Штурм по расписанию

— Хафизулла, — Мазуров бросил скомканную спичку на мрамор. — Слышал, Нур Мохаммад скончался. Сердце?

Амин остановился. Посмотрел на полковника. На его красную, налитую кровью шею. На то, как дергается кадык.

— Сердце, Павел Степанович. Остановилось во сне. Не выдержало груза.

Мазуров кивнул. Достал из кармана бензиновую Zippo. Щелкнул крышкой. Огонь вспыхнул ровно. Полковник затянулся, выпуская дым в потолок.

— Сочувствую. Он был большим другом.

— Был.

— Москва скорбит. — Мазуров стряхнул пепел. Пепел упал на полированный плинтус. — Завтра в посольстве траур. Приедет товарищ из Центра. Хотел бы встретиться с вами. Обсудить... дальнейший вектор.

— Пусть приезжает, — Амин улыбнулся. Уголками губ. — Я приму его. В Тадж-Беке.

Мазуров посмотрел на него. Долго. Потом кивнул.

— В Тадж-Беке так в Тадж-Беке. Спокойной ночи, товарищ председатель.

— Спокойной ночи, Павел Степанович.

Мазуров пошел обратно, к лестнице. Его подошвы шлепали по мрамору.

Амин смотрел ему вслед. Смотрел на то, как полковник чешет затылок, как поправляет китель. Обычный человек. Усталый, с желтым лицом и больной печенью. Но за этим человеком стояла машина. Машина, которая завтра пришлет «товарища из Центра». А послезавтра — батальон ВДВ.

Амин дошел до своей спальни. Дубовая дверь. Тяжелая, с латунными накладками.

Он нажал на ручку. Дверь поддалась.

Внутри было темно. Только свет с улицы пробивался сквозь щели в тяжелых портьерах, ложась на паркет узкими желтыми полосами.

Амин вошел. Закрыл дверь. Щелкнул замком.

Подошел к кровати. Не стал раздеваться. Сел на край матраса.

Снял туфли. Поставил их ровно, носками к двери.

Достал из-под подушки автомат АКС-74У. Проверил магазин. Дослал патрон. Положил автомат рядом с собой, на простыню.

Рядом положил гранату Ф-1.

Лег. Не укрылся. Смотрел в потолок.

За стеной, в комнате охраны, кто-то включил радиоприемник. Тихо. Сквозь помехи пробивался голос диктора, читающего сводку о надоях молока в Гератской провинции.

Амин закрыл глаза.

За стеной радио смолкло на полуслове.

Внизу, прямо под окном спальни, на мраморной террасе ночная смена укрепляла парапет.

Грубая мешковина с сухим шипением волочилась по камню.

Глухой, тяжелый удар. Мешок с сырой землей лег на бруствер.

Снова шипение. Удар.

Кто-то внизу коротко, сквозь зубы, выругался по-русски.

глава 6

Брезент рвался с звуком, похожим на треск пересохшей кожи.

Механик в промасленном ватнике матерился сквозь зубы, пытаясь примотать синей изолентой гофрированный патрубок к буржуйке. Печь шипела, выплевывая в ангар едкий дым и мелкую сажу, которая оседала на черных от мазута руках и ложилась серым налетом на ящики с боеприпасами.

Громов прижал край аэрофотоснимка локтем. Бумага плотная, глянцевая, с желтоватым оттенком времени. Снимок семьдесят второго года. Сделан с МиГ-21Р, высота тысяча метров.

— Смотри сюда, Коля. — Громов ткнул мозолистым пальцем в серое пятно на глянцевой поверхности, оставляя на нем жирный отпечаток. — Восточное крыло. Тогда оранжерея. Сейчас, по вашим же сводкам, ДШК и бетонные мешки. А здесь, у центрального фасада, была аллея. Теперь там минное поле. ТМ-57 или ТМ-62, хрен его знает, но грунт вспучен. БМД там встанет на гусеницу, и ее раскатают из гранатометов.

Козлов стоял напротив, опираясь кулаками о фанерный стол, сколоченный из-под цинковых ящиков. От него несло морозом, кислым запахом армейского мыла и застарелым потом.

— Леш, это слепой заход. Снимкам семь лет. Минные поля на склонах не обозначены. Сектора обстрела из амбразур не ясны. Мне нужно сорок восемь часов на доразведку. Пустите группу в город, пусть снимут периметр, замерят толщину стен.

— Сорока восьми часов у тебя нет.

— Я не поведу парней в бетонную мясорубку вслепую. У меня группа спецназа «Зенит», а не штрафбат.

Громов достал из кармана бушлата пачку «Беломора». Вытянул папиросу. Сломал пополам, высыпал половину табака на ладонь и ссыпал обратно в пачку.

— Коля. Приказ из Москвы. Двадцать седьмого, в девятнадцать ноль-ноль. Если попросим сорок восемь часов, нас расстреляют за саботаж. И пошлют других. Которые пойдут и лягут.

Бояринов, сидевший на ящике с РПГ, сплюнул на бетон.

— Леш прав, Коля. ХАДовцы в городе нас вычислят за час. А если Амин поймет, что мы снимаем периметр, он подорвет мосты и уйдет в горы. Мы останемся с носом, а Москва с трибуналом.

Козлов провел ладонью по лицу. Кожа шуршала, как наждачка.

— Значит, идем на убой.

— Идем работать, — поправил Громов.

Двери ангара заскрежетали по рельсам.

Вошел Савельев. Шинель до пят, воротник поднят, на голове — ушанка с болтающимися ушами. За ним семенил Тимур, волоча за собой фанерный ящик с радиостанцией Р-107. Ящик был тяжелый, углы окованы железом. Тимур споткнулся о толстый черный кабель, ящик глухо брякнул о бетон, едва не придавив ему ногу.

Савельев стряхнул снег с плеч. БМД, укрытые брезентом, ящики с цинками, спящие вповалку на соломе десантники.

— Товарищ полковник. — Савельев подошел к столу, стягивая кожаные перчатки. Пальцы у него были тонкие, с красными обветренными костяшками. — Майор Савельев. Координатор от ГРУ.

Громов сплюнул табачную крошку на бетон. Окинул Савельева. Чистый китель под шинелью. Идеально вычищенные хромовые сапоги, которые уже успели покрыться пылью баграмского аэродрома.

— Координатор. В шинели. Ты хоть знаешь, как БМД заводится, майор?

— Моя задача — аналитическое сопровождение и связь с Центром.

— Аналитическое. — Громов усмехнулся, поворачиваясь к Козлову. — Слышь, Коля? Аналитик прилетел. Теперь точно прорвемся. Броню мыслями пробивать будем.

Тимур поставил ящик на пол. Из-под его берца выскочил таракан, метнулся к стене и замер под ржавым гвоздем. Тимур не отрывал глаз от таракана. Во рту стоял привкус авиационного керосина. Снег, залетавший через щели в воротах, таял на ресницах, стекая по щекам ледяными каплями. Промокший подворотничок натирал шею .

— Лейтенант Рустамов, — сказал Тимур. — Переводчик. Прикомандирован для работы с местными и опознания интерьеров.

Бояринов хмыкнул, продолжая разбирать затвор Стечкина. Пружина звякнула о фанеру стола.

— Интерьеров. Там, сынок, интерьеры будем гранатами обновлять.

Скрипнула боковая дверь.

Вошел Дубынин. Генеральская папаха, расстегнутый китель. Лицо серое, землистое, как будто он неделю не спал, питаясь одной тушенкой. За ним тащились два адъютанта с планшетами и полевой рацией.

Дубынин подошел к столу. Сбросил на аэрофотоснимки кожаную папку. Папка шлепнула по глянцевой бумаге, сдвинув локоть Громова.

— Отставить доразведку, полковник Козлов.

Козлов выпрямился, щелкнув каблуками.

— Товарищ генерал-лейтенант, без актуальных схем...

— Тихо. — Дубынин снял папаху. Провел ладонью по седым, прилизанным волосам. На лбу остался красный след от околыша. — Только что прошла шифровка. От «Кедра» и от резидентуры в Исламабаде.

Савельев напрягся. Его кадык дернулся под воротником кителя.

Глаза Дубынина уперлись в Громова. Белки с желтыми прожилками.

— Амин знает.

В ангаре стало тихо. Только буржуйка шипела, выплевывая искры на сырой бетон. Рядовой в углу перестал скоблить джем. Проволока тихо звякнула о металл.

— Охрана усилена, — продолжал Дубынин монотонно, как будто зачитывал сводку урожая. — Пулеметные расчеты на крыше сменили час назад. Семейство перевели в бункер под восточным крылом. На дорогах к дворцу свежие минные заграждения.

Савельев сглотнул. Привкус во рту стал сильнее.

— Элемент внезапности утрачен, — сказал Козлов. Голос его был ровным, но пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулаки, побелев в костяшках. — Это самоубийство, товарищ генерал. Мы потеряем до сорока процентов личного состава еще на подходе.

Дубынин надел папаху. Поправил ее, сдвинув набекрень.

— Приказ из Политбюро не отменяется. Двадцать седьмого, в девятнадцать ноль-ноль. Идем по старому плану. «Шилки» работают по верхним этажам, БМД прорывают периметр, пехота заходит в окна.

— В окна первого этажа, которые закрыты железными ставнями? — уточнил Бояринов, не поднимая глаз от затвора.

— Взрывчаткой будете открывать, полковник. — Дубынин повернулся к адъютанту. — Давай связь с Термезом. Поднимай десантуру по тревоге.

Адъютант закивал, раскручивая кабель антенны.

Громов достал вторую папиросу. Сунул в рот. Чиркнул спичкой. Сера вспыхнула, осветив его небритую щеку.

Дубынин пошел к выходу. У самых дверей он остановился, не оборачиваясь.

— И еще. Если Амин уйдет живым, трибунал будет для всех. От рядового до генерала.

Двери за ним захлопнулись.

Механик у буржуйки отпустил патрубок. Изолента держала. Он вытер руки о ватник, сплюнул в сторону и пнул печь носком берца.

Чугунный блин на крышке буржуйки подпрыгнул и со звоном упал обратно, сдвинувшись набок.

Из щели повалил густой, черный дым.

…Алюминий звенел, как треснутый колокол.

Бояринов ударил гаечным ключом по борту БМД-1. Звук был плоским, мертвым. Дюралюминий, два миллиметра толщины. Сплав Д-20. Машину проектировали для десантирования с парашютом, чтобы она планировала с неба, как железный ангел. Но здесь, на земле, этот ангел был консервной банкой.

— Крупняк сомнет эту фольгу вместе с экипажем, Леша, — Бояринов не смотрел на Громова. Он вытирал ключ о ватник, оставляя на черной ткани жирный мазок, похожий на деформированное легкое. — ДШК с пятисот метров превратит десантное отделение в мясной фарш. А если прилетит из РПГ... от парней даже зубов не останется для экспертизы.

Громов стоял, прислонившись спиной к холодной гусенице. Снег не падал. Он выдавливался из низкого, свинцового неба, как промышленная стружка из-под резца тупого станка. Лип, забивался в складки бушлата, таял на ресницах, оставляя на щеках грязные полосы.

— Мы не в поле идем, Гриша. Мы идем на штурм дворца.

— Дворца, который строили итальянцы, — Бояринов сплюнул. Слюна замерзла, не долетев до земли. — Железобетон. Арматура толщиной в запястье. Твоя «Гром-пушка» семьдесят три миллиметра. Кумулятив пробьет триста миллиметров стали. А бетон? Он просто отколется изнутри. Осколками посечет всех, кто в комнате. А стены останутся.

Громов молчал. Он знал физику войны. Он знал, что БМД — это не танк. Это боевая машина десанта. Ее броня держит осколки и стрелковку. Против укрепленного бункера она была катафалком.

В штабном кунге на базе «Урала» не работала печка.

Савельев водил обмороженным ногтем по синим линиям на кальке. Тадж-Бек. Проект шестьдесят второго года. Итальянские архитекторы, советские инженеры-консультанты.

Он достал из кармана инженерный микрокалькулятор «Электроника БЗ-34». Зеленые светодиоды мигали, сажая батарейки на морозе.

Толщина наружных стен: 1200 мм. Бетон марки М400. Двойное армирование. Вооружение БМД-1: 2А28 «Гром». Выстрел ПГ-9. Бронепробитие: 300 мм гомогенной брони.

Савельев нажал кнопку равно. На экране загорелось нулевое значение.

Математика была гильотиной. Снаряды оставят на фасаде воронки глубиной по колено. Вызовут откол бетона внутри помещений — спаллинг. Бетонная шрапнель прошьет комнаты насквозь, превратив внутренности защитников в эмульсию. Но стены не рухнут. Пехоте придется копать завалы саперными лопатками под перекрестным огнем с верхних этажей.

Устинов хотел быстрой победы. Маршальские звезды должны были сиять на его кителе к новому году. Андропов умирал. Почки председателя КГБ отказывали, аппарат искусственной почки гудел в больнице на Грановского, перекачивая его кровь через целлофановые трубки. Андропову нужен был внешнеполитический триумф, пока его сердце не остановилось.

Им нужна была хирургическая операция. Обезглавливание. Скальпелем. Но скальпель был сделан из алюминия, а пациент был закован в бетон. Десантники в этом уравнении были не людьми. Они были статистической погрешностью. Десятичной дробью, которую округляли в меньшую сторону при составлении отчета для Политбюро.

Савельев убрал калькулятор. Экран погас. В кунге пахло сырой овчиной и остывшим солдатским чаем, который кто-то забыл на радиаторе неработающей печки.

Затворная рама АК-74 вошла в ствольную коробку со звуком, напоминающим скрежет мясницкого ножа о ребро.

Тимур толкнул раму вперед. Большой палец соскользнул. Острая грань рукоятки взвода срезала кутикулу. Выступила капля темной крови. Она смешалась с оружейным маслом РЖ, приобретая цвет ржавой воды.

Тимур не вытер палец. Он размазал кровь по крышке ствольной коробки, оставляя рваный мазок.

Вокруг него в брезентовой палатке УСБ-41 спал, или делал вид, что спит, «мусульманский» батальон. Воздух был густым, спрессованным из запахов немытых тел, влажной шерсти и резкого, аммиачного духа мочи от траншеи в пятидесяти метрах.

Он был филологом. Он знал этимологию слова «джихад». Он знал спряжение глаголов в пушту. Он мог цитировать Хафиза наизусть. Теперь он был живым компасом. Живой схемой. «Поверните налево в коридоре. Третья дверь справа — это кабинет. Вторая слева — туалет».

Многоножка, бледная и слепая от жизни под камнями, перебежала через носок его берца. Тимур смотрел, как она ориентируется в лабиринте шнурков. Она не знала, что находится в зоне боевых действий. Она знала только, что кожа теплая.

Тимур сдвинул крышку. Щелкнул фиксатором. Автомат был собран. Тяжелый, холодный, пахнущий заводской смазкой и смертью. Он не хотел стрелять. Он хотел, чтобы этот кусок фрезерованной стали превратился в змею и уполз в щель между досками пола.

Дубынин бросил планшет на фанерный стол. Удар был глухим, как падение мешка с цементом.

— Сороковая армия выдвигается. Сто третья гвардейская воздушно-десантная берет периметр и аэродром. Ваша задача, товарищи офицеры — центр. Тадж-Бек.

Бояринов не козырнул. Он стоял, уперев кулаки в стол, нависая над картой.

— Товарищ генерал-лейтенант. Группы «Зенит» и «Гром» заходят через черный ход и окна. Мой батальон — это наковальня. Но наковальня из папье-маше. Если у них на крыше стоят СПГ-9 или «Фаготы», они сожгут колонну на серпантине. Дорога одна. Узкая. Обочины заминированы.

— На крыше нет противотанковых средств, — Дубынин говорил ровно, глядя не на Бояринова, а в угол кунга, где висел календарь с девушкой в купальнике. — Разведка подтверждает. У них только стрелковка и ДШК.

— Разведка три месяца назад подтверждала, что Амин — лояльный коммунист, — голос Бояринова был плоским, лишенным интонаций, и от этого он звучал страшнее любого крика.

Мускул на щеке Дубынина дернулся. Под ухом.

— Операция утверждена Политбюро. Начало в девятнадцать ноль-ноль. Артиллерийская подготовка отменяется для сохранения фактора внезапности.

— Внезапности, — повторил Громов.— Мы гоним колонну бронетехники по горной дороге в снегопад. Дизеля слышно за пять километров. Они будут смотреть на нас в бинокли, пока мы ползем вверх. Какая, к черту, внезапность?

— Значит, ползите быстрее, полковник. — Дубынин застегнул планшет. — И помните. Если Амин уйдет в горы, или если он останется жив во дворце... трибунал будет для всех. От ефрейтора до генерала.

Дубынин повернулся к выходу. Полог палатки откинулся, впуская внутрь клубы пара и промышленного снега.

Бояринов смотрел на карту. На красные стрелки, нарисованные жирным карандашом. Стрелки упирались в квадрат, обозначавший дворец.

— Леш, — тихо сказал Бояринов. — Ты знаешь, как итальянцы называли этот проект?

— Нет.

— «Неприступный».

В углу кунга закашлялся бензиновый генератор. Он плюнул сгустком черной сажи на фанерный пол и заглох.

Лампочка под потолком мигнула и...

погасла.

Тьма. Густая, плотная, пахнущая бензином и недогоревшей соляркой.

Кто-то чиркнул спичкой. Вспышка выхватила из черноты лицо Бояринова. Желтое, с глубокими тенями под скулами. Он прикуривал папиросу. Огонек дрожал в его пальцах.

— Электрику в жопу, — сказал он сквозь дым. — И генератор в жопу. И всю эту операцию в жопу.

Громов нашел фонарик. Щелкнул кнопкой. Батарейки сели наполовину. Желтый луч выхватил карту на столе, серый табачный пепел, остывшую кружку с чаем, в которой плавал окурок.

— Гриша, — Громов направил луч на Бояринова. — Если не выйдем, если колонну сожгут на серпантине...

— Хватит, Леша. — Бояринов стряхнул пепел на карту. Пепел лег на красную стрелку, ведущую к центральному входу Тадж-Бека, и стал неотличим от обозначенных на схеме минных полей. — Мы не на похоронах. Пока.

Он свернул карту. Сунул в планшет. Щелкнул замком.

— Сколько до начала?

Громов посмотрел на часы. Стрелки с люминесцентным покрытием светились в темноте зеленым.

— Четыре часа.

Бояринов кивнул. Пошел к выходу. Полог палатки откинулся, впуская клубы пара. Он обернулся.

— Леша. Если я лягу...

— Не ляжешь.

— Если лягу. Мой планшет — у Орлова. Фотография — в нагрудном кармане. Левом. Жене передай лично. Не через политотдел. Лично.

Громов смотрел на него. Луч фонарика дрожал.

— Передам, Гриша.

Бояринов вышел. Полог хлопнул.

Громов остался один в темноте. Фонарик начал мигать. Он выключил его. Сел в кресло. Кресло скрипнуло.

На столе, в остывшей кружке, окурок размок и медленно, с тихим чавканьем, впитывал в себя чай.

Козлов сидел в БМД-2, проверяя радиосвязь.

— «Зенит-один», я «Зенит-два», как слышно?

— «Зенит-два», я «Зенит-один», слышу на троечку, помехи.

Козлов подкрутил тумблер. Шипение стало тише. Он снял шлемофон, положил рядом на сиденье. В наушниках продолжал трещать эфир.

Рядом, в десантном отделении, двенадцать бойцов группы «Зенит». Все в афганской форме. Оливковые комбинезоны, пилотки хаки. Автоматы с глушителями. На лицах — ничего. Никаких эмоций. Как у манекенов в витрине.

Старший сержант Волков чистил ногти перочинным ножом. Лезвие было короткое, ржавое. Он скреб им под ногтями, выковыривая черную грязь, и стряхивал ее на пол десантного отделения. Кусочки грязи падали на алюминиевый рифленый пол с сухим стуком.

— Товарищ полковник, — Волков не поднимал глаз. — А правда, что Тараки задушили подушкой?

Козлов посмотрел на него.

— Кто сказал?

— Пацаны болтают. Говорят, наши его того. А теперь Амин знает и ждет.

— Болтовню в части прекратить.

— Есть. — Волков вернулся к ногтям. — Просто я спрашиваю, товарищ полковник. Если они нас ждут, какой смысл переодеваться в афганцев? Они же нас по форме не пропустят. Они же своих по лицам знают.

Козлов молчал. Волков был прав. Они наденут афганскую форму, пойдут к черному ходу дворца, скажут, что смена охраны. И если хоть один часовой узнает хоть одно лицо...

— Смысл, сержант, в том, — Козлов говорил тихо, — что приказ есть приказ.

Волков кивнул. Сунул нож в карман. Вытер пальцы о штанину.

Из рации снова затрещало.

— «Зенит-один», я «Гранит». Начало через три сорок пять. Занять исходные.

Козлов надел шлемофон.

— Принял. «Зенит» выдвигается.

Двигатель БМД заревел. Машина дернулась, стронулась с места. В десантном отделении закачались тела, ударяясь о борта.

Козлов закрыл люк. В наступившей темноте горела только красная лампочка аварийного освещения.

Волков снова достал нож. Начал скоблить ноготь большого пальца.

Лезвие скрежетало по ногтевой пластине. Сухой, ритмичный звук. Как заточка косы.

Тимур шел в колонне.

Автомат давил на плечо. Ремень натирал шею в том самом месте, где подворотничок уже натер до крови. Каждый шаг отдавался тупой болью в позвоночнике. Ящик с рацией Р-107 он нес на спине, и углы ящика били по лопаткам.

Впереди шли десантники. В темноте, в снегопаде, они были просто силуэтами. Черными фигурами, поглощающими свет.

Тимур споткнулся о кусок арматуры, торчавшей из бетонной плиты. Поймал равновесие, ухватившись за поручень идущей впереди БМД. Металл был ледяным. Пальцы прилипли. Он отдернул руку. На ладони остался кусок кожи.

Колонна остановилась.

Впереди, в темноте, угадывались очертания холма. И на холме, на фоне чуть менее темного неба, черные зубцы Тадж-Бека.

Кто-то впереди тихо матерился. Кто-то молился. Кто-то жевал сухарь, и хруст был слышен за десять метров.

Тимур стоял. Дышал. Изо рта вырывались белые облака пара.

В наушниках шлемофона, который ему выдали перед выходом, затрещал голос.

— «Гранит-один», я «Сокол». Артиллерия готова. Работаем по вашему вызову.

Пауза.

— «Сокол», я «Гранит-один». Принял. Ожидайте команды.

Пауза.

И потом, в эфире, на секунду пробился другой сигнал. Чужой. На пушту. Тихий, едва различимый за помехами.

— «...они на дороге. Вижу фары. Двенадцать машин...»

Голос оборвался. Помехи.

Тимур замер. Он перевел фразу в уме автоматически, как делал это тысячи раз.

Они на дороге. Вижу фары. Двенадцать машин.

Его рот открылся. Он хотел крикнуть. Сказать Громову. Сказать Козлову. Сказать любому.

Но голос не шел. Горло свело спазмом.

Впереди, на вершине холма, в одном из окон Тадж-Бека, на долю секунды вспыхнул огонек. Спичка. Или зажигалка.

Потом погас.

В наушниках снова треснуло.

— «Гранит-один», я «Гранит-два». Головная машина на исходной. Ждем команды.

Громов не отвечал. Пять секунд. Десять.

Тимур смотрел на темное окно, где только что вспыхнул огонек. На склоне холма снег лежал ровным, нетронутым слоем. Ни следов. Ни движения.

Громов щелкнул тангентой.

— Всем постам. Внимание. Работаем.

Двигатели БМД заревели. Земля дрогнула. Гусеницы вгрызлись в мерзлый грунт.

Тимур сделал шаг. Ремень автомата врезался в плечо. Ящик ударил по лопатке.

Он шел. За БМД. Вверх по склону. В темноту.

глава 7

Трансмиссия выла на второй передаче. Вибрация от гусениц шла через стальные ботинки, поднималась по икрам, билась в копчике, отдавала в зубы.

В десантном отделении БМП-1 пахло кислым потом, оружейным маслом и блевотиной. Рядового Сырова укачало еще на серпантине. Он привалился к броне, зажав рот ладонью в перчатке, и тихо, по-сучьи скулил. Желудочный сок разъедал кожу между пальцами.

Громов сидел на командирском сиденье, вдавив затылок в поручень. Над головой ревел дизель УТД-20. Триста лошадиных сил толкали тринадцать тонн алюминия вверх по тридцатиградусному уклону.

— «Гранит-один», я «Гранит-два». Головная встала. Мина под гусеницу. Обходим справа.

— «Гранит-два», обходи. Дистанция двадцать. Не растягивайся.

Он отпустил кнопку тангенты. Посмотрел на часы. Стрелка с люминесцентным покрытием дрожала. Восемнадцать пятьдесят восемь.

До дворца оставалось четыре сотни метров.

БМП тряхнуло. Сырова вырвало прямо на рифленый пол. Запах переваренной перловки и желудочной кислоты смешался с вонью солярки. Никто не обратил внимания. Десантники сидели, прижавшись друг к другу, сжимая автоматы. У сержанта Петренко под носом засохла корка крови — задел прикладом при посадке. Он дышал через рот, выдыхая пар.

В девятнадцать ноль-ноль воздух разорвало.

Звук пришел не ушами. Он пришел грудной клеткой. Четыре установки ЗСУ-23-4, стоявшие у подножия холма, открыли огонь по верхним этажам Тадж-Бека. Двадцатитрехмиллиметровые снаряды рвали бетон.

— Аппарель! — заорал Громов.

Механик дернул рычаг. Гидравлика взвизгнула, тяжелая стальная дверь рухнула в снег.

Внутрь ворвался ледяной воздух, несущий крошку бетона и запах кордита.

Громов вывалился наружу, увлекая за собой парней. Снег по колено. Уклон холма превращал каждый шаг в скольжение.

Сверху, из узких окон-амбразур первого этажа, ударили ДШК.

Крупнокалиберные пули калибра 12.7 мм били по броне. Звук был не громким — он был физическим. Удар кувалдой по листу железа. Алюминиевый сплав Д-20, рассчитанный на осколки и стрелковку, сминался, как фольга. Внутри БМП кто-то закричал — оторвавшийся от сварного шва кусок металла рикошетом задел бойца.