Чайная на крыше, или Кот, который не хотел быть начальником

Элла Золина

Чайная на крыше, или Кот, который не хотел быть начальником

Глава 1. Тот самый диванчик, на который нельзя садиться

Я открыла кофейню за час до официального открытия - привычка, выработанная годами. В это время здесь особенно тихо: город ещё не проснулся, а первые посетители появятся не раньше чем через сорок минут. Сорок минут тишины, которые я отвожу себе, чтобы войти в нужное состояние. Состояние «всё под контролем».

Протирала столы, чувствуя под ладонями тепло дерева - старое, но надёжное, оно помнило десятки рук, которые касались его до меня. Поверхность чуть шероховатая, с мелкими царапинами от ключей, от ногтей, от жизни, которая здесь когда-то кипела. Этот стол достался мне вместе с кофейней от прошлых владельцев, и он единственный, кто ни разу меня не подвёл. Не то что некоторые. Я провела пальцем по самой глубокой царапине, представляя, кто и зачем оставил её здесь. Может, кто-то узнал плохие новости. Может, наоборот - хорошие, и не удержал в руках чашку. Мысль дозревала, как груша для компота: уют - это ведь просто товар. Горячий, ароматный, с лёгкой ноткой корицы. Люди охотно его покупают - за деньги, за улыбки, за ощущение, что мир не так уж плох. А я - посредник в этой сделке. Главное - не начать употреблять свой же товар. Ироничная формулировка возникла сама собой, и я даже усмехнулась, но тут же одёрнула себя: смеяться над собственным бизнесом - это уже диагноз, и в отчёт его не впишешь.

Подошла к полке, проверила запасы корицы. Пальцы скользнули по стеклянной банке, крышка открылась с тихим щелчком - звук, который я знаю наизусть, но каждый раз он звучит чуть иначе. Сегодня, например, он показался мне каким-то… вопросительным. Будто банка спрашивала: «Ну что, опять не себе?» Глупость, конечно. Вдохнула аромат - яркий, чуть острый, он сразу разбудил что‑то внутри, будто напомнил: «Ты тоже имеешь право на тепло». Но я тут же одёрнула себя. Право - это роскошь, а у меня график, заказы и отчёт, который нужно сдать до конца недели. Три подписи, семь форм, пятнадцать позиций в накладной. Цифры не спорят, не задают неудобных вопросов, не пахнут корицей. С ними проще.

Взгляд невольно упал на диванчик у окна. Плед в клетку, который я связала сама, лежал аккуратно сложенным, подушка с вышивкой «Счастье - в мелочах» стояла ровно, как на витрине. Когда‑то я вязала этот плед для себя - представляла, как буду сидеть здесь с книгой и чашкой чая, смотреть на дождь или первые снежинки. Выбирала нитки по каталогу три вечера, пересчитывала петли, распускала, перевязывала. Вложила в него что-то, чему сейчас уже трудно подобрать название. Но потом поняла: если сяду - всё, конец. Уют станет не продуктом, а потребностью. А потребности - это расходы, которые не заложены в бюджет. Диванчик стал моим личным «нельзя». И с каждым годом это «нельзя» обрастало такими привычными, такими удобными доводами, что я почти перестала замечать его присутствие. Почти.

На кухне зашумела кофемашина. Я налила себе эспрессо - маленький, крепкий, как укол бодрости. Выпила стоя за стойкой, не отходя от рабочей зоны, глядя в окно на пустую улицу. Вкус - горький, быстрый, без удовольствия. Просто доза кофеина, чтобы запустить механизм дня. Интересно, когда я в последний раз пила кофе сидя? Не вспомнила. Наверное, это тот случай, когда отсутствие воспоминаний - уже диагноз. Ритуал самоотречения: я даю уют другим, но не себе. Логика простая, как рецепт растворимого кофе: если начну получать удовольствие - потеряю контроль. А контроль - это единственное, что держит меня на плаву. Или мне так кажется. Разница, как я начала подозревать, не такая уж большая.

Дверь тихонько звякнула - колокольчик, который я повесила в первый же месяц и с тех пор ни разу не пожалела. Вошёл Борис Петрович. Постоянный клиент, аудитор по профессии, человек с лицом, которое будто постоянно пересчитывает дебет и кредит. Я знаю, что он приходит ровно в это время по вторникам и четвергам, что заказывает всегда одно и то же - капучино без сахара, но с корицей, - и что ему нравится сидеть у дальней стены, спиной к окну. Люблю таких клиентов. Они предсказуемы, а предсказуемость в моём деле - это отсутствие сюрпризов. А отсутствие сюрпризов - это спокойствие. Цепочка железобетонная.

- Опять пробки, - вздохнул он, снимая пальто и вешая его на крючок, который, как я заметила, он всегда выбирает третий слева. - Час стоял на мосту, а всё из‑за какого‑то чудака, который решил, что его машина - это парусник. Представляете? Вылез прямо на встречную, развернулся посреди полосы, стоит, руками машет. Говорит, навигатор велел. Навигатор!

Я кивнула, поставила перед ним чашку капучино и улыбнулась - профессионально, ровно настолько, чтобы он почувствовал: здесь его понимают. Не слишком широко, не слишком тепло. Дозированно. Как корицу в его же чашку.

- Ужас, - сказала я, придав голосу ровно ту долю сочувствия, которая не обязывает к продолжению разговора. - Но зато теперь Вы здесь. И кофе горячий.

Он отхлебнул, расслабился на мгновение - даже плечи опустились, и я увидела, как напряжение выходит из него вместе с паром от чашки. В такие моменты я понимаю, зачем вообще всё это. Не ради денег. Ради вот этого вот - когда человек за моей стойкой на секунду перестаёт быть аудитором, начальником отдела, отцом двоих детей и должником по ипотеке, а становится просто Борисом Петровичем, который пьёт капучино и смотрит в окно.

- Да, ваш кофе - это как акт о списании убытков: сразу легче становится, - изрёк он, и в его голосе впервые за утро прозвучало что-то похожее на удовлетворение.

Я усмехнулась про себя. Вот он, мой парадокс: я даю Борису Петровичу то, чего не даю себе. Внимание, тепло, ощущение, что кто‑то рядом. Он уходит чуть бодрее, а я остаюсь - с пустой чашкой и мыслью, что счастье, оказывается, можно продавать порциями. Главное - не попробовать его самому. По крайней мере, пока.

Борис Петрович допил капучино, аккуратно поставил чашку на блюдце, вытер губы салфеткой и посмотрел на диванчик у окна.

- А знаете, - сказал он, задумчиво крутя в руках чек, - я всё думаю: почему Вы никогда там не сидите? Хорошее же место. Свет падает правильно, улица видна, никто не мешает. Я бы на Вашем месте там и завтракал, и книги читал, и…

- Рабочее место за стойкой, - перебила я, может быть, слишком быстро. - Нельзя расслабляться в присутствии клиентов.

- Да кто ж Вас там увидит-то? - он махнул рукой в сторону диванчика. - Угол глухой, от входа не видно. Только если специально заглядывать. А кто заглядывать-то будет? Я, что ли? Мне ваши бухгалтерские отчёты интереснее.

Он сказал это без всякой задней мысли - просто заметил, просто поделился наблюдением. Как аудитор, который привык фиксировать нестыковки. А я вдруг почувствовала себя так, будто меня застукали за чем-то постыдным. Будто этот диванчик - не мой выбор, а мой провал. И то, что Борис Петрович заметил его случайно, между делом, делало ситуацию только хуже.

- Я подумаю, - сказала я, возвращая лицу привычное выражение вежливого спокойствия. - Спасибо за совет.

Он кивнул, надел пальто и вышел, оставив после себя запах капучино и ощущение лёгкой, почти невесомой неловкости. Я посмотрела на часы. До открытия - двадцать минут. Двадцать минут, которые я могла бы провести сидя. С книгой. С чашкой. Или просто так.

Я снова взглянула на диванчик, и вдруг мне почудилось, что подушка с вышивкой слегка сдвинулась - будто кто-то невидимый только что встал с неё, не решившись остаться. Край пледа свесился на пол, хотя я точно помнила, что утром укладывала его ровно. Но это, конечно, просто игра света и усталости: утро в городе всегда рисует лишние тени, а моя привычка недосыпать - лишние мысли. Я поправила плед, вернула подушку на место и решила больше на диванчик не смотреть. По крайней мере, сегодня.

Тогда я ещё не знала, что совсем скоро мне придётся пересмотреть своё отношение к неучтённым статьям расходов. И что диванчик, на который я себе запрещала садиться, окажется самым безопасным местом во всём городе - по сравнению с тем, куда меня занесёт. А ещё я не знала, что Борис Петрович, сам того не ведая, только что сделал для меня больше, чем любой мудрый наставник с горы: он указал на трещину в моём «всё под контролем». А в такие трещины, как известно, просачивается всё самое интересное.

Глава 2. Как правильно не замечать собственную жизнь

Тихий час в кофейне - это как пауза между вдохом и выдохом. Посетители разошлись, оставив после себя пустые чашки и лёгкое эхо разговоров. Я осталась одна - в окружении знакомых звуков: тихое шипение кофемашины, отдалённый звон чашек где‑то в глубине кухни, будто кто‑то перебирает ноты ненастроенного музыкального инструмента. Если прислушаться, можно даже услышать, как оседает пена в молочнике - звук, который ничего не значит, но без которого день кажется ненастоящим.

Запахи привычно окутывают меня: яркий аромат корицы, глубокий, чуть горьковатый запах свежемолотого кофе, тёплые ноты выпечки - всё это сливается в знакомый коктейль, который я уже почти не чувствую. Он стал частью воздуха, частью меня, частью рутины. Как расписание поставок, как сроки оплаты счетов, как привычка не замечать собственную жизнь. Я даже не уверена, что этот запах всё ещё пахнет. Для моего носа он давно превратился в тишину.

Я машинально листаю телефон - проверить сообщения, сверить цифры в приложении для бухгалтерии. Пальцы скользят по экрану, пока не натыкаются на старую фотографию. Двенадцать лет назад. Тот самый день. Рюкзак стоит у двери, а я стою рядом, в лёгкой куртке. На заднем плане - море. Не настоящее, конечно, а всего лишь репродукция на стене съемной квартиры, но тогда оно казалось мне границей между «здесь» и «там», между рутиной и… чем‑то, что я даже назвать боялась.

На три секунды я позволяю себе вспомнить.

Запах соли и йода, который будто въелся в кожу. Ветер, треплющий волосы. Ощущение, будто мир вдруг стал шире, чем обычно, будто он шепчет: «Ну же, сделай шаг». Тогда я не сделала. Рассчитала риски, сложила плюсы и минусы, как бухгалтер - дебет с кредитом, и решила, что стабильность надёжнее мечты. Я села на тот самый рюкзак и спокойно, с холодной головой, объяснила себе, почему это разумно. Я даже гордилась собой тогда. Какая же я взрослая. Какая рациональная.

А потом был Андрей. Мы прожили вместе пять лет - ровно столько, сколько я откладывала мечту на потом. Он был хорошим человеком. Надёжным. Предсказуемым. Мы не ссорились, не выясняли отношения, не кидали тарелки в стену. Мы просто… остыли. Как чай, который забыли выпить. Однажды утром он сказал: «Я, кажется, тебе больше не нужен». И я не стала спорить. Потому что он был прав. Ему нужна была женщина, которая умеет быть счастливой. А я умела только делать вид, что мне ничего не нужно.

Фотография исчезает с экрана одним движением пальца - так же легко, как и появилась. Вместо неё открываю приложение с бухгалтерией. Цифры выстраиваются в ровные колонки, формулы складываются в логичные цепочки. Всё понятно, всё предсказуемо. Мечты - это риск, а риск не вписывается в мой бюджет. В моём бюджете нет статьи расходов на океан, на спонтанность, на «а вдруг получится». Есть статья на аренду, на кофейные зерна, на налоги. На себя - пустая графа.

«Я же не запрещаю себе мечтать, - думаю с горькой иронией, которую сама от себя уже не прячу. - Я просто откладываю это на потом. Вот только потом никогда не наступает. Оно, знаете ли, всегда занято. У него график плотнее моего».

Чтобы окончательно заглушить воспоминание, иду к кофемолке. Перемалываю зёрна вручную - хотя можно было бы взять готовый молотый. Но мне нужно это действие: ощущение тяжести в руках, ритмичное движение, запах кофе, который становится всё ярче, всё настойчивее. Он заполняет пространство, вытесняет запах соли, который, кажется, до сих пор где‑то внутри меня. Я кручу ручку с таким усердием, будто от этого зависит моя жизнь. Или, по крайней мере, моё душевное равновесие.

Мысль дозревает, как пережаренный кофе: если я позволю себе вспомнить вкус свободы, то придётся признать, что я выбрала не то. А это слишком дорого. Стоимость признания собственной ошибки - это не те цифры, которые я могу внести в расходную накладную. Это та цена, которую платишь каждый день, маленькими порциями, не замечая, как пустеет счёт.

Возвращаюсь к стойке, раскладываю кофе по банкам. Руки двигаются привычно, машинально, но внутри что‑то остаётся незакрытым - будто трещина в чашке, которую ещё не заметили. Трещина, которая пока не течёт, но уже есть. И самое обидное, что я её не просто вижу - я её слышу. То тихое «дзынь», которое невозможно заглушить, если прислушаться.

«Знаешь, в чём проблема, Марина? - спрашиваю я себя, ставя последнюю банку на полку. - Ты так хорошо научилась не замечать свою жизнь, что теперь не можешь её найти, даже если захочешь. А захочешь ли? Вот в чём вопрос».

Я застываю на секунду, глядя на своё отражение в зеркальной панели кофемашины. Женщина с пучком на затылке, в тёмной футболке, с лицом, которое выражает ровно столько, сколько нужно для разговора с клиентом. Ничего лишнего. Никаких признаков того, что внутри кто‑то есть. Профессиональная маска, которая давно приросла к лицу.

И в этот момент дверь тихонько звякает.

Я поднимаю глаза - на пороге стоит кот. Не обычный уличный бродяга, которых в нашем районе хватает. Этот смотрит так, будто я должна его узнать. Или будто он знает меня - что, согласитесь, для первого визита несколько настораживает. Серый, с тёмными полосами, будто его наскоро заштриховали карандашом. Уши насторожены, хвост спокоен, а взгляд - тяжёлый, осмысленный, с лёгким прищуром существа, которое за свою жизнь повидало столько человеческой глупости, что её хватило бы на диссертацию.

Он смотрит на меня так, будто понимает, что моя система подавления вот-вот даст сбой. И, что хуже всего, будто именно этого и ждёт.

- Чудесно, - говорю я вслух, потому что в тишине даже с котом разговаривать легче, чем с собственными мыслями. - Только говорящего кота мне не хватало для полного счастья. Или, может, он не говорящий? Пока не попробуешь - не узнаешь.

Кот не отвечает. Он просто делает шаг внутрь, потом другой. Лапы ступают по паркету беззвучно, но с достоинством, которого у обычных уличных котов не бывает. Он обводит взглядом помещение - медленно, методично, как ревизор, который проверяет, всё ли на месте. Останавливается на полках с кофе, на стойке, на диванчике у окна. И я ловлю себя на мысли, что в его глазах мелькает что‑то вроде одобрения. Или, наоборот, снисходительности - с этими существами никогда не поймёшь.

Кот направляется к диванчику. Не спрашивая разрешения, запрыгивает на подушку с вышивкой «Счастье - в мелочах». Устраивается, поджав лапы, и смотрит на меня с выражением, которое можно прочитать как «Ну что, продолжим делать вид, что ничего не происходит?».

- Диванчик, между прочим, для клиентов, - говорю я без особой надежды на послушание.

Кот медленно моргает. Это у них знак доверия. Или презрения. Честно говоря, я никогда не разбиралась в кошачьем, а сейчас мне кажется, что разница не принципиальна.

Я выдыхаю. Кажется, привычный порядок даст трещину раньше, чем я рассчитывала. И, судя по тому, как уверенно этот полосатый ревизор устроился на моём любимом диванчике, трещина пойдёт не по посуде, а по фундаменту.

Кот зевнул. Я вздохнула. Тихий час закончился. Начиналось что‑то другое.

Глава 3. Дефектная партия, или Чайник, который видел слишком много

Утро началось с того, что кот всё ещё сидел на диванчике у окна. Я закрывала кофейню в полночь. Он не ушёл. Я решила не выгонять - у него был такой вид, будто он здесь прописан, а я, соответственно, временная жиличка.

Я сделала вид, что не замечаю его. Это оказалось сложнее, чем я предполагала. Во-первых, потому что он устроился с таким видом, будто арендовал это место на долгосрочной основе и собирается требовать у меня акт приёма - передачи. Во-вторых, потому что его присутствие меняло «что-то» в кофейне - неосязаемое, но физически ощутимое. Воздух стал плотнее, тени в углах казались гуще, а запах корицы, который я знаю наизусть, вдруг отдавал чем-то чужим, морским, йодистым. Я трижды проверила банки с пряностями, но они были в порядке. Проблема была не в них.

Кот зевнул. Я отвернулась.

В конце концов, он просто кот. Обыкновенный бездомный кот, который забрёл погреться. Ничего необычного. Я двинулась по привычному маршруту: протереть стойку, проверить запасы, запустить кофемашину. Ритмичное шипение, запах свежемолотого кофе - всё это должно было вернуть меня в зону комфорта, где нет необъяснимых явлений и животных, которые смотрят на тебя с выражением, свойственным скорее экзаменаторам, чем представителям семейства кошачьих.

Но что-то было не так.

Воздух казался гуще, чем обычно. Тени в углах кофейни будто чуть подрагивали, как будто пытались вырваться из привычных очертаний. Я тряхнула головой. Усталость, только и всего. Пора взять выходной. Если бы я могла себе это позволить. Я посмотрела на кота - он всё так же сидел на пледе, сложив лапы, и смотрел на меня с терпением существа, которое может ждать годами. Я выдержала его взгляд ровно три секунды и отвела глаза. Это была ошибка. Теперь он знал, что я его боюсь.

«Не боюсь, - поправила я себя, - просто не люблю, когда за мной следят. Особенно существа, у которых, по идее, нет для этого никаких причин».

Дверь звякнула, и вошёл Борис Петрович. Вид у него был ещё более уставший, чем обычно: под глазами тёмные круги, плечи опущены, будто на них лежал груз всех балансовых отчётов мира. Он снял пальто - на этот раз не глядя, повесил на первый попавшийся крючок - третий слева, как всегда, но без обычной церемонности. Сегодня он не был Борисом Петровичем, аудитором с тридцатилетним стажем. Он был просто человеком, который не выспался и у которого завис внутренний компьютер.

- Доброе утро, - сказала я, ставя перед ним чашку капучино. - Выглядите так, будто ночь была длинной.

- И не говорите, - он потёр переносицу. – Опять бессонница одолела.

- Ужас, - сказала я привычно. - Но теперь Вы здесь. И кофе горячий.

Он поднёс чашку к губам, замер. Я видела, как его пальцы - те самые, которые привыкли перебирать цифры в отчётах - слегка дрогнули. Он медленно опустил чашку и уставился в неё так, словно там обнаружилась налоговая задолженность за последние пять лет.

- Что это? - прошептал он.

Я заглянула в чашку через стойку. На блестящей фарфоровой стенке отчётливо проступило отражение - но не Бориса Петровича в строгом костюме, с залысинами и очками для чтения. Там был другой человек. Мужчина лет сорока, в свободной рубашке, перепачканной краской - синей, жёлтой, зелёной, цвета смешались на локтях в радужное пятно. В руках у него был мольберт. Он улыбался. Не той вежливой улыбкой, которой улыбаются коллегам в бухгалтерии, а настоящей - широкой, беззащитной, счастливой. Ветер трепал его волосы, а за спиной виднелись холмы с буйной зеленью и небо, в котором облака складывались в такие формы, какие бывают только в детстве или на картинах, которые не стыдно повесить на стену.

Я узнала в этом отражении того, кем Борис Петрович мог бы стать. Или, может быть, когда-то был. До того как стал аудитором. До того как научился считать чужие ошибки.

- Брак фарфора, - выпалила я. - Или усталость. Вы, наверное, не выспались.

Борис Петрович открыл рот, закрыл, потом кивнул. Его лицо снова стало лицом аудитора - спокойным, ровным, профессиональным. Но я видела, как его пальцы всё ещё дрожат.

- Да, конечно, - сказал он, и голос его звучал так, будто он сам себя уговаривал. - Просто… показалось. Наверное, пора менять очки.

Он сделал глоток. Чашка опустела быстрее обычного. Он поставил её на блюдце, аккуратно, ровно, так, что ручка смотрела строго на юг. Оплатил, надел пальто - уже собранно, по-деловому. У двери задержался на секунду, оглянулся на диванчик. На кота. Потом на меня.

- Марина, - сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, чего я раньше не слышала. Не просьба. Не вопрос. Что-то вроде… надежды. - А Вы когда-нибудь думали, что могли бы делать что-то другое? Не это. Ну, знаете. Кофе, столы, чашки…

Я хотела сказать что-то ироничное, что-то про «это моя судьба» или «кому-то же надо». Но слова застряли. Потому что в этот момент я смотрела на Бориса Петровича и видела не аудитора, а того парня с мольбертом. И мне стало страшно. Не за него. За себя.

- Думала, - сказала я наконец. - Но это было давно.

Он кивнул, будто услышал именно то, что ожидал, и вышел. Дверь за ним закрылась. Тишина в кофейне стала вдруг такой плотной, что я слышала, как оседает пена в молочнике.

Я осталась одна. И кот.

Я подошла к чашке, которую забрала у Бориса Петровича. Перевернула её, посмотрела в гладкую поверхность. Ничего. Просто белый фарфор, капля молока на ободке, микротрещина на ручке - та самая, из-за которой я хотела списать эту чашку месяц назад, но всё руки не доходили.

Я поставила чашку на стойку, взяла другую - из той же партии, той же формы, с тем же рисунком. Налила себе эспрессо. Поднесла к губам.

И увидела море.

То самое море с фотографии двенадцатилетней давности. Волны разбивались о берег - я «слышала» их, низкий гулкий шум, который не спутаешь ни с чем. Чайки кружили над водой, их крики были такими отчётливыми, что я невольно оглянулась на окно - нет, город за стеклом оставался городом, серым, осенним, с моросящим дождём. Но в чашке было лето. Воздух в ней пах солью и йодом - запах ударил в нос с такой силой, что у меня защипало в глазах. Я почувствовала, как ветер треплет мои волосы - не те, что собраны в пучок, а другие, длинные, свободные, какими они были двенадцать лет назад. Я почувствовала, как песок хрустит на зубах - хотя я не ела песок даже в детстве, но запах был настолько реальным, что тело поверило в него раньше, чем мозг успел выдать команду «это галлюцинация».

Рука дрогнула. Чашка чуть не выскользнула - я успела перехватить её за край, обжигая пальцы. Горячий кофе плеснул на стойку, растекаясь тёмной лужей. Я поставила чашку на стол так резко, что она звякнула, и отступила на шаг.

Дыхание сбилось. Пальцы горели. В носу до сих пор стоял запах соли.

«Оптическая иллюзия, - подумала я, хотя знала, что это не так. - Усталость. Пора менять поставщика фарфора. Или начать завтракать по утрам. Это точно полезнее, чем галлюцинации».

Я посмотрела на чашку. В ней по-прежнему плескался кофе, и на стенках ничего не было. Ни моря, ни чаек, ни ветра. Только пенка на кофе , которая медленно оседала, превращаясь в коричневое пятно.

Я перевела взгляд на диванчик.

Кот смотрел на меня. И выражение его глаз было таким, что у меня не осталось сомнений: он всё видел. Он знал, что случилось. И более того - он знал, что случится дальше. Он смотрел на меня с терпением учителя, который ждёт, когда ученик наконец задаст правильный вопрос.

Я не задала. Я сделала то, что умею лучше всего - я занялась делом.

Взяла тряпку, вытерла кофе со стойки. Переставила чашки, проверила запасы, перемолола свежие зёрна. Руки двигались привычно, машинально, а в голове крутилась одна и та же мысль, зацикленная, как сломавшаяся пластинка: «Этого не было. Этого не было. Этого не было».

Но это было.

Я чувствовала запах соли ещё полчаса. Он въелся в ноздри, в кожу, в память. Он был таким же настойчивым, как запах кофе по утрам, и таким же чужим для этой кофейни. Я открыла окно, чтобы проветрить, но ветер с улицы принёс только запах мокрого асфальта и прелых листьев. А соль осталась. Она была внутри.

Кот не двигался. Он сидел на диванчике, поджав лапы, и наблюдал за мной с выражением, которое можно было расшифровать только одним способом: «Я же говорил».

- Ты здесь при чём? - спросила я вслух, хотя разговор с котом - это, пожалуй, первый признак того, что пора брать отпуск. Или обращаться к специалисту.

Кот медленно моргнул. Два раза. Я не знаю, что это значит по-кошачьи, но в контексте сегодняшнего утра мне показалось, что это означает: «Всё при чём».

Я вздохнула.

Реальность дала трещину, и это, по-видимому, только начало. Трещина была маленькой - размером с чашку, с глоток, с один короткий миг между «я контролирую свою жизнь» и «я понятия не имею, что происходит». Но она была. И запах соли в моей кофейне был её самым убедительным доказательством.

Я прекрасно понимала, что это был не брак фарфора. Что чашки, которые я закупила у проверенного поставщика, не имели к этому никакого отношения. И что кот на диванчике - это не просто кот, а нечто гораздо более сложное, с удостоверением и, как выяснится очень скоро, правом выписывать мне предписания.