Белый шум в Котсуольдсе

Два огромных монитора стояли на длинном столе, а рядом с ними — профессиональное оборудование для видеомонтажа: микшер, клавиатура с подсветкой, несколько внешних жёстких дисков, аккуратно расставленных по ранжиру. В углу, на штативе, стояла камера — дорогая модель, которую Хардвик видел у профессиональных операторов.

Над столом висела полка с книгами — в основном по истории искусств и монтажу, — и несколько наград, которые Генри, видимо, получил за свои видео.

Единственным напоминанием о прошлом был слуховой окно с частым переплётом, сквозь которое в комнату просачивался серый утренний свет. Но даже он был модернизирован: на окне висела плотная штора, которая могла полностью затемнить помещение, превращая его в кинозал.

— Впечатляет, — заметил Хардвик, и это было искренне.

— Это моё убежище, — ответил Генри, закрывая дверь. — Единственное место в доме, где я чувствую себя... собой. Здесь меня никто не слышит. И никто не может войти без моего разрешения.

— Кроме того, кто взломал ваш ноутбук.

Генри вздрогнул, но ничего не ответил. Он подошёл к столу и включил один из мониторов. Экран засветился, и на нём появилась папка с файлами — видео, датированные последними месяцами. Генри нашёл нужный файл и нажал пробел.

— Смотрите, — сказал он, отходя в сторону. — И слушайте внимательно.

На экране появилось лицо сэра Реджинальда Блэквуда. Это было не то лицо, что Хардвик видел на портрете в библиотеке — застывшее, надменное, с холодными глазами, — и не та бледная маска с гримом, что лежала сейчас на полу Комнаты призраков. Это было лицо живого человека. Подвижное, выразительное, с горящими глазами и лёгкой усмешкой, игравшей в уголках рта. Он сидел в библиотеке, в том самом кресле у камина, где час назад сидела его вдова, и держал в руке бокал с виски.

Лёд позвякивал о стекло при каждом движении, и этот звук — чистый, хрустальный — был единственным, что нарушало тишину студии.

Камера была установлена статично, но оператор — сам Генри, как понял Хардвик, — иногда слегка менял угол, наклоняя её, чтобы захватить жесты отца. И жесты эти были красноречивы. Реджинальд то раскрывал ладонь, словно предлагая невидимый дар, то сжимал её в кулак, иллюстрируя угрозу. Его лицо то расплывалось в улыбке, то становилось холодным и расчётливым, как у хищника, оценивающего добычу.

— Он не знал, что я записываю, — тихо сказал Генри, стоя у окна и глядя в серое небо. — Я сказал ему, что хочу сделать документальный фильм для архива семьи. Что-то вроде устной истории Блэквудов. Он клюнул. Тщеславие было его ахиллесовой пятой. Ему льстило, что кто-то хочет сохранить его слова для потомков.

Запись продолжалась. Реджинальд отпил виски и начал говорить — сначала о пустяках: о семейных традициях, о благотворительности, о том, как важно сохранять наследие предков. Его голос был бархатным, хорошо поставленным — голос человека, привыкшего к публичным выступлениям, к тому, что его слушают и внимают.

Он говорил о важности служения обществу, о том, что Блэквуды всегда были столпами местного сообщества, о долге аристократии перед простыми людьми. Всё это звучало так гладко, так безупречно, что Хардвик невольно восхитился — не содержанием, а формой. Человек на экране был прирождённым оратором.

Но постепенно темы становились всё более личными, а интонации — всё более жестокими. Как будто виски развязывало язык, снимало защитные барьеры, и сквозь маску филантропа начинал проступать кто-то иной. Кто-то, кто наслаждался властью не ради власти, а ради самого процесса подчинения.

«...понимаешь, Генри, благотворительность — это не про деньги. Это про власть. Ты даёшь людям надежду, и они становятся твоими. Они отдадут тебе всё. Детей, репутацию, будущее. Особенно если они провинились. А провиниться можно по-разному...»

Реджинальд сделал ещё глоток и продолжил, уже более расслабленно, словно беседа доставляла ему искреннее удовольствие:

«Взять, к примеру, миссис Грейвз. Ты её не помнишь — она была бухгалтером фонда лет