Белый регистр. Книга 3. Правила Чёрного Дракона

— Держать — это не кричать, — сказала Марина, будто напоминая правило. — Держать — это не пустить внутрь.

Алина кивнула. Хотелось пошутить, отвести разговор, спрятаться в привычное. Не вышло: под мостом шутки звучали бы как ложь.

Лиза включила рацию на приём — без передачи. Слабый шорох поднялся, потом упал. Тишина была плотная, как вата.

— На счёт три, — сказала Аянга и положила ткань на цилиндр так, чтобы не закрыть тонкую щель.

Максим стоял рядом с Алиной, но не касался. Его присутствие было как второй поручень: не держит, пока не упадёшь.

— Не тяни звук вверх, — тихо сказал он Алине. — Не делай из этого песню.

Подтекст был понятен: песня — это имя. Имя — крючок.

Алина прижала камень к основанию ладони, как учили когда-то держать чужую температуру, чтобы не обжечься. Соль под ботинком хрустнула едва слышно.

— Раз, — сказала Аянга.

У Алины пересохло в горле, голосовые связки напряглись. Не «я», не «мне» — тело само подготовилось, как перед резким окриком… только сейчас крик был запрещён.

— Два.

Алина выпустила звук. Не слово. Не имя. Тон был низким и удержанным, будто по стеклу провели мокрым пальцем. Тон пошёл в бетон, в металл, в короб.

— Три.

Мир ответил звоном.

Звон не был громким — он был точным. Он вошёл в грудь, как тонкое лезвие, и сразу нашёл дыхание. Воздух на секунду перестал проходить. Гортань сжалась, будто её схватили рукой.

Лиза выругалась едва слышно — так, чтобы не дать врагу ключ.

Аянга удержала крышку короба открытой, и ткань на цилиндре дрогнула, как кожа.

Алина почувствовала, как звук пытается стать словом. Внутри, где рождается голос, возникла чужая привычка: поставить галочку и закрыть. Сказать правильно. Назвать адресата.

Дыхание сорвалось. Губы сами искали форму, чтобы «объяснить» боль.

Марина шагнула ближе и, не касаясь Алины, сказала в самое ухо:

— Граница. Камень. Соль.

Три слова — как три гвоздя в доску. Они не объясняли. Они фиксировали.

Алина сжала камень сильнее. Тепло камня вдруг стало почти горячим, как будто в нём проснулся скрытый ток. Тон в горле не поднялся, не сломался — остался низким, удержанным. Звон попытался развернуться в крик — и упёрся в тяжесть. В меру.

Воздух пошёл обратно — тонкой струйкой. В грудь вошла боль, но уже не как нож, а как судорога после удара.

И тогда тишина в рации Лизы треснула.

Не шорох. Не помеха. Короткая чистая пауза — и в ней что-то живое: дыхание, словно кто-то близко наклонился к микрофону и проверял, слышно ли. Без слов. Без имени. Но излишне узнаваемо — так «слушают» перед тем, как произнести главное.

Лиза подняла глаза на Марину, и в её взгляде было: «есть окно».

Марина посмотрела на Алину. На губах Алины дрожала не улыбка — остаток звона. Голос ещё держался, но в нём появилась тонкая трещина, как в стекле после перепада температур.

Из рации снова пришла пауза. И в этой паузе, почти неслышно, возник первый звук — начало слога. Не слово. Не имя. Но настолько близко к нему, что Алина инстинктивно задержала дыхание, чтобы не впустить внутрь.

* * *

Дома было тепло, но звук по-прежнему не приходил. Чайник на плите дрожал, выпускал пар — и должен был бы шипеть, как всегда. Вместо этого в кухне стояла плотная, аккуратно вырезанная тишина, словно кто-то оставил в комнате пустую строку, а всё остальное — мебель, свет, дыхание — сохранил без изменений.

Лиза поставила на стол диктофон. Индикатор мигал без сбоев, как сердце в больнице. Запись с перехода под мостом шла сама, без нажатия. На экране ползла дорожка, и в середине — тонкий всплеск, тот самый, где пауза в эфире была живее слов.

— Он открывал окно не под коробом, — сказала Лиза и выключила воспроизведение. — Он открывал окно в нас.

Алина сидела у стены, на стуле, который всегда скрипел. Сегодня стул молчал. Камень-репер лежал у неё на коленях, прижатый ладонью. Она пыталась сделать вдох глубже, но дыхание упиралось в ту самую невидимую кромку, где звон «резал» и не отпускал.

Максим держался рядом, но не касался. Это было заметно — и это было выбором. В его молчании читалось: любое прикосновение сейчас станет либо поддержкой, либо командой.

Марина сняла куртку, повесила на спинку стула и только после этого посмотрела на стол. Не на Алину — на стол. Там, где Лиза уже разложила листы: карта берега, распечатка журнала «АДРЕСАТ: НЕ ОПРЕДЕЛЁН», и пустой бланк, который серый принёс в лавку. Лиза положила его сверху намеренно, как приманку для взгляда.

— Давайте без мистики, — сказал Янь Шуй и сразу же понял, что сказал лишнее.

Марина подняла бровь, но не ответила. Лиза заметила, как писец держит руки на коленях: пальцы сцеплены слишком крепко, будто он боится, что ладони начнут писать сами.

Аянга вытащила из рюкзака катушку мережи и бросила её на подоконник. Шнур тихо стукнул о пластик, но звук снова вышел «не тем»: короткий, плоский, как отметка в таблице.

— Глушилка — это его зубы, — сказала Аянга. — А метки — его ногти. Он не шумит. Он оставляет следы так, чтобы мы сами всё довели до «закрыто».

Лиза взяла маркер и, не глядя ни на кого, начертила на листе три слова крупно, в одну линию:

АДРЕСАТ — ЦЕНА — КРИТЕРИЙ.

Потом прочертила под каждым заголовком столбец, как в анкете.

— Адресат. — Лиза ткнула кончиком маркера в первый столбец. — У него может быть «не определён», но это не значит «никого». Это значит: адресат выбирается позже. Под задачу.

Максим качнул головой, будто слушал, но внутри уже спорил.

— Цена. — Лиза провела маркером вниз. — Мы услышали её телом. Звон не в эфире. Звон в горле. Значит, цена — голос. Чей-то голос.

Алина подняла глаза. Слова про голос прозвучали слишком прямо — почти как предложение.

— Критерий. — Лиза задержала маркер над третьей колонкой. — Вот здесь он играет.

Марина подошла ближе и поставила перед Лизой чашку. Чай пах крепко и резко. Лиза заметила, что чашка стоит точно на границе стола, как метка. Марина умела ставить предметы так же, как формулировки: без лишнего.

— Критерий — согласие? — спросила Марина спокойно. Не вопросом, а проверкой.

Лиза не ответила сразу. Взгляд ушёл на пустой бланк серого: «ФИО» — белое место.

— Критерий — подтверждение, — сказала она наконец. — Он хочет, чтобы человек подтвердил пустоту. Сказал: «да, здесь нет имени». Или… чтобы человек назвал имя вслух и таким образом привязал сумму.

Максим резко оттолкнул стул ногой, тот сдвинулся без скрипа — и это неожиданно взбесило.

— То есть предлагается сидеть и ждать, пока он снова полезет в горло? — Максим посмотрел на Марину. — Или… отвечать ему? Своим голосом?

Марина не отвела взгляд.

— Предлагается перестать прятаться в «не определён», — сказала она. — Он и так выберет. Вопрос только — кто будет рулить выбором.

Алина попыталась вставить слово, но получился хрип. Она приложила ладонь к шее, как к ушибу. Камень на коленях тяжело отозвался теплом, будто не давал телу распасться на звук и боль.

— Не делайте из неё рычаг, — сказал Максим тише. — Это уже принуждение.

Марина улыбнулась уголком губ.

— Принуждение — это когда человек не видит выбора, — ответила она. — А когда человек видит — это решение. Вопрос: даём ли мы Алине видеть весь выбор?

Лиза услышала в этой фразе второе дно: Марина говорила о прозрачности, но на самом деле проверяла, кто готов взять ответственность. Манипуляция была чистая, как белая отметка.

Аянга вмешалась, бросив фразу как гайку в механизм:

— Есть вариант без Алины. Резонатор. Механический тон. Мы можем открыть окно не голосом.

Лиза почти согласилась — и тут заметила, как Янь Шуй смотрит на пустой столбец «АДРЕСАТ». Смотрит так, будто там уже стоит его фамилия.

— Можно дать ему адресата, — сказал писец и сразу проглотил окончание. — Ложного.

— Ложного — это чьего? — спросила Лиза и почувствовала, как маркер в руке стал тяжелее.

Янь Шуй выпрямился, словно заранее готовился к этой реплике.

— Моего, — ответил он тихо. — Пусть вяжет сумму на меня. У меня… достаточно долгов, чтобы он захлебнулся.

Слова звучали как жертва. Но в паузе между ними было другое: желание, почти нетерпение. Как будто писец хотел не защитить, а исчезнуть из чьих-то списков правильным способом.

Максим посмотрел на него внимательно, чересчур внимательно.

— Удобно, — сказал Максим. — Очень удобная смерть.

Янь Шуй дёрнулся, но не опроверг. Марина не вмешалась. Лиза поняла: каждый услышал своё. И это было опасно — потому что Белый работал именно так: заставлял людей выбирать трактовку, а затем фиксировал выбор как подпись.

Лиза поставила под «КРИТЕРИЙ» одно слово: «СОГЛАСИЕ?» — и тут же перечеркнула, написав рядом: «ПРИЗНАНИЕ».

— Он не забирает нас силой, — сказала Лиза, и голос вышел глухой. — Он выстраивает ситуацию, где человек сам произносит нужное. Или молчит там, где молчать нельзя. Река запишет и тишину.

Марина медленно провела пальцем по краю пустого бланка, не касаясь строки «ФИО».

— Значит, план такой, — произнесла она. — Мы готовим встречу. Не на мосту. Не у лавки. В месте, где меру можно удержать. И мы не позволяем ему получить признание бесплатно.

Максим хотел возразить — это было видно по плечам, по челюсти. Но в этот момент диктофон на столе снова включился сам.

Из динамика вышла пауза. Чистая. Нормальная. Почти домашняя.

А потом — первый звук имени, тот самый слог, который под мостом не успел стать словом.

Алина резко сжала камень. По коже прошёл холодный пот. Горло дёрнулось, как от удара.

Лиза смотрела на экран диктофона и видела не волну, а подпись: чёткую, уверенную, не оставляющую следов смыва.

И рядом с дорожкой записи, в журнале, которого там секунду назад не было, появилась новая строка, будто её дописали уже в квартире:

АДРЕСАТ: АЛИНА.

КРИТЕРИЙ: ПОДТВЕРДИТЬ.

Чайник на плите наконец издал звук — короткий, высокий, чужой. Как галочка, поставленная не рукой.

Радио в углу кухни стояло как старый свидетель: деревянный корпус, ткань динамика натянута, как кожа, ручка громкости стёрта пальцами прежних хозяев. Его давно не включали — оно было частью мебели, частью привычки. И именно поэтому Марина подошла к нему первой, не оглядываясь на остальных, будто знала: Белый всегда выбирает то, что считают безопасным.

— Не трогайте современные, — сказала она, и это было не просьбой, а командой. — Никаких телефонов. Никаких раций.

Лиза уже тянулась к диктофону, но остановилась. Аянга подняла ладонь с ключом от короба, будто хотела возразить, но ключ в её руке вдруг показался нелепым: металл против голоса.

Максим закрыл окно на кухне. Створка вошла в раму мягко, но щёлкнула громче обычного — и этот щелчок прозвучал как начало процедуры. Янь Шуй стоял у двери, спиной к коридору, будто караулил чужой шаг. Алина сидела прямо, камень-репер под ладонью, соль в бумажном пакетике рядом на столе. Она смотрела на радио.

Марина повернула ручку. Сначала — только шорох, тёплый, аналоговый, похожий на старую ткань. Потом — короткие просадки, словно кто-то сверху давил на эфир, проверяя, где он поддаётся. И наконец — чистота, слишком чистая для городского шума.

В этой чистоте не было музыки. Не было ведущего. Не было новостей. Там было ожидание.

Лиза положила перед собой лист с тремя колонками и не смотрела на него.

— Сначала фиксируем параметры, — сказала Лиза, и слова звучали с неестественной точностью — как защитный ритуал, который она сама себе придумала. — Если он назовёт имя, мы не отвечаем. Мы отмечаем: время, частота, фраза.

Максим усмехнулся уголком рта:

— А если он спросит прямо?

Марина не ответила. Она высыпала щепоть соли на блюдце и поставила его перед Алиной.

— Не для красоты, — сказала она тихо. — Для границы. Чувствуешь, что голос тянут — касаешься соли. Это будет твоё «нет», которое не нужно произносить.

Алина кивнула. От движения внутри горла отозвалась тонкая боль, будто там осталась царапина от звона. Камень в ладони был тёплый, как живой.

Радио треснуло — один раз, как пальцем по стеклу. И в треске вдруг появился голос. Не громкий. Не угрожающий. Излишне близкий. Излишне «домашний».

— …Алина.

Имя прозвучало так, будто его произнесли в соседней комнате, между дверью и светом. Не как зов. Как отметка.

У Алины дёрнулась рука. Соль на блюдце чуть осыпалась, едва заметно. Камень в ладони стал тяжелее, и эта тяжесть была спасительной: она удерживала тело на месте.

Лиза не записала. Потому что услышала не звук, а крючок.

Марина подняла ладонь, останавливая всех. В комнате стало слышно дыхание — чужое, выверенное, как метроном.

— Ты слышишь? — Голос из радио не менял тембр. Он звучал вежливо и безлично, будто речь шла о доставке. — Я вижу твою строку. Пустую. Красивую.

Максим сделал шаг к радио, но Марина жестом остановила. Его движение было бы ответом, а Белый ждал любого ответа.

Лиза всё же поставила на бумаге метку — не слово, а точку. И рядом — время, машинально. Её пальцы дрожали от злости.

— Сумма сохранена, — продолжил голос. — Имя можно не произносить. Но подтверждение нужно.

Аянга прошептала так, чтобы слышали только свои:

— Он хочет, чтобы она сказала «да».

Марина не повернулась. Смотрела на Алину, но говорила в пространство:

— Не давай ему «да». Не давай ему «нет». Дай ему меру.

Это звучало красиво, но внутри было жестоко: меру нужно было держать телом.

Алина медленно опустила пальцы на соль. Соль была холодная, сухая, честная. В горле стало чуть легче — как будто тело вспомнило: граница существует.

Голос в радио сделал паузу. Пауза была не тишиной — она была ожиданием подписи. Потом снова:

— Ты ведь понимаешь, что молчание тоже считается. Река записывает молчание. Я умею читать.

Янь Шуй сжал губы. Это было сказано не ему, но он услышал своё. Писец всегда слышал слово «запись» как угрозу.

Лиза наклонилась к Марине:

— Он выводит на признание через правило. Через их же формулу.

Марина кивнула едва заметно, и в этом кивке было решение, которое никто не произносил вслух: позволить Белому говорить — чтобы поймать его механизм. И держать Алину на границе так долго, пока не станет ясно, где щёлкнет замок.

— Я предлагаю простой обмен, — сказал Белый. — Ты подтверждаешь адресата. А я возвращаю тебе голос. Без звона. Без боли. Чисто.

Слово «чисто» прозвучало как издёвка. Здесь всё «чистое» означало «стёрто».

Максим резко вдохнул, но промолчал. Сдержался не из согласия — из расчёта. Лиза заметила: он тоже учится молчать правильно.

— Я могу сделать это сейчас, — продолжал Белый. — Ты устанешь держать камень. Камень тяжёлый. Ты отпустишь. И тогда звук станет моим. Как сумма.

Алина почувствовала, как в руке действительно начинается усталость. Не мышечная — глубже, как будто усталость поднималась от самой реки. Камень тянул вниз, и вместе с ним тянуло желание облегчить. Просто сказать. Просто закрыть. Поставить галочку и закончить.

Пальцы на соли сжались сильнее. Кристаллы впились в кожу.

Марина шагнула ближе к столу и медленно положила на лист Лизы пустой бланк серого мужчины. Так, чтобы «ФИО» оказалось перед Алиной. Белое место напротив белого голоса.

— Смотри, — сказала Марина тихо, почти по-учительски, но в этих словах было давление. — Он хочет, чтобы ты сама заполнила пустоту. Любым способом. Даже если это будет молчание, которое он зачтёт.

Белый будто услышал движение бумаги. Радио треснуло, как зубами по кости.

— Не слушай их, — сказал он всё тем же безличным тоном. — Они уже выбрали за тебя. Они делают из тебя границу, потому что им удобно. А я предлагаю свободу.

Лиза вскинула голову: вот оно. Встроенная манипуляция. Разделить команду, сделать Алину одинокой.

Максим не выдержал и тихо, сквозь зубы, сказал Марине:

— Он прав в одном: мы действительно держим её здесь.

Марина не ответила. Она смотрела на Алину, и в её взгляде было не «держим», а «держимся вместе», но это всё равно было тяжело.

Белый продолжал:

— Подтверди. Скажи: «адресат — я». Всё остальное я сделаю сам. Пустяки.

Слово «пустяки» ударило по памяти — лавка Хранителя, серый бланк, пустая строка. Всё повторялось, но каждый раз чуть ближе к горлу.

Алина медленно подняла глаза на радио. Потом — на Марину. Потом — на Максима. Потом — на Лизу. В каждом взгляде было своё предложение. Свой шантаж. Своя забота. Своя двойная игра.

И вдруг она поняла: Белый не просто хочет имя. Он хочет, чтобы адресат был произнесён именно так, как он требует. Формулой. Как акт. Как запись.

Алина разжала губы. Голос внутри дрожал, как струна, готовая оборваться. Камень в руке жёг тёплым. Соль колола пальцы.

Она не сказала «да». И не сказала «нет».

Она сказала другое — медленно, с усилием, как будто каждый слог вытаскивала из льда:

— Адресат… не… определён.

Слова прозвучали глухо, но они были её. Не его. Это была не подпись, а отказ подписывать по форме.

На секунду радио замолчало так резко, будто его выдернули из розетки. Потом — короткий всплеск шума, не бытового, а белого, стерильного.

И в этом шуме голос Белого стал чуть ниже. Чуть ближе. Чуть личнее.

— Ошибка, — произнёс он. Впервые — без вежливости. — Ты уже определена.

В комнате воздух стал плотнее. Алина почувствовала, как горло снова сжимает звон — но теперь звон был не лезвием, а петлёй, которая ищет, куда лечь.

Лиза метнулась к диктофону — и увидела на экране новую строку, которой там быть не могло. Не запись, не файл. Просто текст, как в чужом журнале:

КРИТЕРИЙ: ИСПРАВИТЬ.

Марина выключила радио одним резким движением. Тишина накрыла кухню, но не принесла облегчения. Тишина была уже не их.

В коридоре, за дверью, щёлкнул замок. Тихо. Аккуратно. Так щёлкает печать, когда её ставят на документ.

А затем — из темноты прихожей, не из радио, не из диктофона — прозвучал тот же голос, совсем рядом, будто он стоял у вешалки:

— Алина…

Команда замерла. Никто не шагнул. Никто не вдохнул.

И в этой неподвижности стало ясно: «эфир» закончился. Началась охота.

* * *

Утром Янь Шуй принёс стёртые печати в мастерскую Аянги. На столе лежали семь полосок бумаги. На каждой сохранилась сумма, дата и место исполнения, но исчезло имя того, кто отвечал за запись.

Аянга разложила полоски у окна. Весенний свет проходил сквозь бумагу и показывал водяные знаки. Шесть печатей имели одинаковую пустоту. На седьмой под белым слоем оставалась тёмная точка, похожая на след от иглы.

— Здесь имя не удалили, — сказала она. — Его перевели в другой материал.

Они поехали к лодочной станции, указанной в акте. Хозяин, Фёдор Гаврилович, сдавал моторные лодки и держал мастерскую. Ночью городской реестр списал с него долг за топливо, но вместе с долгом исчезло право работать на воде. Его лицензия стала чистым листом.

Фёдор Гаврилович встретил их у ворот с гаечным ключом. Он не верил Дому и считал, что смотрители привели инспекторов. На причале стояли люди, которым утром нужно было выйти проверять ледоход. Без лицензии лодки нельзя спускать. Без лодок район оставался без наблюдения за заторами.

Янь Шуй показал акт. Хозяин узнал сумму и признался: топливо он получил по договорённости с погибшим начальником станции. Официальных документов не было. После смерти начальника долг некому было подтвердить. Фёдор собирался вернуть деньги семье, но откладывал два года.

— Значит, я виноват, — сказал он. — Пишите имя и уходите.

Белая точка на печати стала шире. Система ждала признания, чтобы превратить его в запрет на профессию. Аянга остановила руку Янь Шуя.

— Он признал долг перед семьёй, не перед городским реестром.

Фёдор рассердился. Ему казалось, что различие придумано, чтобы усложнить простой расчёт. Тогда Виктория позвонила вдове начальника. Женщина сказала, что денег не хочет: муж дал топливо, потому что лодки спасали людей во время паводка. Она просила только не использовать его имя в чужом деле.

Белый Регистр не мог принять такой ответ. У него имелась сумма, но исчезли стороны договора. Он попытался назначить город взыскателем, а Фёдора — нарушителем. Янь Шуй положил акт на мокрую доску причала. Вода поднялась по волокнам и разделила печать на две записи: помощь станции и личное обещание семье.

Фёдор назвал сумму, которую готов был передать на ремонт спасательной лодки. Вдова согласилась при условии, что решение не будет оформлено как погашение долга мужа. Аянга записала её отказ. Договор стал новым, добровольным и конкретным.

Лицензия вернулась не сразу. Инспектор требовал официального основания. Максим привёз свидетелей с прошлогоднего паводка, Лиза нашла фотографию выдачи топлива, Виктор проверил время. К полудню лодки вышли на воду по временному разрешению.

На седьмой печати проступила фамилия Фёдора, но рядом появилось слово «ПЕРЕСМОТРЕНО». Тёмная точка исчезла. Янь Шуй понял, что имя можно вернуть не только точным восстановлением прошлого. Иногда нужно создать новый договор, в котором никто не назначен должником заранее.

Алина слушала мотор первой лодки. В его шуме не было белой паузы. Она улыбнулась и сразу поморщилась: после ночного звона левое ухо болело. Цена не исчезла вместе с печатью. Её пришлось принять как часть следующего решения.

Глава 3. Человек без имени

Сирена на складе дала короткий, неправильный вздох — будто кнопку нажали и сразу отпустили. На секунду промзона застыла: крановые стрелы встали против серого неба, на рельсах блеснул влажный лёд, и Амур под насыпью ответил глухим толчком, словно под железом проходила чужая волна.

Максим шёл первым, по привычке держась ближе к воде. Ветер тянул запах дизеля и мокрого металла, а под подошвами шуршала крошка шлака. Внизу, у свай, уже стоял человек.

Старик в тонком пальто стоял на границе льда — там, где тёмная вода прорезала наледь узкой щелью. Пятка зависла над пустотой, как над ступенькой, которой не существует. В правой руке — паспорт, прижатый к груди. Лицо — серое, спокойное до неправдоподобия. Ни просьбы, ни угрозы. Только движение вперёд, как по расписанию.

— Стой, — сказал Максим и пошёл быстрее.

Слова не зацепились за старика. Тот не обернулся, не ускорился — просто продолжал ставить ногу туда, где должна была быть твёрдая земля.

Максим успел схватить его за локоть. Кость под тканью была тонкой, как сухая ветка. Старик вздрогнул, будто прикосновение включило боль, а потом медленно поднял на Максима глаза. В них не было паники. В них было ожидание — как у человека, который знает: спорить поздно.

С другой стороны насыпи послышались шаги. Из темноты между контейнерами вышел охранник в ватнике, держа фонарь низко — свет резал по ногам, не по лицам.

— Вы кто такие? — спросил он, не повышая голоса. — Тут проход закрыт. И… это. Этот ваш?

«Этот». Ни имени, ни даже попытки назвать. Максим отметил это.

Марина осталась чуть выше, на площадке, и одним движением показала: не подпускать людей ближе к кромке. Лиза в наушнике шепнула что-то про координату узла — звук резанул и пропал, будто воздух сам съел связь.

Старик повернул паспорт так, чтобы Максим увидел разворот. Дрожи не было — пальцы держали документ аккуратно, почти чинно. Страница с личными данными светилась белым пятном. Там, где должно было быть имя, зияла ровная пустота: прямоугольник, вырезанный идеально, без бахромы, без следа ножниц, будто слово выжгли лазером и вынули вместе с бумагой.

Фотография вверху смотрела на Максима чужими, молодыми глазами. Черты — похожие и не похожие одновременно: другая линия губ, другой подбородок. Старик держал документ так, будто это всё равно его лицо — будто возраст и время можно подменить так же легко, как строку.