Белый шум в Котсуольдсе

Леди Диана Блэквуд сидела в кресле у холодного камина, прямая, как церковный шпиль. Её серебряные волосы были уложены в безупречную причёску, а руки, сложенные на коленях, не дрожали. Но костяшки пальцев, сжимавших носовой платок, побелели от напряжения. На ней был серый шёлковый халат — очевидно, она не успела переодеться после того, как её разбудили известием о смерти мужа.

Рядом с ней, на диване, сидел мужчина лет сорока с лишним — Эдвард Блэквуд, старший сын. Он был сутул, плечи его были опущены, а руки, лежащие на коленях, заметно дрожали. На нём был зелёный твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях — тот самый материал, клочок которого лежал сейчас в пакетике для улик в кармане Хардвика. Эдвард избегал смотреть на него и уставился в пол.

У окна стоял молодой человек — Генри Блэквуд, младший сын. Ему было около тридцати, и он разительно отличался от брата: холёный, с идеальной укладкой, в дорогом кашемировом свитере. Он смотрел на инспектора с вызовом, но под этим вызовом угадывался страх — тот самый, который маскируется под агрессию. В его руке был мобильный телефон, палец завис над экраном.

В углу, отдельно от остальных, сидела Изольда Уэллс — дочь, носившая фамилию матери. Она была одета в деловой костюм тёмно-синего цвета, тёмные волосы стянуты в тугой узел, на носу очки в тонкой оправе. Её взгляд был холодным, оценивающим, адвокатским.

И наконец, у двери стояла мисс Эвелин Крофт, управляющая, — женщина лет шестидесяти с лицом, хранившим следы былой красоты, и глазами, которые видели слишком многое, чтобы удивляться. Она была одета в строгое коричневое платье, на плечах шаль. Её поза была спокойной, но в глазах таилось напряжение.

Хардвик обвёл их взглядом и заговорил. Его голос прозвучал тихо, но отчётливо.

— Леди и джентльмены. Моё имя Элистер Хардвик, старший инспектор Скотланд-Ярда. Я понимаю, что вы пережили тяжёлое потрясение, и ценю вашу готовность сотрудничать. Но прежде чем мы начнём, я должен сказать вам одну вещь.

Он сделал паузу.

— В этом доме произошло убийство. Не несчастный случай. Не ограбление. Убийство, тщательно подготовленное и обставленное как театральная постановка. Кто-то из тех, кто знал распорядок поместья, кто знал код от витрины, где хранился кинжал, и кто знал легенду о Сером Лорде, — этот кто-то хотел, чтобы мы все поверили в призрака. Но я в призраков не верю. Я верю в людей. В их мотивы, их страхи, их слабости. И я найду того, кто это сделал.

Он снова сделал паузу, и в комнате повисла звенящая тишина.

— А теперь я попрошу леди Блэквуд пройти со мной в библиотеку для первого разговора. Остальных прошу оставаться здесь. Констебль Патель будет с вами.

Диана медленно поднялась с кресла. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз мелькнуло что-то — не страх, а скорее усталая покорность судьбе, которая наконец настигла её после долгих лет ожидания. Она вышла из комнаты, и Хардвик последовал за ней, чувствуя спиной пять взглядов, в каждом из которых таилась своя тайна.

Дело началось. Лабиринт Дарквуд-Мэнор открывал свои двери, и где-то в его тёмных коридорах уже звучали шаги того, кто думал, что его ложь останется нераскрытой. Но Хардвик слышал не шаги. Он слышал белый шум — тот самый, который предшествует озарению. И он знал, что рано или поздно шум рассеется, и в тишине проступит истина.

Глава 2. Исповедь вдовы

Библиотека Дарквуд-Мэнор находилась в западном крыле, в стороне от Гобеленовой гостиной, и путь к ней пролегал через анфиладу комнат, каждая из которых могла бы служить декорацией к историческому фильму. Хардвик шёл чуть позади леди Дианы, стараясь ступать бесшумно, и наблюдал за ней.

Она двигалась с той особой грацией, которая свойственна женщинам, привыкшим носить вечерние платья и туфли на каблуках даже в собственном доме, — спина прямая, подбородок вздёрнут, руки неподвижно висят вдоль тела. Но в этой грации была какая-то механичность, словно тело выполняло заученные движения, в то время как мысли витали далеко.

Они миновали малую гостиную — комнату, обставленную в викторианском стиле, с камином из розового мрамора и коллекцией фарфоровых пастушек на каминной полке. Каждая фигурка была покрыта тонким слоем пыли, но расставлена строго симметрично, словно кто-то регулярно протирал их, но не решался сдвинуть с места. Хардвик отметил это машинально: порядок, поддерживаемый по инерции, без души. Как и весь этот дом.

На одной из пастушек была трещина — тонкая, почти незаметная, идущая от плеча до подола. Кто-то склеил её, но шов остался виден, если присмотреться. Хардвик задержался на мгновение, разглядывая фигурку. Интересно, кто её разбил? И кто склеил? Это могла быть метафора всей семьи Блэквудов: снаружи целые, внутри — треснувшие.

Затем они прошли через музыкальный салон — там стоял рояль с поднятой крышкой, на пюпитре лежали ноты, раскрытые на какой-то сонате Бетховена, но клавиши были покрыты зеленоватым налётом сырости.

Хардвик вспомнил, что Патель упоминал о финансовых трудностях семьи: отапливать весь дом было слишком дорого, и часть комнат, очевидно, не использовалась вовсе.

Музыкальный салон был одной из таких комнат — запертых, заброшенных, но сохраняющих видимость порядка. В углу стояла арфа, струны которой были покрыты паутиной, и Хардвику на мгновение показалось, что он слышит далёкий, призрачный аккорд, но это был всего лишь ветер, завывавший в печной трубе.

Он подумал о том, как странно устроена человеческая память. Она хранит не только события, но и звуки, запахи, прикосновения. Лора играла на фортепиано — не профессионально, но с чувством. Она говорила, что музыка помогает ей думать. «Как тебе твой белый шум», — смеялась она.

Теперь, проходя через музыкальный салон, он словно услышал отголосок её игры — не здесь, в этом доме, а где-то далеко, в их лондонской квартире, которая теперь принадлежала другим людям.

Наконец, леди Диана остановилась перед высокой дверью из морёного дуба, на которой висела латунная табличка с надписью «Библиотека». Она толкнула дверь и вошла первой, не оглядываясь, словно была уверена, что Хардвик следует за ней. Или, может быть, ей было всё равно.

Хардвик переступил порог и сразу ощутил перемену в атмосфере. Если остальные комнаты Дарквуда хранили следы запустения, то библиотека выглядела так, словно её покинули только вчера. Здесь всё было ухожено: книжные шкафы от пола до потолка сияли тёмным лаком, кожаные кресла были протёрты до мягкого блеска, а на столе красного дерева стояла лампа с зелёным абажуром, чей свет отбрасывал на стены уютный круг.

Пахло старой бумагой, переплётным клеем и увядшей лавандой из саше, разложенных на полках.

Но Хардвик заметил и другое: некоторые книги на полках стояли неровно, словно их недавно вынимали и ставили обратно в спешке. На ковре перед одним из шкафов виднелся свежий след — прямоугольный отпечаток, какой оставляет коробка или папка, долго стоявшая на одном месте.

А на столе, рядом с лампой, лежал блокнот с кожаной обложкой, раскрытый на середине. Хардвик не мог прочитать написанное с того места, где стоял, но он заметил, что почерк был мужским — размашистым, с сильным нажимом.

Над камином висел портрет мужчины лет сорока пяти — те же черты, что у сэра Реджинальда, но моложе, резче, с более агрессивным выражением лица. Мужчина на портрете сжимал в руке книгу, но его пальцы были сомкнуты на ней так, словно он собирался швырнуть её в зрителя.

Художник, очевидно, обладал талантом передавать характер: от этого человека веяло холодом, властностью и скрытой угрозой. Внизу, на золочёной рамке, была прибита табличка: «Сэр Реджинальд Блэквуд, 12-й баронет Дарквудский. 1982–2024».

— Это ваш муж? — спросил Хардвик, указывая на портрет.

Диана даже не обернулась. Она прошла к камину и села в кресло — то самое, что стояло справа от каминной решётки, — словно это было её законное место, определённое годами привычки. Кресло было обито тёмно-зелёным бархатом, который за десятилетия протёрся до основы, но всё ещё хранил следы былой роскоши.

Диана села и сложила руки на коленях, и в этом движении было столько достоинства, что Хардвик на мгновение почувствовал себя незваным гостем.

— Это парадный портрет, — ответила она, и её голос прозвучал ровно, без единой трещины. — Заказан к двадцатилетию нашего брака. Художник из Лондона, модный. Реджинальд позировал ему три сеанса, а потом сказал, что получилось слишком мягко. Потребовал переписать глаза — сделать их «более пронзительными».

— И художник согласился?

— Разумеется. Ему заплатили вдвое против оговорённого. — Диана слабо усмехнулась. — Деньги всегда были главным аргументом моего мужа. Он говорил, что у каждого человека есть цена, нужно только найти её.

— И какова была ваша цена?

Она подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то — не обида, а скорее удивление. Она не ожидала такого прямого вопроса.

— Моя цена, инспектор, была слишком высокой. Или слишком низкой — смотря как посмотреть. Я продала себя за иллюзию безопасности. За этот дом, за имя, за возможность не думать о завтрашнем дне. Думаете, это много?

— Думаю, это очень мало, — ответил Хардвик, садясь в кресло напротив. — Но я здесь не для того, чтобы судить вас. Я здесь, чтобы понять, что случилось сегодня утром.

Диана кивнула. Её пальцы, сжимавшие платок, чуть расслабились.

— Тогда спрашивайте.

Хардвик достал диктофон и блокнот. Положил диктофон на стол между ними, но не включил его сразу. Он знал, что этот жест — демонстративное размещение записывающего устройства — часто заставляет свидетелей нервничать, даже если они уверены в своём самообладании.

— Леди Блэквуд, — начал он, — где вы находились сегодня утром между шестью и семью часами?

Диана ответила не сразу. Она смотрела на диктофон, и Хардвику показалось, что она взвешивает каждое слово, прежде чем произнести его.

— Я была в своей спальне. Одна. Я проснулась в пять, как обычно. Выпила чаю — мисс Крофт приносит его ровно в пять пятнадцать. Она всегда приносит его в одно и то же время, с тех пор как я вышла замуж.

Сорок три года. Сорок три года она приносит мне чай, и ни разу не опоздала. Это единственное, что в этом доме работало без сбоев.

— Что вы делали после чая?

— Читала. Я всегда читаю по утрам. Это моя привычка — час тишины перед тем, как дом проснётся. Вчера я читала «Джейн Эйр». Перечитываю в третий раз. Мне кажется, я нахожу в этой книге что-то новое с каждым прочтением. Возможно, потому что сама меняюсь.

— И что же вы находите сейчас?

Диана слабо улыбнулась — впервые за всё время их знакомства. Улыбка была едва заметной, но она изменила её лицо, сделав его моложе и мягче.

— Раньше я думала, что Джейн Эйр — это история о любви. Теперь я понимаю, что это история о достоинстве. О том, как сохранить себя, когда весь мир пытается тебя сломать. Джейн отказывается стать любовницей мистера Рочестера не потому, что не любит его, а потому, что любит себя больше. Это очень важный урок, инспектор. Жаль, что я усвоила его слишком поздно.

Хардвик записал в блокнот: «Диана — достоинство, самосохранение, сожаление». Он чувствовал, что за этими словами кроется нечто большее, чем просто беседа о книге. Эта женщина говорила о себе, но делала это так осторожно, что каждое слово приходилось расшифровывать.

— Вернёмся к утру, — продолжил он. — Вы сказали, что читали. Что-нибудь слышали? Шаги, голоса, шум борьбы?

— В шесть я услышала шаги в коридоре — это был Эдвард. Я узнаю его походку, он слегка приволакивает левую ногу — последствие старой травмы. Он упал с лошади, когда ему было двенадцать, и с тех пор хромает. Я хотела выйти, спросить, куда он идёт в такую рань, но не стала. Эдвард не любит, когда его расспрашивают. Он вообще не любит разговоров.

— Почему?

— Потому что отец научил его, что любое слово может быть использовано против него. Реджинальд был мастером этого. Он мог выслушать человека, а потом, спустя годы, использовать сказанное как оружие. Эдвард научился молчать. Мы все научились. В этом доме слова были опаснее поступков.

— Что было потом?

— В шесть тридцать или около того я снова услышала шаги, на этот раз более лёгкие, женские.

Я подумала, что это Изольда — она ходит быстро и тихо. Или, возможно, мисс Крофт. Я не вышла. Я продолжала читать. А в шесть сорок пять я услышала крик.

— Крик горничной?

— Да. Это был такой крик, который невозможно спутать ни с чем. Крик ужаса. Я выронила книгу и выбежала в коридор. В холле уже была мисс Крофт — она, кажется, прибежала из кухни, — и Генри, который спускался по лестнице. Потом пришёл Эдвард, бледный, как полотно, и Изольда. Мы стояли и смотрели друг на друга, не зная, что делать. Горничная рыдала на ступенях, и мисс Крофт пыталась её успокоить.

— Вы заходили в Комнату призраков?

— Нет. — Диана покачала головой. — Я не могла. Я знала, что там мой муж, и я знала, что он мёртв. Я не хотела видеть его таким. Я не хотела запомнить его таким.

— Каким «таким»?

— Убитым. Беспомощным. — Она замялась, подбирая слова. — Мой муж был тираном, но он был сильным тираном. Видеть его сломленным... это было бы невыносимо. Не потому, что я его любила. Потому, что это разрушило бы последнюю иллюзию — иллюзию того, что он непобедим. А если он непобедим, значит, я не могла ничего сделать. Понимаете?

Хардвик понимал. Эта женщина жила в тени монстра так долго, что сама стала частью его мифологии. Признать его слабость значило бы признать свою собственную неспособность к сопротивлению. А это было слишком больно.

— Леди Блэквуд, — произнёс он, откладывая блокнот и подаваясь вперёд, — я должен задать вам вопрос, который может показаться жестоким. Но я обязан его задать. Ваш муж был убит. Жестоко, в собственном доме, человеком, который знал и код от витрины, и легенду о Сером Лорде, и распорядок поместья. Это кто-то из своих. Вы понимаете это?

Диана не вздрогнула, но её пальцы, лежащие на коленях, чуть сильнее сжали платок.

— Понимаю.

— Тогда вы должны понимать и другое: я обязан проверить каждого, включая вас. И чем больше вы будете уклоняться, тем дольше убийца будет оставаться на свободе. Возможно, в этом самом доме. Возможно, в соседней комнате. Вы хотите, чтобы ваши дети оставались в опасности?

Это был рискованный ход — давить на материнский инстинкт, — но Хардвик чувствовал, что Диана не из тех женщин, которые ломаются под прямым напором. Ей нужен был стимул, чтобы начать говорить. И стимул этот, как он предположил, заключался в детях.

Диана опустила глаза и долго молчала. Часы на каминной полке отсчитали десять ударов, прежде чем она заговорила снова. Молчание было долгим, и Хардвик уже начал думать, что она вообще не ответит.

— Вы правы, инспектор. Я уклоняюсь. Потому что правда... она сложнее, чем вы думаете. Мой муж не был хорошим человеком. Он был жестоким, властным, он годами третировал меня и детей. Но он был моим мужем. И я не знаю, кто его убил. Если бы знала... — Она осеклась и прижала платок к губам.

Хардвик ждал. Он знал, что после такого признания часто следует самое важное.

— Я скажу вам то, что не говорила никому, — продолжила Диана, и её голос стал тише, словно она боялась, что стены подслушивают. — Сегодня утром, около шести тридцати, я спускалась в подвал. Не в часовню — это была ложь, и вы, я полагаю, её распознали. Я спускалась в подвал, где находится старая котельная. Там есть печь. Я сожгла дневник Реджинальда.

— Зачем?

— Потому что он просил меня об этом. За несколько дней до смерти он сказал: «Если со мной что-то случится, сожги мой дневник. Там то, что не должно попасть в чужие руки». Я не спрашивала, что именно. Я привыкла не задавать вопросов. Я просто сделала, как он велел.

— Вы читали дневник перед тем, как сжечь?

— Нет. — Диана подняла глаза, и в них мелькнула тень прежней гордости. — Я никогда не читала его дневников. Я не хотела знать. Я знала достаточно, чтобы жить в страхе. Знать больше — значило бы жить в аду.

Хардвик обдумал её слова. Они звучали правдоподобно, но в них был изъян: если она не читала дневник, то откуда знала, что он опасен? И зачем Реджинальду понадобилось просить жену об уничтожении улик? Он чувствовал угрозу? От кого?

— Ваш муж просил вас сжечь дневник, — медленно проговорил Хардвик. — Это значит, он знал, что ему угрожает опасность. Он говорил вам, от кого именно?

— Нет. Реджинальд никогда не делился со мной своими страхами. Он считал это слабостью. Но в последние недели он был... другим. Более напряжённым. Он стал запираться в библиотеке на целые дни. Он перестал принимать посетителей. Он даже отказался от запланированной поездки в Лондон — а он никогда не отказывался от Лондона.

— Вы знаете, с кем он общался в последние дни?

— Я слышала один телефонный разговор. Это было три дня назад. Он говорил тихо, но я стояла за дверью — не подслушивала, просто оказалась там случайно, — и слышала обрывки фраз. Он сказал: «Нет, я не передумал. Всё остаётся в силе. В шесть утра, Комната призраков». И потом: «Да, я знаю, что она опасна. Но у меня нет выбора».

— «Она»? — переспросил Хардвик. — Он говорил о женщине?

— Да. Я уверена. Он сказал «она». И ещё он упомянул красный шарф. Я не поняла контекста, но фраза была: «Пусть наденет свой красный шарф, если хочет драмы».

Хардвик замер. Красный шарф. Лора всегда носила красный шарф.

— Вы уверены, что он сказал именно это?

— Абсолютно. Я запомнила, потому что это было так странно. При чём здесь шарф?

Хардвик не ответил. Он думал о том, что красный шарф был любимым аксессуаром Лоры. Она носила его почти постоянно — летом, зимой, в дождь и в солнце. Она говорила, что это её талисман. И если Реджинальд упоминал красный шарф в разговоре с кем-то, это могло означать только одно: он говорил о Лоре. Или о ком-то, кто выдавал себя за неё.

— Леди Блэквуд, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, — вы сказали, что видели женщину с красным шарфом накануне убийства. Вы можете описать её подробнее?

Диана задумалась.

— Это было вечером, около десяти. Я выглянула в окно спальни и увидела чёрный автомобиль, припаркованный у чёрного хода. Из него вышла женщина в длинном плаще и с красным шарфом на голове. Она была невысокой, но двигалась уверенно. Я не видела лица — было темно, и свет от фонаря падал так, что она оставалась в тени. Но я заметила, что она прихрамывала. Слегка, почти незаметно, но всё же.

— Прихрамывала?

— Да. На левую ногу. Как будто у неё была старая травма.

Хардвик записал это в блокнот. Лора никогда не хромала. Но Виктория Хейз, её сестра-близнец, могла хромать — он не знал этого наверняка, но это была зацепка.

— Что было потом?

— Она вошла через чёрный ход. Я слышала, как открылась и закрылась дверь. Через час или около того она вышла и уехала. Я не видела, чтобы кто-то её провожал.

— Вы не спросили мужа, кто это был?

— Нет. Я не спрашивала. Я привыкла не задавать вопросы. — Диана горько усмехнулась. — Это было моё проклятие, инспектор. Я не задавала вопросы, даже когда знала, что ответ может уничтожить меня.

В библиотеке снова воцарилась тишина. Хардвик обдумывал услышанное. Картина начинала вырисовываться, но в ней не хватало ключевых деталей. Кто была эта женщина? Зачем она приходила? И как это связано с убийством?

— Леди Блэквуд, — сказал он наконец, — я хочу, чтобы вы вспомнили всё, что знаете о визитах Лоры Хейз. Четыре года назад. Почему она приезжала? С кем говорила? И что случилось потом?

Диана вздрогнула, услышав это имя. Её лицо побледнело ещё больше, и Хардвик заметил, как её пальцы снова сжали платок.

— Лора Хейз, — произнесла она тихо, словно пробуя имя на вкус. — Я помню её. Она была журналисткой. Очень настойчивой. Она приехала без предупреждения и сразу потребовала встречи с моим мужем. Он принял её в этой самой библиотеке. Они говорили несколько часов. Я слышала крики — он кричал, она тоже. Потом она вышла, очень бледная, и уехала. А через несколько дней я прочитала в газетах, что она погибла.

— Вы знали, что она расследовала деятельность фонда?

— Я догадывалась. Реджинальд был вне себя после её визита. Он сказал мне: «Эта журналистка слишком много знает. Она может всё разрушить». Я спросила, что он собирается делать. Он посмотрел на меня так, что мне стало страшно, и сказал: «Ничего. Я ничего не буду делать. Она сама всё разрушит».

— Что он имел в виду?

— Не знаю. Но через три дня она погибла.

Хардвик закрыл блокнот и поднялся. Допрос был окончен, но впереди было ещё много работы. Он знал, что Диана сказала ему не всё — возможно, она и сама не знала всей правды. Но она дала ему зацепки, которые могли привести к разгадке.

— Благодарю вас, леди Блэквуд, — произнёс он, направляясь к двери. — Вы очень помогли. Я попрошу вас оставаться в доме и никуда не уезжать без моего разрешения.

Диана кивнула. Когда Хардвик уже взялся за дверную ручку, она окликнула его:

— Инспектор. Я знаю, что вы думаете. Что я могла убить его. Что у меня были мотивы. И вы правы — мотивы были. Но я не убивала. Я не смогла бы. Не потому, что я добрая или слабая. А потому, что он был мне нужен.

— Нужен? — Хардвик обернулся. — Зачем?

— Чтобы напоминать мне о том, кем я стала, — тихо сказала Диана. — И кем я больше никогда не хочу быть.

Хардвик закрыл дверь и вышел в коридор. Там его уже ждал Патель с папкой в руках. Его лицо было взволнованным.

— Сэр, я запросил информацию по номеру, который вы мне дали. Тот самый, с которого звонили сэру Реджинальду накануне убийства.

— И что?

— Номер зарегистрирован на юридическую фирму в Лондоне. «Хейз и партнёры».

Хардвик застыл. Хейз. Фамилия Лоры.

— Кто владелец?

— Женщина. Имя — Виктория Хейз. Сестра Лоры Хейз. Вашей покойной жены, сэр.

Утренний свет, проникавший сквозь высокие окна галереи, померк в глазах Хардвика. Виктория Хейз. Сестра-близнец, которую он никогда не видел. Женщина, которая поклялась отомстить за смерть Лоры. Женщина, которая была здесь, в Дарквуд-Мэнор, накануне убийства.

— Патель, — сказал он, стараясь сохранять спокойствие, — немедленно найдите мне адрес и телефон Виктории Хейз. И запросите записи камер наблюдения на дорогах вокруг поместья. Все чёрные автомобили за последние сорок восемь часов.

Констебль кивнул и поспешил выполнять приказ. Хардвик остался стоять в галерее, глядя на портреты Блэквудов, которые смотрели на него со стен. Их лица были холодны и непроницаемы, как маски. И он понял, что каждый из них хранит свою тайну, которую ещё предстоит раскрыть.

Глава 3. Анатомия лжи

Генри шёл по коридору быстро, почти бежал, и его шаги гулким эхом отдавались от каменных стен восточного крыла. Хардвик следовал за ним, стараясь не отставать, но одновременно фиксируя каждую деталь пути. Восточное крыло разительно отличалось от парадной части дома. Здесь не было портретов — только голые стены с облупившейся краской, кое-где тронутой плесенью. Лампы горели через одну, и длинный коридор тонул в полумраке, прерываемом редкими островками жёлтого света.

Пахло сыростью, старой штукатуркой и ещё чем-то — каким-то химическим запахом, который Хардвик не сразу распознал. Позже он понял: так пахнет проявитель для фотографий, который используют в тёмных комнатах, или флюс для пайки электроники. Запах работы, запах творчества — или запах одержимости.

Они миновали запертую дверь с табличкой «Гувернантка». Хардвик на мгновение задержался, заметив, что краска на табличке была свежее, чем на остальных. Кто-то недавно обновлял надпись, или, возможно, дверь красили заново. Он потрогал ручку — заперто. Из-под двери тянуло холодом, как будто комнату не отапливали годами.

— Что здесь? — спросил он.

Генри обернулся на ходу.

— Старая комната гувернантки. Ею не пользуются уже много лет. С тех пор, как... — Он осёкся, и на его лице мелькнуло что-то похожее на страх. — С тех пор, как отец сказал, что она проклята.

— Проклята?

— Да. Он говорил, что там является призрак Серого Лорда. Но это ерунда, конечно. Просто комната.

Хардвик не стал спорить, но отметил про себя: запертая комната, легенда о призраке, страх в глазах Генри. Всё это было частью пазла, который ещё предстояло собрать. Он записал в блокнот: «Комната гувернантки — почему заперта? Проверить».

Они поднялись по узкой винтовой лестнице, ступени которой были стёрты до блеска поколениями ног.

Лестница вела в мансарду — когда-то здесь были комнаты для прислуги, но теперь всё пространство занимала студия Генри. Хардвик переступил порог и остановился, оглядываясь.

Студия была миром иным. Если остальной дом дышал прошлым, то здесь царило будущее — или, по крайней мере, настоящее. Стены были обиты звукопоглощающими поролоновыми панелями, которые придавали комнате сходство с внутренностью студии звукозаписи.