Штурм по расписанию

Амин смотрел на кинжал. Уголок его губ дрогнул.

— Осторожно, Павел Степанович, — сказал он. — Он очень острый. Можно порезаться, если не знать, как держать рукоять.

— Я не в первый раз держу в руках холодное оружие, Хафизулла, — усмехнулся советник, вкладывая кинжал обратно в шкатулку и захлопывая крышку. — Ладно. На сегодня достаточно. Завтра в десять утра встречаемся в министерстве обороны. И, прошу вас, подготовьте сводку по Кандагару. Цифры, а не поэзию.

Мазуров тяжело поднялся, кряхтя, поправил ремень. Тимур и Амин встали одновременно. Тараки остался сидеть, глядя в пустую пиалу.

— До завтра, товарищи, — бросил советник и направился к двери.

Тимур поспешил следом, сунув блокнот под мышку. У самого порога он на секунду обернулся.

Амин стоял рядом с Тараки. Он наклонился к уху старого председателя и что-то тихо говорил. Тараки кивал, медленно, покорно, как ребенок, которому объясняют, почему нужно ложиться спать. Амин положил руку на плечо Тараки. Рука лежала тяжело, пальцы были растопырены, словно когти хищной птицы, вцепившейся в добычу.

Дверь закрылась.

В коридоре было прохладнее. Мраморный пол прохладно касался подошв туфель. Мазуров шел впереди, тяжело ступая, и его дыхание со свистом вырывалось из ноздрей.

— Лейтенант, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Вы как-то странно переводили в конце. «Сорняк вырывают». Он правда так сказал?

— Так и сказал, Павел Степанович. Дословно.

— Фанатик, — прошипел советник, вытирая шею. — Упрямый, тупой фанатик. С такими далеко не уедешь. Надо будет написать шифровку Андропову. Пусть надавят на Тараки, чтобы тот приструнил своего премьера. Иначе мы тут увязнем в крови по уши.

Тимур шел сзади, глядя на мокрое пятно на спине советника. Ему хотелось сказать. Сказать, что Амин не фанатик. Что Амин — это машина. Что когда Амин чистил фисташки, он смотрел не на орехи, а на горло Тараки. Что слово «сорняк» в его лексиконе означает не кулаков, а самих халькистов, которые кажутся ему недостаточно преданными.

Но он промолчал. Потому что знал: Мазуров не услышит. Советник видел мир через призму директив ЦК, через отчеты о валовом сборе хлопка и тоннаже поставленной муки. Для него Афганистан был большой, непослушной стройкой, которую нужно было просто получше организовать.

Они дошли до поворота в жилое крыло дворца. У массивных дубовых дверей, ведущих в личную половину Тараки, стояли два гвардейца. Высокие, в оливковых беретах, с автоматами Калашникова на груди.

Мазуров кивнул им, проходя мимо. Гвардейцы даже не моргнули, глядя прямо перед собой.

Тимур остановился.

Он отстал от советника на пару шагов и смотрел на дверь. На тяжелую, резную древесину ореха, покрытую лаком. И на металл.

Справа от косяка, на уровне пояса, блестела свежей, неокисленной сталью тяжелая дверная проушина. Вторая часть, скоба, была прикручена к самой двери.

Тимур перевел глаза на пол. На темно-бордовом ворсе туркменского ковра, прямо под дверью, лежали мелкие, светлые опилки. Свежие. Срез древесины еще не успел потемнеть от пыли.

Он снова посмотрел на проушину. Она была прикручена не изнутри. Она была прикручена снаружи.

На двери личных покоев президента Демократической Республики Афганистан, с наружной стороны, только что установили запор для навесного замка. Тараки больше не мог закрыть свою спальню изнутри. Теперь его могли запереть снаружи.

— Рустамов! Вы идете? — окликнул его Мазуров, уже стоя у лифта и нажимая кнопку вызова.

Тимур моргнул, отрываясь от опилок.

— Иду, Павел Степанович.

Он догнал советника. Двери лифта с тихим шуршанием разъехались, выпуская волну затхлого, кондиционированного воздуха. Тимур шагнул в кабину, и пока двери закрывались, отрезая их от коридора, он успел увидеть, как один из гвардейцев у дверей Тараки медленно, почти лениво, снял автомат с предохранителя

Щелчок металла в гулкой тишине мраморного коридора прозвучал как срабатывание реле в распределительном щитке.

Двери лифта сомкнулись.

Мазуров сунул руку в карман, доставая пачку «Мальборо».

— Огня нет, лейтенант?

Тимур пошарил в брюках. Пальцы нащупали холодный пластик зажигалки и слипшуюся от жары пачку «Космоса».

Он щелкнул колесиком. Искры чиркнули по кремню, но огонь не дал. Газ кончился. Внутри прозрачного резервуара плескалась жалкая капля жидкости.

— Держи, — Тимур протянул зажигалку и пачку.

Мазуров поморщился, выудил из кармана свои «Мальборо».

— У тебя газ кончился, лейтенант. Совсем вы, переводчики, за хозяйством не следите.

Советник достал собственную массивную бензиновую Zippo. Щелкнул крышкой. Огонь вспыхнул ровно, без копоти. Мазуров прикурил, глубоко затянулся, выпуская сизый дым прямо в вентиляционную решетку кабины. Табачная гарь смешалась с запахом его пота и одеколона «Саша», образуя в замкнутом пространстве тошнотворный, липкий коктейль.

Лифт шел вниз. Тросы гудели где-то в шахте, вибрируя через металлические стенки прямо в подошвы туфель.

— Знаешь, что мне в этом Амине не нравится, Тимур? — Мазуров стряхнул пепел на пол кабины, прямо на мраморную крошку. — Не то, что он фанатик. Фанатики предсказуемы. Мне не нравится, что он ногти стрижет.

Тимур посмотрел на него.

— Ногти?

— Ага. Коротко. Под самый корень. У него на пальцах вообще кожи вокруг ногтя почти нет. Как у хирурга. Или у мясника. Не люблю таких. От них всегда кровью пахнет.

Лифт дернулся и остановился. Двери разъехались с лязгом.

Снизу ударил тяжелый, расплавленный зной кабульского двора. Солнце висело в зените, белое, как перегоревшая лампочка накала.

У крыльца стоял посольский «Уазик» с тонированными стеклами. Водитель, прапорщик из охраны, сидел в открытой кабине, спиной к ним. Он ковырял перочинным ножом в замке зажигания, пытаясь поддеть застрявшую там спичку.

Мазуров спустился по ступеням, щурясь от света, и бросил недокуренную сигарету в пыльную клумбу с засохшими розами.

— Погнали, Сидоренко. В гостевой дом. Мне еще сводку по Кандагару читать, а у меня от их чая изжога, — Мазуров открыл заднюю дверь и нырнул в прохладный салон.

Тимур остановился у подножки. Посмотрел на прапорщика.

Сидоренко наконец выковырял спичку, сдул с нее деревянную труху и вставил обратно в зажигание. Повернул ключ. Стартер взвыл, но мотор не схватил. Прапорщик выругался, ударил ладонью по панели приборов.

— Слышь, лейтенант, — Сидоренко не оборачиваясь, глядя в пыльное лобовое стекло. — Ты сегодня в Арге был?

— Был.

— Скажи, а правда, что у них там в подвалах мясорубки электрические стоят? Говорят, они через них...

Из салона высунулась красная, потная рука Мазурова.

— Сидоренко, блядь, заводи машину или я тебе самому мясорубку в жопу вкручу!

Прапорщик сплюнул в окно, снова повернул ключ. Двигатель чихнул, схватил, и из ржавого обреза выхлопной трубы Тимуру прямо в лицо ударила густая, пахнущая несгоревшей соляркой черная струя.

Глава 4

Засекреченная аппаратура связи на подоконнике остывала, издавая тихое, утробное гудение трансформатора. Воздух в кабинете был сухим, наэлектризованным, от него потрескивали волосы на предплечьях.

Воронов не ел. Он сидел за массивным столом, покрытым зеленым сукном, и тяжелой латунной печатью методично вдавливал в бумагу гриф «Секретно».

Удар. Скрип резины. Выдох. Удар. Скрип. Выдох.

Савельев придвинул папку из крафт-бумаги по сукну. Внутри лежали три листа телеграфной ленты, наклеенные на бланки ГУ ГШ.

— Перехват из Пешавара, товарищ полковник. Агент «Тарлан» зафиксировал звонок личного переводчика Амина жене. Амин прямым текстом сказал Амстутцу, что не разместит иностранные базы. Речь о пшенице. Пятьдесят тысяч тонн через пакистанские порты. Он шантажирует нас мукой, чтобы мы не давили на фракцию «Парчам».

Воронов опустил печать. Посмотрел на Савельева. Лицо полковника было серым, одутловатым от бессонницы, под глазами залегли глубокие тени. Он взял со стола латунный нож для бумаги, начал счищать им остатки сургуча с подошвы печати. Скрежет металла о металл бил по нервам.

— Пшеница.

— Стенограмма доказывает, что он не уходит в НАТО. Он играет на наших страхах. Если мы введем войска на основе ложной информации, мы получим Вьетнам. Только в горах. И без джунглей.

— Гиндукуш — это не равнина, Игорь. — Воронов не поднимал глаз, продолжая скоблить латунь. — Там БМП не пройдут. Вертолеты будут сбивать с хребтов из крупнокалиберных пулеметов. Мы увязнем. Ты это хочешь сказать?

— Я это и говорю. Мотострелковые полки встанут в пробках на перевалах. Местные будут расстреливать колонны с высот, как в тире.

Воронов бросил нож. Он звякнул о чернильный прибор.

— Местные. Ты путаешь карту с территорией. На карте Гиндукуш — это коричневое пятно. В Политбюро это — буферная зона. Если Амин пустит туда американцев, их ракеты будут долетать до Москвы за двенадцать минут. Двенадцать минут, Игорь. Столько времени нужно, чтобы закипетить чайник.

Савельев смотрел на нож. На то, как блестит его грань под светом настольной лампы.

— Это будет фальсификация, товарищ полковник. Если потом вскроется...

— Таракан усами простукивает плинтус, чтобы составить карту комнаты. Ему плевать, из чего сделан плинтус. Ему нужно знать, где щель. Вашингтон простукивает щель. Пиши записку. Вектор сменился.

— Я аналитик. Моя задача — давать объективную картину.

— Аналитик дает информацию. Решения принимают другие. — Воронов сдул стружку сукна. — Завтра утром черновик у меня на столе. И помни: если ты напишешь правду, ее никто не прочитает. А если напишешь то, что нужно, — спасешь страну от предательства.

Савельев встал. Пошел к двери.

— Игорь.

Он остановился. Обернулся.

Воронов смотрел на него. В глазах полковника не было ни злости, ни фанатизма. Только бесконечная, свинцовая усталость.

— Завтра в восемнадцать ноль-ноль борт на Баграм. Ты летишь координировать «Зенит» на месте. Чтобы, значит, лично убедиться, что Амин — предатель.

Линолеум на кухне лип к шерстяным носкам. Жир шкварчал на сковороде, мелкие брызги оседали на кафеле, превращаясь в желтую, липкую пленку. Мокрый свитер тяжелел на веревке над плитой, с рукавов капала мыльная вода, шипя на горячей конфорке.

Савельев сидел за столом, уставившись в стену над холодильником.

Бумажная роза отслаивалась от штукатурки. Старый крахмальный клей кристаллизовался, загибая края лепестков внутрь, напоминая высохшую грудную пластину богомола. Соседи сверху затапливали их уже третий месяц. Штукатурка вздувалась пузырями, и роза, которую Лена клеила в августе, теперь висела на честном слове.

Лена стояла у плиты. Алюминиевый скребок с визгом ходил по дну кастрюли. Звук бил по зубам. Как скальпель по кости. Она пыталась оттереть пригоревшую перловку.

Савельев встал. Подошел к стене. Прижал большой палец к бумажному лепестку. Сухой крахмал хрустнул. Кусок штукатурки отломился и упал в пыль за холодильником.

— Опять отходит.

Лена не перестала скрести.

— В воскресенье подклею. Купила ПВА.

— Оно отходит с октября.

— И что? — Скребок замер. — Соседи сверху нас затапливают, штукатурка вздувается. Ты хочешь, чтобы я всё ободрала, Игорь? Чтобы мы жили в бетонной коробке?

Савельев потер средний палец правой руки о штанину. Утром он тер его ацетоном, пытаясь смыть чернила из протекающего картриджа. Кожа воспалилась, слезала белыми хлопьями, обнажая розовую, саднящую плоть. Но чернила въелись в папиллярные узоры, стали частью его. Химический ожог пульсировал в такт сердцу.

— Подклей сегодня ночью.

Лена бросила скребок. Тот грохнулся о плиту, оставив на эмали черную полосу. Она обернулась. Лицо блестело от пота и жира. Под глазами — темные круги, как у человека, который не спал неделю.

— Двенадцать часов ночи. Ты спятил?

— Просто подклей этот ебаный цветок, Лена. Пока он не упал.

Над раковиной капал кран. Тяжелая капля набухала на латунном аэраторе, растягивалась, срывалась. Ударяла в нержавейку. Плинк. Плинк. Плинк.

Лена смотрела на него. Долго. Потом повернулась обратно к плите.

— Ладно. Подклею. Иди спи.

Савельев встал. Пошел в коридор. Остановился у двери спальни.

— Лен.

— Что?

— Прости.

Она не ответила. Скребок снова завизжал по кастрюле.

Лубянка. Три часа ночи.

Настольная лампа гудела. Оса, залетевшая под стеклянный абажур, билась о раскаленную колбу. Жжж. Тик. Жжж. Тик.

Савельев сидел за столом. Желтая бумага с водяными знаками ждала. Рядом лежали три папки: зеленая с вырезками из кабульских газет, синяя с переводами перехватов ISI, красная — пустая, для готового документа.

Он снял колпачок с авторучки. Золотое перо с продольной прорезью. Подарок Воронова на тридцатилетие.

Прижал перо к бумаге.

«Анализ оперативной обстановки в Демократической Республике Афганистан...»

Воспаленная кожа на среднем пальце терлась о жесткий пластиковый корпус. Жгло. Острая, локализованная боль. Но он продолжал писать.

«...фракция "Хальк" под руководством Х. Амина проводит политику, ведущую к изоляции режима и росту вооруженного сопротивления...»

Он строчил про лагеря ISI и саудовские транши. Про угрозу южным рубежам. Про возможность размещения американских баз. Он вычеркнул пшеницу. Он вычеркнул перехват переводчика. Он похоронил правду под слоями бюрократического бетона, утрамбовывая каждое слово, как щебень в дорожное полотно.

Оса в лампе перестала жужжать. Упала на дно абажура с сухим щелчком.

Савельев посмотрел на нее. Черная, с прозрачными крыльями. Мертвая.

Он продолжил писать.

«...в связи с вышеизложенным, физическое устранение Х. Амина и замена его на лояльного лидера Б. Кармаля необходимо...»

Он нажал сильнее. Золотые усики пера разошлись. Кончик зацепился за волокно бумаги.

Капля фиолетовых чернил выступила из прорези. Сорвалась.

Упала прямо на букву «н» в слове «необходимо». Расплылась по волокнам бумаги. Темная, кровоподтечная звезда.

Савельев смотрел на кляксу.

Не промокнул. Просто надел колпачок на перо.

5 глава

Вода из серебряного кувшина обжигала запястья.

Амин тер ладони. Розовая вода. Густая, с тяжелым запахом пережаренного сахара и камфоры. Он мыл руки после каждого подписанного указа. Тараки задушили в три часа ночи. Подушкой. Пеньковой веревкой связали руки, чтобы не царапал простыни. Сейчас было семь вечера.

Тадж-Бек. Итальянский бетон шестидесятых годов. Стены метровой толщины. За окнами, за тяжелым бархатом портьер, басовито ухал дизель-генератор, питая дворец электричеством, пока городские сети не отключили.

Амин вытер руки льняным полотенцем. Бросил его в плетеную корзину.

Якуби стоял у косяка. В кобуре ТТ, в руке папка. От него несло оружейным маслом и кислым потом.

— Тело? — спросил Амин.

— В печь. Как приказано. Пепел высыпали в Аргандаб.

— Жена?

— На складе. Кормим рисом.

Амин кивнул. Прошел к столу. Желудок скрутило. Язва. Врачи говорили — нервы. Амин знал — это от крови. Чужая кровь всегда пахнет железом, даже когда ее нет в комнате.

Столовая на втором этаже. Окна завешены. Амин боялся снайперов с соседнего холма. СВД с оптикой бьет на километр.

Повар Ахмад внес медный поднос. Кабули палау. Рис, баранина, морковь, изюм.

Рядом с подносом стоял Гуль Мохаммад. Дегустатор. Шестьдесят восемь лет, артритные узлы на фалангах, желтые белки глаз. При Захир-шахе чистил сапоги, при Дауде носил подносы, при Тараки пробовал еду. Выживал, потому что умел умирать медленно, давая врачам время понять, чем именно отравили господина.

Гуль Мохаммад взял серебряную ложку. Зачерпнул рис с края блюда. Проглотил.

Ждал. Минуту. Две.

— Чисто, — просипел старик.

Амин сел. Взял вилку.

— Товарищ председатель, — Гуль Мохаммад не отходил. Смотрел на поднос. — Разрешите?

Амин поднял глаза.

— Что разрешить?

— Плов. Давно не ел хорошего плова. Жена готовит на маргарине, у нее артрит, не может стоять у казана. А тут... топленое масло, кардамон.

Якуби нахмурился. Шагнул к старику, его берцы скрипнули по паркету.

— Отойди.

Амин махнул рукой.

— Ешь, Гуль.

Старик кивнул. Взял ложку. Зачерпнул из середины блюда, где лежал кусок баранины, политый темным соусом из чернослива. Отправил в рот. Жевал беззубыми деснами.

— Вкусно... — прошептал он.

И замер.

Ложка звякнула о фарфор.

Гуль Мохаммад схватился за край стола. Костяшки побелели. Изо рта потекла слюна, густая, с желтыми хлопьями.

Он не кричал. Гортань свело спазмом. Звук был похож на то, как лопается хитиновый панцирь жука-носорога, если наступить каблуком. Тихое, влажное сипение.

Старик рухнул на колени. Пятки застучали по паркету, выбивая дробь.

Якуби выхватил ТТ, снял с предохранителя.

Амин медленно положил вилку.

— Не ешьте, — сказал он министрам, сидевшим за столом.

Гуль Мохаммад забился в конвульсиях. Пена с запахом кардамона и мочи.

Амин смотрел, как дергается плечо старика. Как сукровица проступает через тонкую ткань халата, впитываясь в ворс туркменского ковра.

Через две минуты дегустатор затих.

Амин отодвинул тарелку.

— Повара в подвал. Всех, кто касался продуктов. Допрашивать.

Якуби кивнул, убирая пистолет.

— Русские, — сказал Якуби.

— Конечно, русские. — Амин достал из кармана пачку «Мальборо». Щелкнул зажигалкой. — Тараки они убрали моими руками. Теперь хотят убрать меня руками Ахмада.

Он затянулся. Дым повис под хрустальной люстрой, в которой не хватало трех подвесок.

— Они придут, Якуби. Не сегодня. Завтра. Или через месяц. Но придут.

— У нас гвардия. Три тысячи штыков.

— Штыки ржавеют. — Амин стряхнул пепел на паркет, прямо рядом с мертвой рукой Гуль Мохаммада. — Готовь Тадж-Бек к осаде. Минируй подходы. Сними часовых с внешних постов, пусть сидят в бетонных мешках. И переведи советских советников из гостевого дома во флигель.

Якуби достал блокнот. Записал.

— Зачем во флигель? Там сыро.

— Чтобы они были под рукой. — Амин выдохнул дым. — Если начнется штурм... Если русские прорвут периметр...

Он посмотрел на мертвого старика. На ложку, зажатую в судороге.

— Первыми убивать советских советников. Всех. Пусть Москва увидит трупы своих дипломатов в прямом эфире.

Якуби записал. Оторвал лист.

В соседней комнате загудел трансформатор старого холодильника «ЗиЛ», который кто-то из охраны притащил сюда, чтобы хранить кока-колу.

Подвал Тадж-Бека. Девять вечера.

Ахмад стоял на коленях. Руки связаны за спиной проволокой. Проволока врезалась в запястья, кровь капала на бетонный пол. Капля. Капля. Капля.

Капитан ХАД Аслан сидел на табурете. В руке резиновая дубинка. Черная, матовая, с потертостями на рукояти.

— Кто приходил на кухню? — Аслан говорил тихо, почти ласково.

— Никто, ага. Клянусь пророком. Только мои помощники. Мы готовили с утра. Баранину разделывали сами. Рис промывали семь раз, как положено...

Аслан ударил. Не сильно. По почкам. Точно.

Ахмад не закричал. Только выдохнул весь воздух, согнулся, уперся лбом в бетон.

— В муку. — Аслан достал из кармана полиэтиленовый пакет. В пакете белый порошок. — Кто-то подсыпал в муку. Для манту. Манту ты готовил?

— Готовил...

— Кто трогал муку?

— Все трогали. Помощник мой, Фархад, он просеивал...

— Где Фархад?

Ахмад молчал.

Аслан ударил снова. По ребрам. Хрустнул хрящ.

— Фархад ушел в обед. Сказал, жена рожает...

— Жена рожает. — Аслан усмехнулся. Посмотрел на двух солдат у двери. — Найдите Фархада. Живым.

Солдаты вышли.

Аслан встал. Подошел к Ахмаду. Присел на корточки.

— Слушай, повар. Ты умрешь. Это вопрос времени. Но если скажешь правду — умрешь быстро. Пуля в затылок. Если будешь врать — умрешь медленно. Я знаю двенадцать способов. Хочешь попробовать?

Ахмад плакал. Тихо, без всхлипов. Слезы капали на бетон, смешиваясь с кровью.

— Я не знаю... Я не знаю, ага...

Дверь открылась. Вошел солдат.

— Товарищ капитан. Фархада нет дома. Жена говорит, не приходил с утра. Соседи не видели.

Аслан встал. Посмотрел на Ахмада.

— Уведите. В камеру. Завтра продолжим.

Солдаты подняли повара. Потащили по коридору. Ахмад волочил ноги, оставляя на бетоне красный след.

Аслан вытер дубинку о штанину. Сунул в карман. Вышел из подвала.

Кабинет Амина. Одиннадцать ночи.

Амин стоял у окна. Портьеру отодвинул на десять сантиметров. Смотрел на двор. Прожекторы заливали бетонную стену белым светом. Часовые ходили парами. Автоматы на груди. Собаки на коротких поводках.

Якуби вошел без стука. Положил на стол папку.

— Фархад найден. В ущелье, в пяти километрах отсюда. Мертвый. Пуля в голову. Пистолет рядом. Макаров.

Амин не обернулся.

— Советский?

— Советский. Серийный номер стерт. Но гильза наша, девять миллиметров.

— Значит, свои. — Амин закрыл портьеру. Повернулся к Якуби. — Фархад был их человеком. Заложил яд в муку, потом его убрали. Концы в воду.

— Что делать с поваром?

— Расстрелять. И всех, кто был на кухне. Семьи — в Пули-Чархи.

Якуби кивнул. Достал блокнот.

— И еще. — Амин подошел к столу. Сел. Достал из ящика карту Кабула. Развернул. — Сороковая армия. Где они стоят?

Якуби подошел. Ткнул пальцем в карту.

— Баграм. Две дивизии. ВДВ и мотострелки. Плюс авиация. Вертолеты Ми-8, штурмовики Су-25.

— Сколько человек?

— По нашим данным, около сорока тысяч. Но это округ. В самом Баграме — тысяч пятнадцать.

Амин смотрел на карту. На красные кружки, обозначающие советские базы. На синие — афганские части. На зеленые — моджахедов.

— Кто из наших частей лоялен?

— Четвертая танковая бригада. Пятнадцатая пехотная. Гвардия, конечно. Остальные... — Якуби пожал плечами. — Неизвестно.

— Разоружить. — Амин взял карандаш. Зачеркнул три синих кружка. — Сегодня ночью. Танки забрать, личный состав — в лагеря. Командиров — под арест.

Якуби записал.

— Это ослабит оборону Кабула.

— Укрепит. — Амин бросил карандаш. — Предатели внутри опаснее врагов снаружи.

Он открыл ящик стола. Достал пистолет ТТ. Проверил магазин. Дослал патрон в патронник. Положил на стол.

Рядом легли три гранаты Ф-1. Одна за другой. Тяжелые, рифленые, с чеками.

— Если они придут... — Амин смотрел на оружие. — Я не буду прятаться в бункере. Я буду здесь. В кабинете. С автоматом и гранатами.

Якуби молчал.

— Ты знаешь, что делать, если я умру?

— Знаю.

— Повтори.

— Уничтожить все документы. Вывезти семью в Пакистан. Взрывать мосты на дорогах к Кабулу.

— Хорошо. — Амин кивнул. — Иди.

Якуби повернулся. Пошел к двери.

— Якуби.

Тот остановился.

— Да, товарищ председатель?

Амин смотрел на него. В глазах — не страх. Не ярость. Только холодный, расчетливый блеск.

— Если русские возьмут дворец... Если я буду мертв... Скажи им, что я умер как солдат. С оружием в руках. Не как Тараки. Не как крыса.

Якуби кивнул. Вышел.

Амин остался один.

Он взял ТТ. Взвесил в руке. Тяжелый. Надежный. Советский пистолет, который убьет его хозяина.

Амин усмехнулся. Положил пистолет обратно на стол.

Открыл нижний ящик. Достал бутылку коньяка «Арарат». Налил в стакан. Выпил залпом.

Коньяк обжег горло. Разлился теплом по груди. Но тепло не доходило до головы. В голове было холодно. Пусто.

Он налил еще. Выпил.

Посмотрел на часы. Полночь.

Завтра будет новый день. Новые приказы. Новые расстрелы. Новые предатели.

А потом — штурм.

Амин знал: они придут. Не через месяц. Скоро. Очень скоро.

Он встал. Подошел к окну. Снова отодвинул портьеру.

Двор был залит светом прожекторов. Часовые ходили. Собаки тянули поводки.

Все было спокойно.

Но Амин знал: это спокойствие перед бурей.

Он закрыл портьеру. Пошел к двери. Выключил свет.

В темноте кабинета, где-то в углу, под потолком, шуршало что-то маленькое и быстрое. Может, мышь. Может, таракан. Может, еще одна оса, которая не доживет до рассвета.

Амин вышел. Закрыл дверь. Пошел по коридору к спальне.

Шаги эхом отдавались от мраморных стен.

Где-то далеко, за стенами дворца слышался вой собак.

Амин поморщился. Звук сверлил виски, отдаваясь в челюсти. Он ускорил шаг.

У поворота в жилое крыло стоял советник. Полковник Мазуров. Тот , который потел в апреле. Сейчас он был в свитере грубой вязки и мятом кителе, накинутом на плечи. Мазуров пытался прикурить. Спички отсырели. Чирк. Вспышка. Гаснет. Чирк. Вспышка. Гаснет. От него несло кислым табаком и перегаром.