Ведьма из Старых Ключей

Она не дышала.

Сорочка, только что хлеставшая по воздуху, обвисла мокрыми складками. Глаза — красные, кипящие — смотрели прямо сквозь них, в никуда, не моргая. Лицо застыло в той самой гримасе — язык высунут, рот перекошен. Но она не шевелилась.

Секунда.

Вторая.

Только ветер. Лёгкий, холодный, скользящий по голой коже. Где-то скрипнуло дерево — сухо, протяжно, будто старый сустав, который давно не смазывали.

Димыч слышал собственное сердце. Тяжёлое, загнанное. Оно билось где-то в горле, в висках, в глазных яблоках — глухими, слишком громкими толчками.

Бум-бум бум-бум

Лёшка рядом дышал — рвано, со свистом. Воздух входил и выходил с мокрым, хлюпающим звуком.

Скрипнуло ещё одно дерево. Где-то слева, у дороги.

Тишина стала плотной, как желе. Димыч чувствовал её на языке — горьковатую, с металлическим привкусом.

Он смотрел на неё. Она не двигалась. Ни ресница не дрогнет. Ни палец. Ни складка на сорочке не колыхнётся.

Что это? Что за херня?

Димыч перевёл дыхание, пытаясь успокоить сердце. И вдруг краем глаза — на земле, в полосе лунного света, метрах в двух перед её босыми ступнями — что-то блеснуло. Маленькое, тёмное, знакомое.

Крестик.

Его крестик. Точнее его бабушки, медный, затёртый. Он лежал на пыльной дороге, и Димка готов был поклясться — от него всё ещё шёл пар. Тонкий, едва заметный в холодном воздухе, как от камня, который только что вынули из кипятка. Будто металл остывал после невидимого огня, будто секунду назад он был раскалён докрасна.

Она стояла прямо перед ним. И не переступала.

— Лёха — выдохнул Димыч, не узнавая свой голос. — Чего это она

— Лёха — выдохнул Димыч, не узнавая свой голос. — Чего это она

Лёха мотнул головой. Мелко, быстро. Глаза не отрывались от фигуры.

— Не знаю — прохрипел он. — Не знаю, блин...

Бум-бум бум-бум

Димыч переступил с ноги на ногу. Под подошвой зашелестела пожухлая трава. Лёшка от неожиданности сглотнул и поперхнувшись откашлялся. Звук показался оглушительным, неестественно громким.

Она не шелохнулась.

— Может срежем? — выдохнул Лёха, едва шевеля губами. — Через кладбище?

Старое кладбище лежало в стороне — полоска чёрной, голой земли за кривым рядком замшелых плит. Говорили, оно было здесь ещё до того, как кто-то вбил первый колышек на месте Старых Ключей. Наследие старого села, от которого не осталось и следа.

Сейчас оно смотрело на них чёрными провалами между крестами. И Димычу показалось, что оттуда тянет тем же запахом — сырой землёй, гнилью, формалином. Но самый короткий путь домой вёл именно через него.

Димыч тоже сглотнул. Во рту было сухо, как будто он жевал вату. Кивнул.

— Давай. Только тихо.

Они сделали шаг в сторону — медленно, стараясь ступать беззвучно. Ещё шаг. Димыч боковым зрением следил за ней, готовый рвануть в любой момент.

Она не двигалась.

Третья секунда. Четвёртая. Дерево скрипнуло снова — и Димыч краем уха уловил, как в тишине скрип прозвучал ритмично. Как будто кто-то раскачивался на ветке в такт чему-то. Или не на ветке.

Бум-бум. Бум-бум.

Они сделали ещё шаг. Потом ещё.

— Нормально, — выдохнул Лёха, чуть громче. — Нормально, отходим

Димыч перевёл дыхание. Краем глаза — туда, где скрипело дерево.

Ветка качнулась. Сильнее. И намного медленнее ветра.

Он не успел дёрнуться. Не успел крикнуть. С ветки — бесшумно, тяжело — спрыгнуло что-то. Мокро шлёпнулось на землю, распласталось на миг, как тряпка, и поползло. Не к ним.

К ней.

Димыч смотрел, как серая, лоснящаяся туша перебирает длинными, тонкими лапами, волоча брюхо по сухой траве, — быстро, деловито, будто выполняя приказ, который отдали давно, а он только сейчас дошёл. Оно подползло к её босой ступне, замерло на секунду — и ткнулось мордой в щиколотку. Прижалось.

И тут она моргнула.

Оба замерли.

Глаза женщины — красные, живые, горящие — медленно, с маслянистым блеском, повернулись в их сторону. Не голова. Не тело. Только глаза внутри черепной коробки, которая оставалась неподвижной.

Она смотрела на них. Молча.

Потом, медленно, очень медленно — как испорченный механизм — её голова начала поворачиваться. Позвонок за позвонком. Хруст сухой, дробный, отчётливый в тишине. Будто вся смазка в ней кончилась пока она бежала.

И когда она посмотрела прямо на них, губы её растянулись. В ту же улыбку. Слишком широкую. Слишком довольную.

— Куда же вы? — спросила она почти ласково. Голос — тёплый, участливый, как у медсестры, которая говорит, что от укола будет «чуть-чуть больно». — Мы же не доиграли.

9

Она опустила ногу. И побежала.

Снова.

Быстрее, чем раньше.

Шлёпанье босых ступней, хлюпанье, хруст — и смех, высокий, заливистый, срывающийся то ли на плач, то ли на кашель.

— Дого-ню! Дого-ню! Догоню-догоню-догоню-догоню!

Димыч рванул, не глядя. Ноги понесли его через поле, по кочкам, по рытвинам, по чему-то мягкому, чавкающему под подошвами. В голове было пусто — только одна команда, отдающаяся где-то в спинном мозгу: беги беги беги беги беги.

Лёшка бежал рядом. Тяжело дыша. За спиной — смех, шаги, дыхание, влажное, горячее, у самого затылка.

— Сейчас — прошелестело почти у уха. — Сейчас. Сейчассейчассейчас

Она была рядом. Рука — длинная, костлявая, с ободранной кожей — метнулась вперёд. Пальцы, похожие на ссохшиеся корни, коснулись затылка Лёхи. Не схватили. Просто провели. Легко. Почти нежно.

Лёха дёрнулся всем телом, будто его ударило током. Из горла вырвался звук — не крик, не стон. Свист. Хриплый, рвущийся, похожий на то, как выходит воздух из пробитой шины.

Она провела языком по губам, собирая чужой звук с воздуха, медленно, смакуя.

— Тёплый, — сказала она ему. — Очень тёплый

Она облизнулась ещё раз, и с языка упало несколько белых личинок. Они плюхнулись на грязь и тут же забились, ища, куда бы зарыться.

— Мягкий.

Лёха рванул ещё быстрее. Димыч бежал немного в стороне. Кладбище было уже близко. Тёмные, ломанные силуэты крестов на кладбище, торчащие, как ряды ржавых гвоздей.

— Быстрее! — крикнул Димыч, вспомнив про крестик и стоящую перед ним неподвижно ведьму, — на кладбище! Там церковь! Она сдержит.

Они влетели в раскрытые ворота погоста и побежали прямо к церквушке, что стояла в центре.

И вдруг шаги опять стихли.

Димыч пробежал ещё метров двадцать, прежде чем мозг догнал, что за спиной стало пусто. Он остановился резко, почти рухнув, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на землю. Лёшка врезался в него сзади, оба рухнули на колени, сбивая кожу до крови.

Тишина.

Только сердце бьётся в висках — глухо, слишком громко, как барабан в бетонной пустой комнате. Только лёгкие свистят, задыхаясь в собственном жаре.

Димыч поднял голову. Прислушался.

Ничего.

Он медленно обернулся. Она стояла у калитки кладбища. Не переступала. Не пыталась войти. Просто стояла — босая, в своей светлой, мокрой сорочке.

И смотрела на них.

Потом, не отрывая взгляда, она сделала шаг назад. Второй. Остановилась.

И театрально — нелепо, слишком широко, как клоун в конце номера, — поклонилась. Руки развела в стороны, голова опустилась почти до колен, спина выгнулась дугой. Сорочка взлетела, открывая синеватые, костлявые ноги.

Поклон длился несколько секунд. Потом она выпрямилась — медленно, позвонок за позвонком.

Лицо её расплылось в улыбке. Не злой. Не угрожающей. А такой, какой улыбается артистка после удачного выступления, когда зал аплодирует, а она уже знает — будет бис.

— Что так кисло? — спросила она, наклоняя голову набок. — Такое представление и без аплодисментов? Ну ладно.

Она сделала шаг вперёд — к калитке. Замерла. Подняла правую ногу, поставила её над невидимой линией — и не опустила. Пальцы — все шесть — медленно шевелились в воздухе, царапая пустоту, и там, где их воображаемые кончики касались невидимой границы, воздух чуть густел, как от жары над плитой.

Она опустила ногу. Шагнула назад.

— Красиво бегаете, — протянула она напевно, смакуя каждое слово. — Ничего. Я подожду.

Она помолчала, склонив голову к плечу так, что что-то хрустнуло в шее.

— Не прощаемся. Я приду посмотреть, как вы спите дома.

Она облизнулась — медленно, не отрывая от них взгляда. Язык скользнул по губам.

— Я подожду, — сказала она просто, обыденно, как будто говорила о походе в магазин.

Повернулась — и снова поклонилась. Уже спиной. Прогнулась назад, заглянула им между ног снизу вверх — глаза красные, щёки потрескавшиеся, язык наружу. Издала короткое, хихикающее «уии!» — и выпрямилась.

И, не оборачиваясь, пошла обратно, в сторону чёрного поля. Сорочка волочилась по земле, заметая след, но там, где проходили её ступни, земля чуть поднималась и опадала, будто дышала.

10

Димыч смотрел ей вслед. В голове была пустота. Ни одной оформленной мысли. Только белый, шумящий фон, как помехи в старом телевизоре на мёртвом канале. Лёха тряс его за плечо, что-то говорил, повторял его имя. Димыч слышал звуки — обрывки, глухие, как через воду, — но не мог собрать их в слова.

Он стоял на коленях, глядя туда, где темнота сомкнулась за её спиной, и мелко, беспрерывно дрожал. Дрожь шла не сверху вниз, а изнутри наружу — из костного мозга к коже.

Лёха подхватил его под мышки, потащил к церковной сторожке. Они забились в узкий, чёрный угол между стеной и поленницей. Лёха обхватил его руками, прижал к себе, чувствуя, как тот дрожит. Димыч уткнулся лицом в его плечо. И застыл.

Он чувствовал собственное тело — и не узнавал его. Оно было чужим мешком, набитым дрожью и холодом. Кожа на лице горела там, где её коснулся влажный, мёртвый выдох женщины. Зуд стал нестерпимым. Димыч, не понимая, что делает, изо всех сил тёр лицо рукавом, ногтями, кое-где цепляя кожу до крови.

У Лёшки пальцы, сжимавшие плечо Димки, дрожали крупной, неуправляемой дрожью. Он пару раз попытался что-то сказать — из горла выходил только сиплый, влажный, сдавленный звук, будто в гортани сидит что-то чужое и тяжёлое.

Глаза у обоих оставались открытыми. Они смотрели в темноту — но почти ничего не различали. Темнота смотрела в ответ.

Внутри у каждого было пусто и холодно — как в старом, заброшенном колодце, из которого вычерпали последнюю воду. Но на дне этого колодца что-то шевелилось. Тихо, едва заметно, но очень настойчиво.

И только голос шелестел где-то в глубине сознания: «Я подожду»

Утром их нашёл сторож Ильич.

Они сидели, сцепившись, в том же углу, куда забились ночью. Плечо к плечу, как сросшиеся корнями деревья. Пальцы вцепились друг в друга так, что костяшки побелели ещё ночью, да так и застыли. Глаза были открыты. Слишком широко. Сухие. Веки не моргали.

Волосы были белые. Совсем. До корней. Не седые — именно белые, как выбеленные хлоркой. На плечах, на вороте курток лежали выпавшие пряди.

Ильич наклонился ближе и увидел: у обоих на лице, на шее, на руках — маленькие, круглые, чёткие синяки — как отпечатки пальцев чьей-то тонкой, длинной руки. В некоторых местах кожа была чуть прорвана.

На шее Лёшки, чуть ниже затылка, темнело влажное пятно. По краям — мелкие белые точки. Ильич прищурился, наклонился ближе — и отдёрнул руку, будто обжёгся.

Точки шевелились.

Он машинально перекрестился, отступил, развернулся и побежал к телефону.

Поле за кладбищем было пусто. Никаких фигур в сорочках. Только на чёрной, выжженной земле темнел свежий след босой ступни. След шёл от поля — в сторону деревни. К домам.

След был шестипалым. Каждый палец отпечатался отчётливо. И в каждом отпечатке поблёскивала маслянистая, тёмная слизь, в которой копошилось что-то белое, тонкое, извивающееся.

И то ли от ветра, то ли само по себе шорохом шептало:

— Я подожду