Книжная вселенная Белль Грин

Покойный Джеймс Флит познакомился с Риком, когда тот ухаживал за их дочерью, и понял, с фанатиком какого рода имеет дело. Пусть этот молодой человек с гарвардским дипломом, казалось, полностью гарантировал лучезарное будущее, доктору он не нравился. Кто его родители? Из какого он прихода, из какой общины? Озадаченный доктор отказал ему в руке Женевьевы.

Старый Флит был слишком консервативен. После его кончины Гермиона уступила настойчивости влюбленных. Это было ошибкой. Но кто тогда мог оценить, насколько крупной?

Женевьева, при всей ее мягкости и сговорчивости – на редкость легкий характер, – была упорной. И знала, чего хочет. Под внешней покорностью скрывалась сильная женщина. Больше года она ждала своего часа, убеждая мать дать согласие, и добилась своего.

Гермиона узнавала в дочери собственное упрямство и ту веселость и любовь к жизни, которые позволяли при любых обстоятельствах не сбиться с курса. Она знала, что дочь выстоит в худших невзгодах. О да, она могла похвастаться тем, что хорошо воспитала свою девочку! Привила ей вежливость, манеры, умение прекрасно выглядеть. И способность держать удар.

И потом, Женевьева была так влюблена…

Надо признать, что в то время он всем был хорош. Высокий, стройный, элегантный, с приобретенной в Гарварде аристократической учтивостью, обладавший чертами, с которыми он тоже мог сойти за белого, – Рик выделялся в любой толпе.

Не говоря уж о том, что таким образованием, как у него, могли похвастаться в Соединенных Штатах очень немногие цветные мужчины!

Все это казалось таким далеким!

Далеким, как те двенадцать лет после войны Севера и Юга, когда белые решили провести опыт интеграции, уравняли цветных мужчин с остальными гражданами и дали им право голоса. Двенадцать лет с начала полного надежд времени, периода Реконструкции, – до отвратительных «законов Джима Кроу» 1877 года со всеми сопровождавшими их мерзостями. Черным было запрещено ездить теми же поездами, что и белым, пить из тех же источников, пользоваться теми же уборными, посещать те же общественные места, рестораны, театры и, разумеется, те же университеты.

На Юге вновь утвердившаяся власть консерваторов утвердила это возвращение в ад. А Север бездействовал, ссылаясь на то, что такой ценой достигнуты единство страны и национальное примирение. Поправка к Конституции Соединенных Штатов, которая в 1870 году гарантировала право голоса всем гражданам мужского пола, без расовых различий, была через некоторое время просто-напросто отменена Верховным судом. Тогда же в Вашингтоне Конгресс отказался проголосовать за законы против линчевания. И не без основания! Выборы 1877 года, проходившие в условиях насилия и коррупции, привели к власти южан-реакционеров.

Так что завоевания Рика Гринера, его победы над невежеством и нищетой резко прервались. И даже обернулись кошмаром – так быстро, что ему пришлось одну за другой покинуть свои университетские должности. Ему переставали платить. У него забирали учеников. Его унижали. Ему угрожали. И пытали черных студентов, которые остались ему верны. Неудивительно, что он так яростно ринулся в политическую борьбу за то, чтобы удержать немногие преимущества, обретенные в час торжества либералов! Даже для Гермионы Флит, которая мирно жила в лоне своего прихода и не испытывала ни малейшей потребности покидать черную общину Вашингтона, законы, за которые голосовали здесь политики, были позорными… Как не восстать вместе с зятем против сегрегации, дискриминации и расовых притеснений, когда северные штаты, якобы одобрявшие эмансипацию черных, не моргнув глазом все это приняли? «Разделены, но равны!» – говорили они. Какое лицемерие!

Однако совсем другое дело – носиться по всей стране с одного митинга на другой и говорить о просвещении черных, бросая жену и пятерых детей без защиты, без пропитания и без средств! Да уж, Рик умел бесноваться на трибунах в Дейтоне, Балтиморе, Бостоне, днем и ночью строчить статьи о гражданских правах и горячо отстаивать равенство. Но что касается образования его собственного сына или приличного вида его дочерей – для этого, по мнению Гермионы, он не делал ровным счетом ничего. Сколько недель подряд он провел с семьей? Три? Его никогда не было дома. Наверное, иногда приезжал на Рождество. Может быть, на День благодарения… И как бы они, спрашивается, выжили, если бы за спиной Женевьевы не стоял весь клан Флитов, если бы у нее не было возможности долгое время жить в квартале 1400 на Т-стрит, в соседнем с матерью доме, если бы она не работала до седьмого пота, чтобы прокормить пятерых детей, – то шитье, то уроки музыки? И как будут выживать в Нью-Йорке теперь, когда глава семьи – новоиспеченный назначенный консул с хорошим окладом, готовый устремиться без них во Владивосток, к новым приключениям, – говорит, что не намерен содержать своих отпрысков после их восемнадцатилетия? Мог бы и обойтись без таких заявлений. На самом деле четверо из его детей уже достигли этого возраста, так что на попечении Рика только младшая дочь. Но, как бы там ни было, он не собирался никому посылать ни гроша. Зачем изменять хорошим привычкам? Он уже около четверти века постоянно тратил свои доходы на любовниц. Или делился с товарищами по борьбе.

Ни малейшего сомнения: теща его ненавидела. Ее он тоже разочаровал.

И теперь, когда муж вскоре должен был отправиться на край света, Женевьева сообщает, что завтра будет здесь. При других обстоятельствах старуха обрадовалась бы приезду дочери, но только не сегодня вечером. Нельзя было не догадаться, зачем Женевьева едет к матери.

Гермиона готовилась к встрече с ней, как к битве. Но в девяносто лет, когда смерть хватает за руки и за ноги, где взять силы сломить волю дочери и помешать ей совершить предательство?

•

Все вышло именно так, как представляла себе Гермиона. Женевьева приехала поездом, без детей… Точно не из-за денег – Моцарт заплатил бы за племянников: у них, в клане Флитов, самый богатый брал на себя расходы самых бедных. Они никогда не жили поодиночке, а если путешествовали, то всей толпой. Разве что дело было срочным и слишком серьезным для того, чтобы кого бы то ни было в это вмешивать.

Женевьева сразу поднялась к ней поздороваться. Гермионе, уже не очень ясно различавшей черты собеседников, она показалась не такой красивой, какой была в воспоминаниях. О чем старуха тут же сказала. Это был рефлекс. Она могла держаться нежно с внуками, но дочерей неизменно критиковала. «Женевьева, детка, втяни живот и выпрямись, не то станешь такой же уродиной, как кошмарная тетя Лили!» В семье этот вечный мотив давно превратили в шутку.

На самом деле, если бы Гермиона была справедлива к гостье, она заметила бы, насколько молодо выглядит Женевьева. Безупречный овал лица, гладкие золотистые волосы, собранные в низкий узел, темный костюм, в котором она казалась еще стройнее. Искусная портниха – что не раз ее выручало, – она могла позволить себе носить корсет, жакет с баской, длинную прямую юбку и шляпку, изготовленную собственноручно. Несмотря на несколько беременностей и множество невзгод, она была неизменно элегантной. Моцарта, встречавшего ее на вокзале, поразила внешность сестры. Пятидесятилетней Женевьеве – Джини для близких – можно было дать лет на пятнадцать меньше.

Не изменяя хорошей привычке, Женевьева не стала с порога делиться терзаниями и сомнениями, которые ее сюда привели. Обеим женщинам потребовалось несколько дней, чтобы решиться заговорить. Гермиона начала первой. Пора было покончить с колебаниями. Каждая из них знала, чего хочет добиться от другой. Женевьева старалась вырвать у матери согласие, в котором морально нуждалась, чтобы выполнить свое намерение: выдать себя за белую. Гермиона не собиралась давать ей свое благословение, а, напротив, рассчитывала, что заставит дочь отказаться от опасной игры, которую та затеяла.

От того, кто победит, мать или дочь, должно было зависеть все будущее их потомков.

– Берегись, девочка моя, берегись, не совершай непоправимого! – сурово проговорила старуха, когда Женевьева наклонилась, чтобы поднять ее с кресла и отвести в постель.

– Непоправимого, матушка?

– Если ты это сделаешь, тебе всю жизнь придется лгать и скрываться…

Гермиона высвободилась из рук дочери и ухватилась за подлокотники кресла.

– …перебраться в другой город, изменить привычки, манеру говорить, образ мыслей.

Ее металлический голос делался пронзительным. Она захлебывалась, слова звучали отрывисто. Гермиона на мгновение умолкла, чтобы отдышаться.

– А мне, встретившись с тобой на улице, придется делать вид, будто я тебя не узнала – ни взглянуть, ни заговорить. Я уж молчу о том, чтобы прикоснуться к тебе или близко подойти к одному из моих внуков.

Женевьева, не удержавшись, ее перебила:

– Почему?

Мать продолжила медленнее, с нарочитым спокойствием:

– Потому что нельзя, чтобы кто-то раскрыл твой секрет. Ни белые. Ни мы. Вообще никто и никогда… Если ты это сделаешь, тебе придется порвать с твоим прошлым. Порвать с людьми, которых ты любишь, с братьями, с дядьями, со своим кварталом… Если ты это сделаешь, никто из нас не сможет нигде тебя навестить. Если ты это сделаешь, мы больше не увидимся.

– Но почему? – снова воскликнула Женевьева.

– Потому что если один из нас выдаст твое происхождение мелкой оплошностью, свойственным нам словцом, шуткой или песней нашего народа, а то и цветом своей кожи…

Старуха с трудом дышала. Она сделала паузу, подбирая слова: старалась говорить бесстрастно.

– Твоя сестра вышла за черного мужчину. У Моцарта и Беллини черные жены. Их дети, твои племянники, – темнокожие мулаты с курчавыми волосами. Если они придут к тебе в гости, в белый квартал, в дом, где живут белые, тебя немедленно разоблачат, арестуют и осудят. Двадцать лет заключения… И это в лучшем случае! Готовься, Женевьева: тебе придется ломать комедию до конца.

– А как без этого выживать? – голос Женевьевы упал до шепота. – Рик нас…

– Пошел он к черту! – оборвала ее Гермиона.

– Он не вернется. Видела бы ты, как он ухватился за эту должность на краю света!

– Да ну его, твоего мужа, вы можете вернуться в Джорджтаун.

– В Джорджтауне моим детям не на что рассчитывать. Здесь больше нет работы, магазинов, школ – ничего не осталось. Черных ждет нищета. Здесь. В других местах. Везде. Посмотри на нашу улицу, когда-то такую мирную и красивую, с новыми двухэтажными домами. И на что эти дома похожи теперь! Ты и сама живешь не так, как раньше. Сама знаешь, что квартал приходит в запустение. Взять хотя бы эту комнату: в каком она состоянии…

Несмотря на слепоту, Гермиона почувствовала, как дочь оглядывается кругом. Она и сама знала, что обои висят лохмотьями, масляные лампы растрескались, ковры протерлись до основы. Но что поделаешь? Как ни старались ее невестки, бедность побеждала.

– И что с того? – закричала она. – Женевьева, девочка моя, у нас никогда не было легкой жизни. Наши предки были рабами и боролись за свободу. Твое дело – сохранить то, чего они добились мужеством и страданиями.

– Мы с Риком двадцать пять лет только этим и занимались: сражались за право нашего народа иметь собственное достоинство. Рик сражался. Этого у него не отнять – боевого духа. И я его поддерживала. Но каждый год был шагом к отступлению. И вот до чего дошло.

– Этот дом, этот квартал – наша история! Твоя история! Вот что по-настоящему важно! Наследие, завещанное нам предками.

– Будущее наших детей – вот что важно… Чтобы мои дети двигались вперед, добивались успеха, чтобы они жили без страха.

Старуха взорвалась.

– «Будьте белыми – и получите все»? Так, что ли?

– Но, матушка, из-за дискриминации нам не найти работу! Мы можем быть только горничными или шоферами. Прислугой… И нет никакой надежды на то, что это изменится. Даже Рик уже не верит в возможность лучшего будущего. Хочешь, чтобы мой сын до конца своих дней чистил ботинки, а дочери мыли уборные? Мне удалось дать им то образование, какое они получили, только нелегально записав их в школы для белых. Луиза хочет стать учительницей, Рассел – инженером, Белль – библиотекарем. Профессии, о которых они мечтают, можно получить, только выдавая себя за белых.

– Настоящая борьба, девочка моя, состоит в том, чтобы достичь высот, оставаясь черными!

– Матушка, ты сейчас повторяешь то, что раньше говорил Рик! И мы видим, куда это нас привело.

Час был поздний, обеих окутала темнота. Одна сгорбилась в своем кресле, другая стояла. Обе немного помолчали, потом старуха с горечью заключила:

– Значит, ты готова ради лучших условий жизни отрезать себя от семьи? Порвать с ней из честолюбия? Но это, Женевьева, на всех языках называется предательством.

– Битва проиграна, матушка, надеяться не на что… И потом, для нас, полукровок, есть еще одно: нас ни для кого не существует. Самих слов «метис», «мулат», «квартерон» – называй как хочешь! – не существует в записях гражданского состояния. В глазах закона мы только черные или только белые. Но мы ни то ни другое: мы ни к чему не принадлежим! Даже для темнокожих мы – не часть черной общины. Ты видела направленные против Рика статьи его друзей? Теперь его обвиняют в том, что он выглядит слишком белым для того, чтобы защищать их интересы.

– Тебя это уже не касается.

Внезапно решившись, Женевьева одним духом выпалила:

– На этой стадии единственный путь к спасению – перешагнуть черту, отделяющую нас от белых!

– Мерзкий грех – плавать под фальшивыми флагами и перекрашивать свою душу… Для цветного мерзкий грех – выдавать себя за белого.

– А выдавать себя за черного, когда ты белый? – насмешливо спросила Женевьева.

– О чем ты, дочка?

– О том, что я не чувствую и никогда не чувствовала себя черной!

– Как это – никогда не чувствовала себя черной?

– Поскольку я – цветная женщина, я обязана считать себя чернокожей и смириться с тем, что со мной обращаются не по-человечески… Но внешне я белая. И я не вижу ни одной причины жить и умереть как собака.

– Покидая свой народ, ты теряешь себя!

– Я, и только я, способна определить свое место в этом мире. Я требую, чтобы на этом основании меня и принимали. И не желаю, чтобы кто-то указывал мне, кто я или кем должна быть.

– Девочка моя, речь идет не только о цвете кожи. Быть черной – значит разделять общий опыт, иметь общие воспоминания, шутки, общие истории, песни. Я повидала молодых, которые захотели, как ты говоришь, перешагнуть черту. Потом у них было только одно желание: отыграть все назад, вернуться к своим. Вот только назад ходу уже нет. Как и они, ты узнаешь тоску, узнаешь одиночество, узнаешь сожаления.

– Пожалею о том, что меня перестали постоянно унижать? Затоскую по отверженности? По притеснениям? Мне станет жаль, что меня не сожгут заживо или не линчуют? Ты не представляешь себе, что происходит за пределами нашего квартала! Если бы Рассел поступил в инженерную школу как черный, его товарищи обошлись бы с ним так же, как с тем студентом Рика, помнишь? Блестящий парень, которому Рик помог поступить в Вест-Пойнт[3]. Однокурсники привязали его к кровати, располосовали ему лицо и отрезали уши. И что сказали преподаватели? Его же и обвинили: будто он сам себя искалечил, чтобы не сдавать экзамены, – боялся провалиться. И что они сделали? Отправили его под трибунал, разжаловали и исключили. Вот что ждет моих детей.

Гермиона взмахом руки отмела этот аргумент.

– Наши корни сильнее любых притеснений. И сильнее всех мнимых успехов тех, кто пытается перейти на сторону палачей.

– Какие корни? Мы настолько же происходим от белых, насколько от черных! Почему одна-единственная капля черной крови должна перевесить все остальное?

– Таков закон.

– Когда закон несправедлив, его нарушают!

– Ты не поняла меня! – дрожащим голосом возразила Гермиона. – Верность памяти твоих предков, уважение к твоей истории – вот что перевешивает все остальное. Лишь гордость за прошлое гарантирует честь будущего… И если бы ты решала только за себя! Но ты втягиваешь в это детей!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Дорогой (англ.).

2

Папочка (англ.).

3

Вест-Пойнт (англ. West Point) – военная академия США. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.