Возвращение

— Когда-то, — сказал он, — я был намного моложе. И гораздо глупее.

— Сейчас трудно представить.

Кристоф едва заметно усмехнулся.

— Напрасно. Я был молод, горяч, любопытен и считал, что если система что-то прячет, значит, в этом обязательно есть смысл, а если смысл есть, я имею право его найти. Однажды я наткнулся на старые материалы по GG-18. Очень старые. Плохо размеченные, с обрывками перекрёстных ссылок, без нормального допуска, без живых ответственных лиц. Будто их не сохранили, а просто не заметили при уничтожении.

Дэвид молчал.

Теперь холод стал глубже. Он уже не просто проходил через одежду; он как будто садился внутри, рядом с той частью тела, которая помнила строку на экране.

— Потом я пытался найти что-то свежее, — продолжил Кристоф. — Итоговые отчёты. Заключения комиссии. Медицинские протоколы. Решения о закрытии зоны. Любые следы того, чем всё закончилось. Но там уже была пустота. Очень аккуратная пустота, с ровными краями и правильными служебными формулировками. Такая пустота редко бывает случайной.

Он провёл ладонью по лицу, и Дэвид впервые за эту ночь заметил, насколько Кристоф устал.

— А потом я задал один глупый вопрос.

— Какой?

— Точной формулировки не помню. Что-то вроде: если зона закрыта полностью, почему её пассивная метка всё ещё числится в дальнем контуре наблюдения.

— И что?

Кристоф посмотрел на него.

— После этого исчезли даже те архивы, которые я нашёл.

Дэвид медленно выдохнул. Дыхание сразу стало белым и ушло в сторону, подхваченное ветром.

— Но ты успел прочитать?

— Кое-что. Достаточно, чтобы потом всю жизнь жалеть, что прочитал не больше.

Они снова замолчали.

Внизу ничего не было видно, но оттуда поднималось ощущение огромной массы земли: горы, лёд, камень, хребты, старые разломы. Всё это лежало под ними миллионы лет, равнодушное к человеческим станциям, сообщениям, комиссиям и страхам. На секунду Дэвиду показалось почти смешным, что люди вообще имеют привычку считать себя мерой происходящего. Они строят станции на вершинах, бросают приборы к чужим планетам, записывают свои действия в протоколы, а потом удивляются, когда что-то отвечает им словами, которые не помещаются в протокол.

На запястье Дэвида ожил служебный браслет.

Короткий импульс.

Потом второй.

Затем в холодном воздухе прозвучал сухой голос дежурного оператора:

— Профессор Штайнер. Доктор Рейн. Срочно вернуться в основной блок. Через двадцать минут посадка административного борта. Президент Агентства и комиссия уже на снижении.

Несколько секунд они оба молчали.

Кристоф тихо усмехнулся.

— Разумеется.

— Что?

— Когда наконец появляется шанс сказать правду, — сказал Кристоф, запахивая халат плотнее, — обязательно прилетает кто-нибудь с полномочиями.

Он пошёл к двери.

Дэвид остался у перил.

— Кристоф.

Старик остановился, но не обернулся.

— Она ответила сейчас? — спросил Дэвид.

Кристоф долго молчал, и это молчание вдруг стало важнее ответа. Ветер тянулся между ними, шуршал по настилу, по металлу ограждения, по ткани халата, и Дэвид почти физически чувствовал, как старик выбирает слово, от которого потом уже нельзя будет отказаться.

— Нет, — сказал Кристоф наконец. — Сейчас она позвала.

Он помолчал ещё немного.

— Что в принципе невозможно.

Кристоф вошёл внутрь.

Дэвид ещё несколько секунд стоял один. Внизу ничего не было видно, только темнота, горы и глубина, в которой можно было вообразить любое расстояние, любую смерть и любой путь туда, откуда двести лет не приходило ничего, пока вдруг не пришли два слова.

Потом он убрал фляжку в карман и пошёл за Кристофом.

Они спустились вниз. Станция жила своей обычной жизнью: вентиляция гнала сухой воздух по коридорам, где-то за стенами щёлкали реле, в дальнем блоке прошли двое техников, короткий радиообмен вспыхнул и погас за поворотом. Дэвид слышал всё это и почти ничего не запоминал. Обычные звуки стали слишком тонкими, как если бы поверх станции уже лежала другая реальность, ещё невидимая, но достаточно тяжёлая, чтобы всё привычное казалось временным.

До обеда оставалось несколько часов.

За это время невозможное успело стать повесткой дня.

К обеду конференц-зал начал заполняться.

Люди входили сначала по одному, затем группами. Двери открывались почти бесшумно, впуская внутрь холод, приглушённые голоса и запах мокрой ткани, и так же мягко закрывались за их спинами. Тех, кого доставили на станцию утром, Гималаи ещё не отпустили: с воротников капала талая вода, на ботинках белела соляная крошка, у некоторых в волосах застряли мелкие капли инея, не успевшие растаять даже в тепле зала.

Снаружи стояли горы.

Их нельзя было увидеть целиком — только ослепительный снег на дальних рёбрах, узкие тени в складках скал и белый огонь над вершинами, от которого хотелось щуриться даже сквозь затемнённое стекло. Станцию построили так высоко, что воздух здесь всегда казался недостаточным: дышать было можно, говорить — тоже, но тело ни на минуту не забывало, где находится. Любое движение давалось с едва заметной задержкой, будто между желанием и действием вставал разреженный слой высоты.

Даже молчание здесь было суше.

Дэвид сел в последнем ряду, ближе к стене. Прятаться он не собирался; просто оттуда было видно всё сразу: стекло, за которым белели горы, длинный стол, уже ожидавший людей с полномочиями, и сами люди, готовые решать судьбу чужого мира теми голосами, которыми обычно согласовывают маршруты, бюджеты, риски и допустимые уровни ответственности.

Кристоф сидел ближе к центру.

Он не разговаривал ни с кем. Слегка наклонившись вперёд, положив руки на стол, он смотрел не на экран, не в окно и не в лежащие перед ним бумаги, а куда-то между всеми этими предметами, туда, где, возможно, уже стояла планета GG-18 — не как объект обсуждения, а как старая вина, наконец вернувшая себе право быть услышанной.

Когда вошёл президент Международного космического агентства, объявлять его не пришлось.

Разговоры не оборвались резко; они просто не выдержали его появления и осыпались сами, как тонкий лёд под тяжёлым сапогом. Президент прошёл к своему месту, остановился, медленно оглядел зал, и за его спиной, в стекле, ослепительно белела дальняя вершина, будто сама гора слушала, что сейчас скажут люди.

— Сигнал подтверждён, — произнёс он.

Никто не задал вопроса.

— Источник — объект GG-18.

Несколько человек едва заметно шевельнулись. Имя планеты, почти двести лет лежавшее в закрытых слоях архивов, вдруг снова стало словом, которое можно произнести вслух, и это слово, пройдя через зал, изменило положение плеч, рук, лиц, взглядов.

— После почти двухсот лет молчания, — добавил президент.

Теперь стало совсем тихо.

Президент перевёл взгляд на Кристофа.

— Профессор Штайнер.

Кристоф встал.

Он одёрнул чуть коротковатый пиджак и на мгновение задержал пальцы на лацканах. Это не было жестом человека, поправляющего одежду перед выступлением. Скорее он проверял, слушаются ли руки, и только после этого поднял глаза на зал.

— В архивах это место проходит как закрытая зона длительного наблюдения, — сказал он. — Формулировка старая и лживая. Наблюдения там давно не было. Было давление. Воздействие. Серия попыток добиться ответа средствами, которые даже по меркам своего времени трудно назвать осторожными.

Он говорил негромко, и именно поэтому его слушали.

На экране появилась старая схема поверхности, собранная из архивных съёмок, поздних телеметрических обрывков и грубо восстановленных моделей. В некоторых местах данные зияли пустотой. Линии слегка дрожали, словно сами сомневались в собственной достоверности; отдельные участки были помечены серыми провалами, за которыми могло скрываться что угодно — ошибка записи, уничтоженный файл, намеренно стёртая зона или поверхность мира, который люди когда-то решили считать объектом.

— Всё, что у нас есть о нынешнем состоянии GG-18, — продолжил Кристоф, — это поздние фрагменты наблюдений, неполные реконструкции и два века тишины. Мы не знаем, что там осталось. Не знаем, в каком виде сохранилась среда. Не знаем, сохранилась ли она вообще в том виде, в каком её описывали первые группы.

Он сделал паузу.

— Но сигнал пришёл.

На экране сменилось изображение.

Две секунды ряби. Метки. Пустое окно. Потом — строка.

я скучаю

По залу прошло почти неслышное движение. Это не был шёпот и даже не вздох; просто воздух на мгновение иначе прошёл через человеческие лёгкие. Кто-то слишком медленно опустил взгляд. Кто-то, наоборот, уставился в экран так пристально, словно пытался заставить буквы распасться на техническую ошибку.

— Подлинность подтверждена, — сказал Кристоф. — Канал не подменён. Вмешательство не обнаружено. Источник совпадает с архивными координатами.

— Или кто-то очень хочет, чтобы мы так думали, — сказал представитель службы безопасности.

Он сидел справа от президента: прямой, сухой, с лицом человека, для которого любое неизвестное явление сначала является угрозой, затем объектом изоляции и только потом, возможно, чем-то ещё.

— Для такой имитации, — ответил Кристоф, — пришлось бы оживить то, что считалось мёртвым двести лет. Это не делает ситуацию проще.

— Тогда вопрос тем более очевиден, — сказала женщина из карантинного блока. — Контакт запрещается до полной оценки риска. Канал глушится, район закрывается, в систему вводится внешний карантин.

— Вы предлагаете заглушить первое сообщение оттуда за двести лет? — спросил Кристоф.

— Я предлагаю не подставлять людей под неизвестную биологическую, информационную или психическую угрозу.

— Очень разумно, — сказал Дэвид с заднего ряда. — Особенно если мы понятия не имеем, что именно собираемся глушить.

Несколько человек обернулись.

Президент посмотрел на него.

— Доктор Рейн?

Дэвид поднялся. Он не собирался выступать, не готовил фразу и не успел решить, насколько далеко готов зайти, но тело уже выбрало за него: он стоял, и теперь приходилось говорить.

— Мы можем сколько угодно называть это сигналом, помехой, приманкой или реакцией среды, — сказал он. — Но там два слова. Не команда управления, не угроза, не технический код. Просто два слова, слишком человеческие для той пустоты, куда мы их сейчас пытаемся вернуть.

— Именно поэтому это может быть опасно, — сказал представитель безопасности.

— Всё может быть опасно, если достаточно долго смотреть на мир из-за стола.

Кто-то тихо выдохнул. Это не было смехом; скорее у напряжения на секунду сорвалась маска.

Женщина из карантинного блока холодно посмотрела на Дэвида.

— Молодой человек, мы обсуждаем экспедиционный риск, а не ваше отношение к мебели.

— Я тоже обсуждаю риск, — ответил Дэвид. — Просто мебель здесь пока представлена убедительнее, чем экспедиция.

Президент поднял руку.

Зал снова стал неподвижным.

— Нам нужно решение, — сказал он. — Не философское. Операционное. Источник сигнала должен быть проверен.

— Дистанционный зонд, — сказала женщина из карантинного блока.

— До прибытия зонда туда пройдёт семь месяцев, — ответил Кристоф. — Минимум. И это если не будет политического согласования, а оно будет.

— Автоматический контактный модуль, — предложил представитель безопасности.

— Модуль даст нам измерения, — сказал Кристоф. — Температуру, состав, излучение, локальные изменения среды. Он подтвердит, что что-то происходит. Но контакта он не совершит.

— А вы хотите послать человека?

Кристоф не ответил сразу.

Дэвид сам не заметил, как сказал:

— Я полечу.

На секунду в зале стало так тихо, будто помещение потеряло воздух. Дэвид вдруг почувствовал край стола под пальцами, сухость во рту, пульс в запястьях и странную, почти постороннюю мысль: теперь это уже произнесено, и слова, сказанные вслух, не возвращаются обратно в безопасную область возможности.

Потом тишина лопнула.

— Нет, — сказала женщина из карантинного блока.

— Спасибо за подробный анализ моей кандидатуры, — сказал Дэвид.

— У вас нет профиля контактного специалиста.

— Судя по тому, что я успел узнать, специалисты по правильному контакту там уже были. Результат впечатляет до сих пор.

— Доктор Рейн, — произнёс президент.

Дэвид посмотрел на него.

— Я обнаружил сигнал, — сказал он уже спокойнее. — Я видел первичную трассу. Я астроном, а не переговорщик, и, возможно, именно поэтому подойду лучше. Я не полечу туда доказывать, что понимаю происходящее. Я полечу смотреть. Для начала хотя бы это: смотреть, не давить, не требовать, не называть каждую непонятную вещь угрозой только потому, что она не заполнила нашу форму допуска.

Кристоф молчал.

Только один раз он повернул голову и посмотрел на Дэвида — недолго, внимательно, без одобрения и без попытки остановить. Этот взгляд был тяжелее поддержки. В нём не было ни гордости, ни удивления; скорее Кристоф уже видел дорогу, которую Дэвид только что сам открыл перед собой, и понимал, что теперь отговорить его было бы не заботой, а трусостью.

Спор продолжался долго, но уже не распадался на хаос.

Были названы риски, сроки, протоколы и пункты инструкций, которые всё равно пришлось бы нарушить, если они хотели ответить сейчас, а не через семь месяцев. Карантинный блок требовал запрета и внешнего кольца изоляции. Служба безопасности настаивала на вооружённом сопровождении, хотя никто не мог объяснить, против кого именно. Кристоф говорил о минимальном присутствии, о снижении давления на среду, о том, что повторять прежнюю ошибку под новым названием — самый простой способ снова ничего не понять.

Президент слушал всех и постепенно становился всё неподвижнее.

Когда наконец перешли к голосованию, решение прошло с перевесом в два голоса.

Лететь на GG-18 должен был один человек.

Дэвид Рейн.

С внешним машинным модулем поддержки, ограниченным правом автономного решения, полным карантинным протоколом и запретом на любые действия, которые могут быть истолкованы как активное воздействие на среду.

Формулировка была длинной, тяжёлой и совершенно бессильной перед простым фактом: Дэвид теперь должен был лететь туда, откуда двести лет не приходило ничего.

А потом пришло:

я скучаю

После голосования люди стали расходиться почти сразу. Они не бежали, не суетились, не показывали страха, но в их деловой поспешности чувствовалось облегчение: решение принято, ответственность обрела форму документа, а значит, её можно разложить по отделам, приложениям, протоколам и чужому будущему.

По-настоящему всё началось только вечером, в грузовом отсеке.

Сборы всегда выглядят унизительно.

Любая большая экспедиция в конце концов сводится не к судьбе планеты, не к страху, не к идее контакта, а к человеку, стоящему посреди железных ящиков и пытающемуся решить, какая из его личных глупостей имеет право лететь вместе с ним к неизвестному.

Отсек был длинный, холодный и гулкий. За узкими окнами уже синела горная ночь. Снаружи ветер шёл по обшивке станции длинными сухими ударами, словно кто-то проводил ногтями по металлу. Внутри пахло упаковочной плёнкой, смазкой, картоном, стерильными вкладышами и тем резко-кислым воздухом, который бывает только в местах, где вещи ещё не стали ничьими, но уже перестали принадлежать обычной жизни.

Дэвид стоял над раскрытым контейнером и смотрел на список, плавающий в воздухе над планшетом.

Список смотрел на него в ответ с осуждением.

Стандартный комплект. Медицинский набор. Запасные фильтры. Полевые анализаторы. Рационы. Одежда. Инструменты. Запасные коммутационные узлы. Личные вещи в пределах утверждённой массы.

И ниже — отдельной строкой, рукой самого Дэвида, словно признание вины:

виски

сигары

Мишель

Он перечитал список, потом поднял голову.

— Ну что, — сказал он, — с чего начнём унижение?

Мишель лежала на крышке соседнего ящика, поджав под себя лапы, как чёрное дорогое недовольство. Огромная мейн-кунша смотрела на него с тем видом, каким обычно смотрят на людей, которые сами создали себе проблему, а теперь почему-то ждут участия.

— Не смотри так, — сказал Дэвид. — Я работаю.

Мишель медленно моргнула, и в этом моргании было столько спокойного презрения к человеческой логистике, что Дэвид впервые за день почти улыбнулся.

Дверь за его спиной открылась.

В отсек вошли двое из логистики, специалист по карантинным протоколам и та самая женщина из административного блока, у которой уже по лицу было видно: она пришла не помогать, а запрещать. Кристоф появился последним и остался у двери, словно заранее решил, что будет вмешиваться только тогда, когда бюрократия окончательно перепутает безопасность с властью.

— Итак, — сказала женщина, глядя в планшет. — Личный груз должен быть сокращён до минимума. Полёт не туристический.

— Как жаль, — отозвался Дэвид. — А у меня был план на шезлонг.

Она не улыбнулась.

— Вы запросили четыре ящика односолодового виски.

— Уже скромность.

— И две коробки сигар.

— Во мне погиб великий аскет.

— И… — она подняла глаза, — кошку.

— Вот с этого и надо было начинать.

Мишель приоткрыла глаза, оценила женщину и снова закрыла их, явно не обнаружив перед собой объекта, достойного длительного наблюдения.

— Животное на объекте с неизвестной биологической средой исключено, — сказала женщина.

— Исключено кем?

— Протоколом.

— Протокол видел Мишель?

Один из логистов тихо сказал:

— Дэвид, давай без этого.

Он повернулся к нему.

— Без чего? Без кошки? Без виски? Или без иллюзии, что вы понимаете, куда именно меня посылаете?

— Вас посылают выполнять задачу, — сказала женщина.

— Вот именно. И я очень хотел бы выполнять её в компании существа, которое не врёт ни себе, ни другим насчёт страха.

— Животное — это биориск.

— Я тоже биориск. Однако меня вы почему-то грузите.

Один из логистов нервно хмыкнул и тут же сделал вид, что закашлялся.

Женщина пролистнула документ.

— Алкоголь исключается полностью. Табак — полностью. Животное — полностью.

— Великолепно. Тогда, может быть, вы ещё решите, с какими снами мне лететь?

— Мы решаем то, что связано с безопасностью миссии.

— Нет, — сказал Дэвид. — Вы решаете то, что помогает вам чувствовать себя приличными людьми, отправляя другого человека к тому, что вы двести лет не могли ни понять, ни оставить в покое.

Воздух в отсеке сразу стал жёстче.

Женщина холодно посмотрела на него.

— Не начинайте.

— Я ещё даже не начал.

Он взял из ящика бутылку и посмотрел на свет. Янтарь внутри стекла был тёплым, почти домашним. Нелепо было думать, что в этой высоте, рядом с неизвестной планетой и предстоящим перелётом, человека может утешить такая мелочь. Но именно мелочи иногда удерживают мир от окончательного распада: запах дыма, тяжесть кошки на руках, вкус виски, старая шутка, контейнер с личными вещами, право самому выбрать, что взять с собой туда, где ни один протокол всё равно не спасёт от главного.

— Ладно, — сказал он. — Виски можете забрать.

Логисты переглянулись.

— И сигары тоже, — добавил Дэвид. — Я переживу.

Женщина уже хотела что-то отметить в планшете, когда Дэвид положил ладонь на крышку ящика, где лежала Мишель.

— Но кошка полетит.

— Нет.

— Да.

— Это не обсуждается.

— Тогда и я, возможно, тоже.

Кто-то шумно выдохнул.

— Дэвид, не устраивай цирк, — устало сказал один из логистов.

— Это не цирк, — ответил он, не отводя взгляда от женщины. — Это единственное условие, которое для меня имеет смысл.

— Объясните, каким образом присутствие животного повышает шансы миссии?

— Никаким понятным для вас.

— То есть никак.

— То есть я лучше знаю, что мне нужно.

— Это не аргумент.

— Для человека, которого вы только что отправили одного на закрытую планету после двухсот лет институционального позора, — вполне аргумент.

— Вы переходите границы.

— Я лечу к границам. Разницы почти нет.

Она уже открыла рот, чтобы оборвать его окончательно, но у двери заговорил Кристоф.

До этого он молчал так долго, что о нём почти забыли.

— Хватит.

Он сказал это негромко, но все сразу обернулись.

Кристоф стоял, положив одну руку на металлическую стойку. В отсечном свете лицо у него казалось уставшим, почти прозрачным. За маленьким окном у него за спиной горы уже исчезли в темноте, и от этого казалось, что говорит он не из комнаты, а прямо из ночи, которую они все пытались не замечать.

— Виски и сигары уберите, — сказал он. — Они ему не нужны.

Дэвид скривился, но промолчал.

Кристоф перевёл взгляд на Мишель.

Кошка, как всегда, не проявила к происходящему никакого уважения. Она зевнула, показав клыки, вытянула переднюю лапу и снова улеглась с видом существа, которое пережило достаточно человеческих драм, чтобы не вставать по каждой.

— А кошка полетит, — сказал Кристоф.

— Профессор, — резко начала женщина, — мы не можем…

— Можете.

Теперь в его голосе появилось то, что редко у него слышали: не громкость, не гнев, а усталое право человека, который слишком давно наблюдает, как другие прикрывают страх регламентом.

— Если вы не можете доверить ему кошку, — сказал Кристоф, — как вы собираетесь доверить ему экспедицию?

Никто не ответил.

Отвечать было нечем.

Женщина закрыла планшет чуть резче, чем собиралась.

— Это будет зафиксировано как исключение.

— Записывайте как хотите, — отозвался Дэвид.

Он осторожно поднял Мишель на руки. Кошка была тяжёлая, тёплая и совершенно спокойная, словно вопрос о перелёте на закрытую планету никогда не входил в число событий, достойных кошачьего волнения.

Дэвид уткнулся щекой в её шерсть и на секунду закрыл глаза.

— Видишь? — тихо сказал он. — Хоть кто-то здесь ещё способен принимать разумные решения.

Мишель медленно моргнула.

За стенами отсека ветер снова ударил по станции — длинно, сухо, по-горному.

Сборы продолжались ещё два часа.

Когда всё было уложено, взвешено, перепроверено и опечатано, люди начали расходиться быстро, с той деловитой поспешностью, за которой всегда прячется облегчение: самое неприятное на сегодня сделано, теперь можно переложить его на чужое будущее. Женщина из администрации ушла первой. Логисты — следом. Последний из них уже у двери обернулся, будто хотел что-то сказать Дэвиду, но передумал и только махнул рукой.

Потом дверь закрылась.

В отсеке стало тише.

Не совсем тихо; просто без чужих голосов снова стал слышен настоящий звук станции: сухой гул вентиляции, лёгкое подрагивание металла где-то в стенах, редкие щелчки охлаждающих контуров. За узкими окнами стояла густая горная ночь. Она не светилась, не мерцала, не обещала рассвета — только давила снаружи чёрной высотой, в которой воздух был тоньше памяти.

Дэвид сидел на краю контейнера и смотрел на опечатанный груз, будто тот принадлежал уже не ему, а какому-то другому человеку, собранному из тех же костей, но с чуть меньшим числом сомнений.

Мишель по-хозяйски устроилась на верхнем ящике и вылизывала лапу с тем сосредоточенным достоинством, с каким великие державы обычно подписывают мирные договоры.

Кристоф всё ещё стоял у двери.

Потом подошёл ближе.

— Ну что, — сказал Дэвид, не поднимая головы. — Спасибо хотя бы за кошку.

— Это было не «хотя бы», — ответил Кристоф. — Это было главное.

Дэвид усмехнулся.

— Да, но виски ты сдал без боя.

— И сигары.

— Особенно сигары.

Кристоф не ответил сразу. Вместо этого он оглянулся на дверь, словно проверял, действительно ли они остались одни, потом молча подошёл к дальнему стеллажу, где среди служебных ящиков стоял ещё один контейнер — узкий, металлический, с матовой серой поверхностью.

Он взял его обеими руками и поставил на стол между ними.

Контейнер был небольшой, тяжёлый на вид, запаянный по швам тёмным заводским швом. Сверху чёрным техническим шрифтом было выведено:

ЛАБОРАТОРНОЕ СТЕКЛО

НЕ КАНТОВАТЬ

Дэвид поднял брови.

— Что это?

Кристоф положил ладонь на крышку.

— Мой подарок тебе.

Дэвид посмотрел на него, потом на надпись, потом снова на него.

И вдруг понял.

На секунду его лицо стало совершенно мальчишеским — без усталости, без злости, без той кривой иронии, за которой он прятался почти весь день.

— Ты серьёзно?

— При ней я не мог поступить иначе, — сказал Кристоф. — Здесь виски и сигары.

Дэвид уставился на контейнер так, словно тот был самым невероятным предметом на станции.