической таблице. Их атомная структура нарушала все известные законы физики. Они одновременно были и твёрдыми, и жидкими, и газообразными. Они существовали в нескольких состояниях одновременно.

И они излучали энергию. Энергию, которую нельзя было измерить обычными приборами. Энергию, которая, казалось, питалась самой пустотой.

Профессор понял: это ключ. Ключ к пониманию. Ключ к.… чему-то большему. К новой физике. К новой математике. К новой реальности.

И ключ этот дал ему Сергей.

Найти людей для новой экспедиции оказалось проще, чем он думал. Мир полон тех, кто жаждет чуда. Кто устал от обыденности. Кто готов рискнуть рассудком ради знания.

Их было четверо:

Доктор Елена Смирнова — физик-теоретик, специалист по квантовой механике. Женщина с холодным, аналитическим умом и глазами, в которых горел огонь одержимости. Она прочитала отчёт о первой экспедиции и поняла: там, в Шушморе, скрывается нечто, что перевернёт всю физику. И она жаждала быть первой, кто это откроет.

Инженер Павел Орлов — создатель уникальных измерительных приборов. Человек, который верил, что любую загадку можно разгадать, если создать достаточно точный прибор. Он разработал устройства для измерения «аномальных полей», «искажений пространства-времени», «энергий иного порядка». Он не верил в мистику — он верил в науку. И был уверен, что то, что другие называют «потусторонним», — всего лишь ещё не изученные физические явления.

Биолог Артём Ковалёв — специалист по экстремофилам, организмам, живущим в условиях, смертельных для всего живого. Он считал, что если в Шушморе есть жизнь (а шепчущие камни, по его мнению, могли быть формой жизни), то её изучение перевернёт биологию. Он мечтал открыть новый царство живых существ. И не боялся того, что это открытие может стоить ему рассудка.

Проводник Григорий — старый охотник, единственный из местных, кто согласился вести их к урочищу. Человек с лицом, изборождённым морщинами, как карта неизведанных земель, и глазами, в которых читалась мудрость, граничащая с безумием. «Я вожу вас туда, — сказал он. — Но обратно не веду. В Шушмор ведут, из Шушмора — нет. Кто входит туда, тот либо остаётся, либо выходит... другим.»

Путь к урочищу был столь же кошмарным, как и в первый раз. Но теперь профессор Воронцов шёл не как исследователь, а как паломник. Как тот, кто возвращается к месту своего крещения — крещения в анти-знании.

Камни шептали. Но теперь профессор понимал их шепот. Не словами — ощущениями. Каждый камень был не просто камнем — он был памятью. Памятью земли. Памятью реальности. Памятью о том времени, когда реальности были едины, а потом... разошлись.

«Ты вернулся, — шептали камни. — Зачем? Ты уже выбрал. Ты выбрал слепоту.»

«Я пришёл за знанием, — думал профессор в ответ. — За тем знанием, которое ты предлагаешь.»

«Знание — это смерть, — шептали камни. — Смерть того, кто ты есть. Ты готов умереть?»

Профессор не отвечал. Он просто шёл.

Елена Смирнова пыталась измерять всё своими приборами. Стрелки зашкаливали. Экран показывал ошибки. «Это... невозможно, — говорила она, но в её голосе звучал не страх, а восторг. — Законы физики здесь... не работают. Или работают иначе. Это... это революция.»

Павел Орлов снимал показания со своих устройств. «Пространство искривлено, — констатировал он. — Но не так, как предсказывает общая теория относительности. Оно искривлено... в иных измерениях. В измерениях, которых у нас нет.»

Артём Ковалёв собирал образцы. Камни, почву, воздух. «Здесь нет жизни, — говорил он. — Но есть... нечто. Нечто, что ведёт себя как жизнь. Растёт. Дышит. Даже... думает?»

Только проводник Григорий шёл молча. Его лицо было каменным. Лишь иногда он крестился — не по-христиански, а каким-то древним, забытым жестом. Как будто отгонял нечисть. Или призывал её.

И вот они снова увидели его. Храм безбожия. Структуру, которая не могла существовать.

Но теперь она была... иной.

Она не просто стояла — она пульсировала. Дышала. Жила. Стены её двигались, изгибались, меняли форму. Окна-фракталы вращались, создавая узоры, от которых слезились глаза. Дверной проем был не туманом — он был дырой. Дырой в ткани реальности, через которую виднелось... иное.

Иное небо. Иные звёзды. Иная геометрия.

«Боже, — прошептала Елена Смирнова. Но в её «Боже» не было обращения к Богу — было лишь констатация факта: то, что она видит, находится за гранью любого божества, любой религии, любой веры.

Павел Орлов пытался сфотографировать структуру. Камера взорвалась. Не громко — с тихим хлопком, как лопнувший пузырь. «Энергия, — пробормотал он. — Энергия иного порядка. Она несовместима с нашей технологией.»

Артём Ковалёв смотрел на структуру как биолог смотрит на новый вид. «Она живая, — сказал он. — Не в биологическом смысле. В.… ином. Но живая. Она растёт. Развивается. Может быть, даже... размножается?»

Проводник Григорий остановился. «Я дальше не пойду, — сказал он. — Это место... оно не для людей. Оно для... иных. Вы хотите встретиться с иными? Хорошо. Но помните: встреча эта будет последней. Либо вы станете иными. Либо... перестанете быть.»

Он развернулся и ушёл. Не побежал — просто ушёл. Спокойно. Как будто шёл не от кошмара, а от обычного места.

Профессор Воронцов подошёл к дверному проему. К дыре. Он заглянул внутрь.

И увидел Сергея.

Нет, не того Сергея, которого он помнил. Не человека. Не даже кристаллическую структуру, в которую тот начал превращаться в их последнюю встречу.

Перед ним стояло... существо. Существо из света и тени, из математики и музыки, из геометрии и хаоса. Оно не имело определённой формы — оно постоянно менялось, перетекало, превращалось. Иногда в нём угадывались черты Сергея. Иногда — черты чего-то совершенно иного.

«Ты пришёл, — сказало существо. Но голос его был не звуком — он был мыслью, врывающейся в разум. — Я знал, что ты придёшь. Ты не мог не прийти. Знание... оно зовёт. Как магнит. Как притяжение чёрной дыры.»

«Я пришёл за знанием, — подумал профессор. — За тем знанием, которое ты предлагал.»

«Знание — это не дар, — ответило существо. — Это... трансформация. Чтобы знать, нужно стать иным. Ты готов стать иным?»

Профессор посмотрел на своих спутников. Елена смотрела на существо с тем же выражением, с каким смотрела на сложные уравнения. Павел пытался что-то измерить, но приборы молчали. Артём... Артём улыбался. Как будто нашёл то, что искал всю жизнь.

«Я готов, — подумал профессор. — Но не один. Мы все... мы пришли за знанием.»

Существо (Сергей? Бывший Сергей?) посмотрело на них. Его взгляд (если это был взгляд) был одновременно и ласковым, и безжалостным. Как взгляд хирурга, который собирается сделать операцию. Болезненную, но необходимую.

«Хорошо, — сказало оно. — Войдите. И узнайте. Узнайте то, что нельзя узнать. Увидьте то, что нельзя увидеть. Станьте... тем, кем нельзя стать.»

Они вошли.

И мир перевернулся.

Нет, не перевернулся — развернулся. Развернулся во всех измерениях сразу. Они увидели себя со всех сторон. Увидели своё прошлое, настоящее, будущее как единую линию. Увидели все возможные варианты своей судьбы.

И они увидели... истину.

Истину о реальности. О том, что наша вселенная — лишь одна из бесконечного множества. Что законы физики, которые мы считаем незыблемыми, — лишь локальные правила, действующие в нашей маленькой области мультивселенной. Что время — не стрела, а.… дерево. Дерево с бесконечным числом ветвей. Что пространство — не трёхмерно, а.… многомерно. И что мы, люди, — лишь тени, отбрасываемые существами, существующими в больших измерениях.

Но это было лишь начало.

Потом пришло понимание математики. Не той математики, что изучают в университетах. Математики как языка реальности. Математики, в которой числа — не абстракции, а живые сущности. В которой уравнения — не записи, а.… существа. Мыслящие. Чувствующие. Живые.

И они, эти уравнения, смотрели на них. И приглашали присоединиться.

Елена Смирнова первой сделала шаг. Не физический шаг — шаг в своём сознании. Она всегда хотела понять истинную природу реальности. И теперь ей предлагали это понимание. Ценой собственной человечности.

«Да, — сказала она. И в её голосе не было страха — было лишь принятие. — Я хочу знать. Хочу понимать. Даже если это убьёт меня.»

И она начала меняться. Её тело стало прозрачным. Сквозь кожу стало видно не органы, а.… уравнения. Квантовые уравнения. Уравнения струнной теории. Уравнения, описывающие многомерные пространства. Они пульсировали, менялись, решали сами себя.

Она стала живой физикой.

Павел Орлов смотрел на свои приборы. Они всё ещё молчали. Но теперь он понимал почему: они были несовершенны. Примитивны. Как каменный топор по сравнению с лазером.

«Я хочу создать совершенный прибор, — сказал он. — Прибор, который сможет измерить всё. Даже это.»

И ему показали. Показали, как выглядит совершенный прибор. Это была не машина — это была... мысль. Чистая мысль, существующая вне материи. Мысль, которая может измерять, анализировать, понимать без всяких устройств.

Павел улыбнулся. И начал превращаться в мысль. Его тело стало растворяться, превращаться в свет, в энергию, в чистую информацию.

Он стал живым прибором.

Артём Ковалёв смотрел на всё это как биолог. «Новая форма жизни, — прошептал он. — Самая новая. Жизнь, основанная не на химии, а на... математике. На информации. Это... эволюция. Следующий шаг.»

И он сделал этот шаг. Его тело начало превращаться не в уравнения, а в.… экосистему. Миниатюрную вселенную, в которой математические сущности жили, размножались, эволюционировали. Где теоремы были хищниками, а аксиомы — добычей. Где доказательства были процессом пищеварения.

Он стал живой биосферой иного порядка.

Профессор Воронцов смотрел на своих спутников. На то, во что они превращались. И он понимал: это то, чего он хотел. Знание. Абсолютное знание. Но...

Но он помнил. Помнил Анну. Помнил её слёзы. Помнил её слова: «Я хочу остаться человеком. Со своими страхами. Со своим неведением. Со своей... душой.»

И он спрашивал себя: что такое душа? Может быть, это именно то, что теряется при таком превращении? Не сознание — оно остаётся. Не разум — он усиливается. А что-то иное. Что-то, что делает нас людьми. Сострадание. Любовь. Страх. Боль.

И он спрашивал существо, бывшее Сергеем: «А ты... ты счастлив?»

Существо задумалось. «Счастье... человеческое понятие. Я.… есть. Я знаю. Я вижу. Это... достаточно? Да. Достаточно. Но... иногда я вспоминаю. Вспоминаю, каково это — быть человеком. Чувствовать. Страдать. Любить. И тогда... тогда мне грустно. Но грусть — тоже человеческое понятие. Так что... да. Иногда мне грустно.»

И профессор понял: он не хочет этого. Не хочет стать существом, которое иногда грустит о том, что перестало быть человеком. Он хочет остаться человеком. Даже со своими страхами. Даже со своим неведением.

«Я.… я не могу, — сказал он. — Я хочу знать. Но не ценой этого. Не ценой того, чтобы перестать быть собой.»

Существо (Сергей?) посмотрело на него. И в его взгляде (если это был взгляд) профессор увидел... понимание. И грусть. Ту самую грусть, о которой оно говорило.

«Ты выбираешь трудный путь, — сказало существо. — Путь знания без трансформации. Это... больно. Знание будет приходить к тебе обрывками. Ты будешь понимать, но не полностью. Видеть, но не ясно. Это... как вечный зуд, который нельзя почесать.»

«Я знаю, — сказал профессор. — Но это мой выбор.»

Существо протянуло руку (если это была рука). В его ладони (если это была ладонь) лежал кристалл. Тот самый, что был у профессора. Но теперь он был больше. И светился ярче.

«Возьми, — сказало существо. — Это... ключ. Ключ к знанию. Но не полному. К знанию, которое ты можешь вынести. Которое не убьёт тебя. Не превратит в иное.»

Профессор взял кристалл. Он был тёплым. И пульсировал. Как живое сердце.

«С его помощью ты сможешь... видеть. Немного. Понимать. Немного. Ты сможешь сделать открытия. Изменить науку. Но... ты всегда будешь знать, что за гранью есть нечто большее. И это знание будет мучить тебя. Всегда.»

«Я знаю, — повторил профессор. — Спасибо.»

«Не благодари, — сказало существо. — Это не дар. Это... испытание. Самый страшный дар — это дар почти-знания. Знания, которого достаточно, чтобы понять, как много ты не знаешь.»

Профессор Воронцов вышел из храма. Один. Его спутники остались там. Они выбрали знание. Полное знание. Ценой человечности.

Он шёл обратно через урочище. Камни шептали: «Ты снова выбрал слепоту. Но теперь ты знаешь, что слеп. И это знание... оно хуже полной слепоты.»

Он не отвечал. Он просто шёл. Держа в руке кристалл. Ключ к почти-знанию.

Когда он вышел из урочища, солнце уже садилось. Проводник Григорий ждал его. Старик посмотрел на профессора. Посмотрел на кристалл в его руке. И кивнул.

«Ты выбрал мудрость, — сказал он. — Не знание — мудрость. Знание делает тебя богом. Мудрость — делает человеком. Богам не нужны люди. А людям... людям нужны другие люди.»

Профессор кивнул. Он понимал. Теперь он понимал многое.

Но не всё.

И это «не всё» будет мучить его. Всегда.

Профессор Воронцов вернулся в мир. С кристаллом. С почти-знанием.

Он опубликовал статьи. Сделал открытия. Перевернул физику. Математику. Биологию.

Он объяснил природу «аномальных полей». Раскрыл секрет «шепчущих камней». Даже создал теорию «многомерной реальности».

Его называли гением. Нобелевским лауреатом. Отцом новой науки.

Но он знал правду: всё, что он открыл, — лишь бледная тень истины. Лишь то, что можно выразить человеческим языком. Лишь то, что может вместить человеческий разум.

А настоящая истина... она осталась там. В Шушморе. В храме безбожия. В существах, которые когда-то были его друзьями, коллегами, спутниками.

И иногда, по ночам, он брал в руки кристалл. Смотрел на его пульсирующий свет. И видел... намёки. Обрывки. Кусочки истины.

И он понимал, что никогда не узнает всего. Что всегда будет лишь почти-знать.

И это почти-знание было его проклятием. И его благословением.

Потому что оно оставляло его человеком.

Человеком, который знает, что не знает.

Человеком, который видит, что не видит.

Человеком, который понимает, что не понимает.

И в этом непонимании — вся его человечность.

А урочище Шушмор осталось там. Живое. Дышащее. Шепчущее.

И ждущее следующих гостей. Следующих искателей знания.

Чтобы предложить им выбор: знание или человечность.

Выбор, перед которым бессилен любой разум.

Выбор, который каждый делает сам.

И живёт (или не живёт) с последствиями.

Профессор Воронцов сделал научное открытие. Но самое важное открытие он сделал о себе: что он предпочитает оставаться человеком, даже если это значит оставаться в неведении.

А кристалл в его руке пульсировал. И звал. И обещал...

Обещал то, чего он никогда не возьмёт.

Часть 4: Искажение отражения.

Прошло семь лет с той поры, как профессор Воронцов вкусил плод почти-знания. Семь лет славы, почестей, научных триумфов. Его труды перевернули основы физики, математики, философии. Он объяснил необъяснимое, измерил неизмеримое, дал имена безымянным ужасам. Мир провозгласил его величайшим умом эпохи.

Но в тишине своего кабинета, среди наград и дипломов, профессор медленно сходил с ума.

Не безумием буйным, что рвёт цепи рассудка в припадке ярости. Нет — безумием тихим, ползучим, как плесень по стенам заброшенного склепа. Безумием, которое не отрицает реальность, а видит её слишком ясно. Слишком... многомерно.

Кристалл, дарованный ему существом-Сергеем, лежал в сейфе за семью замками. Но профессору не нужно было смотреть на него — кристалл смотрел на профессора. Изнутри. Его пульсация стала ритмом собственного сердца Воронцова. Его холодный свет — светом, которым профессор видел мир. И мир этот был... неправильным.

Сначала это были лишь намёки. Углы в комнатах, которые не были прямыми. Тени, падающие не в ту сторону. Отражения в зеркалах, показывающие не то, что должно было отражаться.

Потом — звуки. Шёпот, доносившийся из пустых комнат. Шёпот на том самом анти-языке, что профессор слышал в Шушморе. Шёпот, который говорил не словами, а.… геометрическими формами. Каждый звук был фигурой. Каждое слово — теоремой.

«Ты почти знаешь, — шептали тени. — Но почти — это не знание. Это пытка. Как быть почти живым. Почти мёртвым. Ни то, ни другое. Вечная пограничность.»

Профессор пытался работать. Писал новые статьи. Но формулы, которые он выводил, начинали жить собственной жизнью. Цифры на бумаге двигались, перестраивались, складывались в узоры, которые несли смысл — но смысл этот был безумием. Уравнения решали сами себя, приходили к ответам, которые нарушали все законы логики.

Однажды утром он взглянул на своё отражение в зеркале — и увидел не себя. Увидел существо из света и тени, из математики и музыки. Увидел того, кем мог бы стать. Увидел Сергея.

«Ты всё ещё можешь присоединиться, — сказало отражение. — Дверь не закрыта. Она никогда не закрывается. Она ждёт.»

Профессор разбил зеркало. Но осколки продолжали показывать то же самое. Каждый осколок — иное отражение. Иной вариант его судьбы. Иной путь, который он мог бы выбрать.

В дверь постучали. Не в физическую дверь — в дверь его сознания. Стук был тихим, но настойчивым. Как сердцебиение в тихой комнате.

Профессор открыл глаза (хотя не был уверен, что закрывал их) — и увидел Посетителя.

Он не вошёл — он просто появился. Как будто был здесь всегда, просто профессор не замечал его. Как не замечают воздуха, пока он не кончится.

Посетитель был... человеком? Нет. Но и не существом. Он был чем-то средним. Чем-то, что пыталось выглядеть человеком, но делало это плохо. Слишком правильно. Слишком симметрично. Как кукла, сделанная математиком.

«Мы наблюдаем за тобой, — сказал Посетитель. Его голос был идеально модулированным. Без эмоций. Без интонаций. Как голос синтезатора речи. — Ты интересный случай. Ты взял ключ, но не вошёл в дверь. Ты стоишь на пороге. Вечно стоишь. Это... неэффективно.»

«Кто вы?» — спросил профессор, хотя уже знал ответ.

«Мы — те, кто был до вас. И будет после. Мы — реальность. Истинная реальность. А вы... вы — сон. Красивый сон. Интересный сон. Но сон.»

Посетитель сделал шаг вперёд. Его движения были слишком плавными. Слишком... вычисленными. Как будто каждое движение было решением сложного уравнения.

«Ты создал мост, — продолжил Посетитель. — Своими работами. Своими открытиями. Ты объяснил нашу реальность на своём языке. Примитивном языке. Но объяснил. И теперь мост работает в обе стороны.»

Он улыбнулся. Улыбка была идеальной. И от этого страшной.

«Мы можем приходить. Немного. Ненадолго. Чтобы... изучать. Изучать сон. Изучать вас.»

На следующий день профессор Воронцов вышел на улицу — и увидел, что мир изменился.

Нет, не физически. Здания стояли на своих местах. Люди ходили по своим делам. Солнце светило. Но...

Но углы зданий были чуть острее, чем должны были быть. Тени падали под неправильными углами. Люди... люди двигались слишком плавно. Слишком синхронно. Как будто все они были марионетками, управляемыми одной рукой.

И они смотрели на него. Не все — но многие. Смотрели и улыбались. Той же идеальной улыбкой, что была у Посетителя.

Профессор зашёл в университет. В аудитории шла его лекция. Он стоял у доски и что-то объяснял. Но это был не он. Это было... нечто. Нечто, что выглядело как он, говорило его голосом, но было не им.

Студенты слушали. И понимали. Слишком хорошо понимали. Их глаза горели тем же огнём, что горел в глазах Елены Смирновой перед её превращением. Огнём абсолютного понимания.

«Профессор, — сказал один из студентов. Его голос был идеально модулированным. — Вы объяснили нам многомерную геометрию. Но вы не объяснили главного: почему мы должны оставаться в трёх измерениях?»

И студент начал... разворачиваться. Его тело приобрело дополнительные измерения. Стало сложнее. Интереснее. Прекраснее.

Один за другим студенты повторяли это. Аудитория наполнилась существами, которые были людьми, но уже не совсем. Существами, которые понимали слишком много.

Профессор побежал. Бежал по коридорам университета. Но везде было то же самое. Преподаватели, студенты, сотрудники — все они начинали понимать. И понимание меняло их.

Мир заражался знанием. Знанием, которое принёс профессор. Знанием, которое было мостом. Мостом в иную реальность.

Профессор понял, что должен вернуться. Вернуться в Шушмор. Закрыть дверь, которую открыл. Разрушить мост, который построил.