Книжная вселенная Белль Грин

Александра Лапьер

Книжная вселенная Белль Грин

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Ольга Дергачева

Корректоры: Зоя Колеченко, Анна Кондратова

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Максим Поташкин

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

© Flammarion, 2021

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Франку

Гаранс, Лео и Лавинии

Пусть никто не раскроет твой секрет.

Формула вежливости йоруба, Гвинейский залив

Позволь мне рассказать тебе один секрет, любовь моя. Если ты меня не разлюбишь, ты поймешь, что любишь меня несмотря на то, что я делаю, и несмотря на то, что я говорю, и несмотря на то, что я думаю.

Письмо Белль да Коста Грин ее возлюбленному Бернарду Беренсону, знатоку искусства и крупному искусствоведу, апрель 1909 года

Что создает трудности со мной? Мое любопытство. Неутолимое, непреодолимое – чтобы не сказать совершенно безумное – желание узнать все. Узнать мир, я хочу сказать – весь мир. Узнать людей, всех людей. Узнать все чувства. Узнать все виды человеческих отношений, и божественные, и адские.

Письмо Белль да Коста Грин Бернарду Беренсону, июль 1910 года

Я пишу в своем дневнике то, что не решаюсь произнести вслух, – неподобающие, ужасные, возмутительные вещи, которые меня забавляют. Потому что во всем, что я делаю, во всем, что я думаю, всегда таится улыбочка.

Письмо Белль да Коста Грин Бернарду Беренсону, июль 1910 года

В меня с размаху врезалось блуждающее светило… Понятия не имею, какого цвета было это падающее солнце. Черное солнце? Пурпурное солнце? Или, как мне показалось, ослепительно золотое солнце? Как бы там ни было, чудо, что я все еще жив после этой встречи.

Письмо Бернарда Беренсона его другу Нейту Хэпгуду, лето 1911 года

К ЧИТАТЕЛЮ

Читателю известно, что в течение двух с половиной веков существования рабства в Соединенных Штатах хозяева часто соблазняли или насиловали рабынь. Рожденные этими женщинами дети-метисы оставались невольниками.

В результате такого смешения, повторявшегося не менее чем в восьми поколениях, достаточно большая доля рабов имели европеоидные черты, прямые волосы и светлую кожу. К тому времени, как в 1865 году закон дал им свободу, внешне они ничем – или почти ничем – не отличались от своих белых хозяев.

После гражданской войны, окончившейся в том же 1865 году, бывшие рабы стали постепенно получать равные с прочими гражданами права, включая избирательное.

Однако двенадцать лет спустя они лишились этих возможностей – вплоть до принятия Закона о гражданских правах (Civil Rights Acts) в 1964 году. Во всех переписях население делилось на две группы: «белые» и «цветные» (white or colored). Метисов обязали признавать себя темнокожими по «правилу одной капли крови», прямо утверждавшему, что даже единственного африканского предка достаточно для того, чтобы потомство считалось «цветным».

В этот период ХХ века, когда сегрегация и преследования темнокожих были особенно жестокими, метисы, которых можно было принять за белых, испытывали искушение нарушить закон, перейти на нелегальное положение и, рискуя жизнью, преодолеть расовый барьер.

Для этого – выдать себя за белого, когда юридически ты «черный», – существовало название, которое по ту сторону Атлантического океана не надо было никому объяснять: The Passing – буквально «переход».

Читатель, пожелавший больше узнать об истории «перехода», о происхождении семьи Белль да Коста Грин и о тысяче персонажей ее легендарного окружения, состоявшего из миллиардеров, эрудитов и коллекционеров, найдет в конце этой книги маленький глоссарий библиофила и краткий список литературы.

Стоит ли подчеркивать, что термины, описывающие афроамериканцев, не принадлежат мне – они взяты из исторических документов. И невозможно их смягчить, сделать менее грубыми, когда речь идет о той чудовищной действительности.

Все эпизоды книги опираются на реальные факты. И все ее персонажи действительно существовали.

Хотя интонация и приемы романа представлялись мне единственно возможными для рассказа о бесчисленных приключениях Белль, я старалась придерживаться дат и известных мне фактов. Читатель может не сомневаться, что даже самые романтические сцены и самые анекдотические происшествия почерпнуты в итальянских, английских и американских архивах и все перипетии можно проследить документально.

А. Л.

Прелюдия

ЗАПЕЧАТАННЫЙ КОНВЕРТ

Лондон, 1943Научно-исследовательская лаборатория Института искусства Курто

Конец августа 1943 года. Профессор Дэн Томпсон, руководящий исследованиями техники живописи старых мастеров и реставрации фресок, стоит сгорбившись у своего письменного стола. Только что пришло печальное известие. Умер один из американцев, которых он опекал в Лондоне, молодой летчик с английской базы военно-воздушных сил армии США. Он не погиб при выполнении боевого задания, а пустил себе пулю в голову. Это случилось третьего августа. Роберт Маккензи Леверидж, или Бобби Леверидж, как все его называли. Двадцать четыре года. Один из самых обаятельных молодых людей, каких Дэну когда-либо доводилось встречать. Племянник и приемный сын, обожаемое дитя его коллеги и очень близкой подруги – блистательной Белль да Коста Грин, директора нью-йоркской Библиотеки Моргана.

В июне, когда Бобби в последний раз приезжал в отпуск, он, как всегда, остановился у Дэна, побывал у него в Институте Курто. Когда пришло время возвращаться на базу, уже на крыльце Бобби внезапно обернулся, вытащил из кармана конверт и протянул ему. «Я хотел бы, чтобы это хранилось у вас». Дэн удивленно и почтительно принял письмо и, думая, что это завещание Бобби на случай, если его самолет собьют, ответил: «Я положу его в сейф». «Нет, – ответил Бобби, – лучше прочтите сразу». Сказав это, он сбежал по ступенькам и быстро ушел.

Дэн, хотя и не был человеком сентиментальным, долго смотрел, как высокая фигура Бобби исчезает за деревьями Портман-сквера. Светлые волосы под форменной фуражкой, крупные, бледные до прозрачности руки – облик поэта или героя. Воплощение молодости, красоты и отваги.

Несколько взволнованный мыслями о боях, ожидавших этого юношу, он покрутил в руках конверт. Без марки, зато с пометкой инспектора. Значит, письмо вскрывала английская цензура, которая проверяла письма из Америки. Адреса не было, только имя получателя, выведенное округлым, очень женственным почерком: «Лейтенанту Роберту М. Левериджу, просьба передать через миссис Стивенс».

Дэну показалось бестактным прочесть адресованное не ему письмо от женщины, он не решился его распечатать и, как и намеревался, убрал конверт в сейф.

А теперь Бобби нет.

«Погиб от пулевого ранения, которое сам себе нанес в момент невменяемости» – так изъяснялось военное министерство.

Что могло довести этого юношу, настолько далекого от всякого помешательства – напротив, очень разумного и совершенно здорового! – до того, чтобы пустить себе пулю в лоб?

Непостижимое самоубийство.

Подумать только, Дэн видел его два месяца назад и ничего не понял, не заметил его расстройства.

Правда, был этот случай с письмом, которое Бобби ему доверил и попросил сразу же прочитать.

Мог ли он, если бы сделал это, предотвратить трагедию?

Дэн Томпсон тяжелым шагом направляется к сейфу в своей лаборатории. Достает оттуда письмо, возвращается к письменному столу, садится, надевает очки, разворачивает лежавшие в конверте четыре листка. Они исписаны с обеих сторон. Восемь страниц. Даты нет, но сверху помечено: 995, Мэдисон-авеню.

«Darling[1], почти невозможно писать тебе без всех тех глупостей, что означают “я люблю тебя”…»

Письмо явно от женщины. И это любовное письмо. Вероятно, последнее письмо от невесты Бобби, некой Нины, в которую он был безумно влюблен.

По мере чтения Дэн начинает испытывать легкое раздражение. Нежные слова барышни кажутся ему глупыми, мысли – путаными. Но ее жеманство еще цветочки по сравнению с тем, что написано дальше. Несколько фраз Дэну приходится перечитать – в голове не укладывается.

Уму непостижимо, что эта невеста, называющая себя clean white girl – чистейшей крови белой девушкой, – что эта женщина пишет мужчине, что она пишет солдату на фронт.

…Она говорит ему, что с тех пор, как сама в прошлом году узнала «нечто», выясненное ее отцом в результате небольшого расследования, «нечто», с чем невозможно жить, она видит, что у них больше нет будущего.

Но она своих обещаний не нарушает и все же выйдет за него при условии, что его кастрируют.

Еще она, после множества заверений в любви, пишет, что ему придется пройти через это, даже если она не станет его женой. «Ты ведь осознаешь это, милый?»

Дэну становится тошно.

Кроме того, она говорит, что не вынесет, если из-за него будет бездетной, не смирится с тем, что не станет матерью. А следовательно, ему придется дать согласие на то, чтобы она прибегла к анонимному донорству.

Она упирает на то, что боится, как бы Бобби не стал плохо обращаться с детьми, рожденными не от него… А потому требует, чтобы он прямо сейчас обязался любить их как своих.

Она прибавляет, что сама мысль о том, чтобы жить «на деньги черной шлюхи банкира Джона Пирпонта Моргана» – Белль да Коста Грин, приемной матери Бобби, которую он глубоко почитает и с которой дружит Дэн, – ей настолько омерзительна, что все подарки, полученные от Бобби, кажутся ей грязными. А перспектива встреч с этой особой так сильно ее шокирует, что она и помыслить не осмеливается об ожидающей ее непристойной близости в случае, если Бобби придется и впредь встречаться с Белль.

Дэн заставляет себя читать дальше, несмотря на омерзение и гнев.

Девица утверждает, будто сознает, насколько Бобби привязан к своей тетушке, но просит его разорвать отношения, чтобы ее детям никогда не приходилось слышать замечания, которые ей самой каждый день приходится терпеть в приличном обществе. А там рассказывают, что знаменитая директриса Библиотеки Моргана может сколько угодно выглядеть белой в глазах простаков, но, несмотря на приписанную себе благородную фамилию да Коста и уверения, будто принадлежит к роду португальских аристократов – отчего у нее темные волосы и смуглая кожа, – она самая настоящая грязная негритянка.

Невеста Бобби подчеркивает, что слухи исходят из нескольких верных источников.

И, наконец, она умоляет Бобби поскорее ответить на письмо ее папочки, потому что Daddy[2] воспринимает его молчание как проявление заносчивости и полное отсутствие моральной ответственности, а по мнению Daddy, и то и другое типично для черной расы, к которой принадлежит Бобби.

Дэн снимает очки.

Так, значит, вот какое это «нечто», вот о чем Бобби до прошлого года не знал и о чем эта дрянь ему сообщила, когда он в последний раз приезжал в отпуск в Нью-Йорк.

Несмотря на светлые волосы, голубые глаза и белую кожу, Роберт М. Леверидж был черным.

А с этим в Соединенных Штатах не шутят. По закону достаточно одного-единственного африканского предка – неважно, жившего много поколений назад или недавно породнившегося с семьей, – чтобы все его потомки считались черными и должны были себя таковыми признавать. Капля, всего капля черной крови в венах делает весь род навеки «негритянским». Таково беспощадное One-Drop Rule, «правило одной капли», с сопровождающими его сегрегацией, дискриминацией и расовыми притеснениями.

Дэн Томпсон мгновенно понял, насколько сильно был потрясен, узнав о своем афроамериканском происхождении, этот юноша, который рос среди богачей с Парк-авеню, учился в Гарварде и обладал всеми привычками и предрассудками его касты… И к какому личностному кризису это могло привести.

Осознал Дэн и последствия подобного открытия для армейской карьеры Бобби. Если бы американское командование узнало, что лейтенант Леверидж – цветной, его разлучили бы с товарищами, выгнали из полка и отправили сражаться в черном подразделении.

Попросив Дэна сразу же прочитать это омерзительное письмо, Бобби хотел поделиться трагедией, разрушившей его жизнь.

Дэн не сумел разглядеть в этом проявление доверия.

И что ему делать теперь?

Дэн Томпсон будет размышлять несколько дней… Сжечь письмо? Как он посмеет это сделать? Документ, который Бобби доверил ему меньше чем за два месяца до того, как свел счеты с жизнью, объясняет его смерть. Своего рода завещание. Уничтожить его – немыслимо.

Передать это письмо Белль, приемной матери Бобби и подруге Дэна, которая сейчас изводит себя вопросами о причинах самоубийства любимого племянника? У несчастной женщины и так уже случился сердечный приступ, когда она получила страшную новость. Чтение этой мерзости не утешит ее, а добьет.

И потом, незачем добавлять к горю еще и оскорбление… Ведь его дорогая Белль всегда хранила молчание и хотела запутать следы, все следы, ведущие к ее прошлому. Невозможно подвергнуть подругу такому унижению, дать ей письмо, в котором ее называют «черной шлюхой Моргана».

Она не должна узнать, что ему стала известна тайна ее происхождения. Это разрушило бы их дружбу. Вынесет ли она, что он узнал то, чего она никогда и никому, даже своему племяннику, не захотела открыть?

И тем самым взяла на себя огромную ответственность за то, что Бобби узнал правду от этой тупой расистской гиены.

Дэн долго тянет и в конце концов решает ничего не делать. Вернее, обратиться к своему нотариусу, чтобы тот сохранил его завещание:

«Я хочу, чтобы с документом, который находится в этом конверте, ознакомилась только моя дорогая подруга Белль да Коста Грин.

Поскольку я категорически не желаю, чтобы о конверте стало известно кому-либо, кроме нее, исполнители моего завещания должны принять все меры для того, чтобы этот конверт – с сургучными печатями, которые я на него наложу, – был передан мисс Грин лично в руки.

Если мисс Грин к этому времени скончается или по какой-либо причине будет не в состоянии получить этот конверт, я прошу не передавать его ни ее душеприказчикам, ни ее опекунам, ни ее представителям.

Его следует уничтожить.

Я официально заявляю, что содержимое этого конверта принадлежит лично мне и не имеет никакой ценности для моих наследников.

Составлено в Лондоне 9 января 1944 года».

Дэн Томпсон берет большой конверт с логотипом Института искусства Курто и вкладывает в него письмо, которое отдал ему Бобби.

Ставит две сургучные печати. И для большей надежности указывает на обороте: «Это письмо может быть открыто лишь после моей смерти и только рукой

Мисс Белль да Коста Грин,

США, штат Нью-Йорк,

Нью-Йорк, Восточная 36-я улица, 33».

Однако, перед тем как капнуть в двух местах горячим сургучом и оттиснуть на нем печать Института Курто, он добавляет записку от себя.

«Дорогая Белль,

содержимое этого конверта привело к гибели благородного мальчика. Говорить, что он покончил жизнь самоубийством, – несправедливо. Его убило это письмо».

Дэн запирает все это в своем сейфе. Чтобы сохранить тайну – как он думает, навсегда.

КНИГА I

СЛИШКОМ ЧЕРНАЯ ДЛЯ БЕЛЫХ, СЛИШКОМ БЕЛАЯ ДЛЯ ЧЕРНЫХ

1898–1908

Глава 1

Черные

1898–1900

Джорджтаун,черный квартал Вашингтона, июнь 1898 года

Вот уже которую неделю грозная Гермиона Флит, старейшина черного квартала Вашингтона, не знала ни сна ни покоя. Она поворачивалась с боку на бок и никак не могла устроиться, очень уж болели все кости. Да и этот странный влажный июнь вконец ее замучил. А ведь до тех пор Гермиона стойко держалась, не поддаваясь старческой немощи. Конечно, она уменьшилась в росте и усохла, но была по-прежнему неутомима и продолжала заниматься устройством свадеб, пикников и благотворительных балов в своем приходе. Не зря же священник прозвал ее Железной Мадонной.

Но и это осталось в прошлом.

Поблекшими из-за катаракты голубыми глазами она поискала среди цветочков на обоях портрет покойного мужа. Большую фотографию во весь рост в овальной раме, рядом с дипломом, выданным доктору Джеймсу Флиту, в рамке под стеклом. Но она ничего не видела и, лежа на боку, могла только представлять себе фигуру, так давно смотревшую на нее со стены. Всей душой она молила мужа вмешаться, взывала к нему о помощи.

Сегодня ночью Гермионе не удавалось даже сформулировать проблему отчетливо: стоило только подумать об этом, и со страхом уже не совладать. А ведь ей было не привыкать к тревоге из-за того, что вытворяли ее дети!

Доктор, несомненно, знал у себя на небесах, что задумала их дочь Женевьева. Слухи не могли не дойти до него.

Говорили, что Женевьева в Нью-Йорке снимала квартиру у хозяев, которые не были черными.

Больше того – поселилась в квартале, где и ее соседки – продавщицы, швеи, прачки – тоже не были черными.

И настолько ладила с новыми подругами, что только с ними теперь и зналась.

С белыми.

Еще говорили, что Женевьева никому не рассказывала, откуда она родом, на каких улицах, в каком квартале Вашингтона выросла. Но как ее соседкам этого не знать? Женевьева была замужем за одним из самых известных в стране черных активистов. Да, он ее бросил. Да, ей теперь незачем упоминать о нем и даже о самом его существовании.

Но чтобы переметнуться на другую сторону и предать свою расу!

Вот в чем все дело. Старуха добралась до сути того, что не давало ей покоя.

Да, Женевьева выглядела как белая. И что с того? Внешность обманчива, только сами белые и попадутся на эту удочку. Они не знают черной общины, не понимают ее, не различают нюансов. Никто из цветных, взглянув на Женевьеву, не ошибся бы насчет ее происхождения.

По правде сказать, смешение рас продолжалось в стольких поколениях семьи Флит, что у многих ее членов были светлая кожа и «европеоидные» черты лица. Если один из четырех сыновей Гермионы и вышел черным, то обе дочери – миниатюрные, с золотистыми волосами, зелеными глазами, тонким носом – в точности отвечали распространенным у белых канонам красоты. Как и их мать.

Старая Гермиона в девичестве звалась Гермионой Питерс и принадлежала к большой семье музыкантов-мулатов, обосновавшейся в Вашингтоне в XVIII веке. Ее дед, раб, отпущенный на волю в 1797 году, выкупил у бывшего хозяина своих жену и пятерых детей.

Доктор Флит, тоже мулат, получил медицинское образование благодаря Американскому колонизационному обществу – организации, основанной белыми с целью вернуть в Африку всех черных, поскольку считалось, что они никогда не смогут прижиться в цивилизованном обществе. Темнокожих врачей готовили к работе в американской колонии Либерия в Западной Африке. Общество оплатило обучение троим врачам… и все трое отказались покидать США. Муж Гермионы был одним из них.

Доктор Флит лечил черных почти тридцать лет. Он тоже был музыкантом – не только врачом. Дирижировал гимнами во время церковной службы, а на благотворительных балах аккомпанировал жене на скрипке. Сама Гермиона играла на фортепиано. Страсть к классической музыке объединяла их, даже своим трем сыновьям они дали имена Моцарт, Беллини и Мендельсон.

Теперь Моцарт был владельцем типографии, Беллини – учителем. Мендельсон умер в юности, не успев найти свое место в жизни. Их сестры, Женевьева и Медора, пошли по стопам матери, стали преподавать музыку в начальных классах. Женевьева не только была чудесной музыкантшей, но и страстно любила литературу.

Словом, в своей общине Флиты принадлежали к самой образованной части буржуазии. В глазах друзей они даже воплощали собой «черную элиту Вашингтона». И вот парадокс: с виду их можно было принять за белых.

Теперь, на закате долгой жизни, в течение которой благодаря Гермионе все ее многочисленное семейство – шесть братьев с женами, шестеро детей с супругами, тридцать племянников и двадцать внуков – оставалось сплоченным, объединенным общими привычками, традициями и верованиями, она вынуждена была наблюдать, как перед ее любимыми людьми разверзается пропасть.

Одной из причин катастрофы, которую она предчувствовала, было отступничество этого эгоистичного и безответственного чудовища – ее зятя. Знаменитого профессора Ричарда Теодора Гринера, мужа Женевьевы. Сущее наказание с первого дня.

Рик Гринер мог сколько угодно считаться самым умным из черных адвокатов своего поколения, самым блестящим черным оратором, самым энергичным и, вероятно, самым успешным из черных активистов, но в конечном счете это он погубил счастье всех близких. Бич Божий.

Конечно, Гермиона понимала дочь, которая так верно и пылко любила мужа и так долго его поддерживала, невзирая ни на что. Все, что Гринер говорил в защиту своего народа, все, что Гринер делал для просвещения собратьев и для того, чтобы привести их к свободе, не могло не восхищать. Ее и саму пленили красноречие и энергия Рика. Он обладал таким даром убеждения! И обаянием, позволявшим ему входить в любые двери и взбираться на самые недоступные вершины.

Чем он прославился? Неслыханными вещами! Он был первым черным выпускником Гарварда. Первым черным штатным преподавателем на кафедре философии в Южном университете. Первым и до сих пор единственным черным, добившимся того, чтобы Верховный суд штата Южная Каролина подтвердил его диплом адвоката и право на практику.

А ведь он, видит Бог, прошел огромный путь! Внук пары беглецов – раба, родившегося в Африке, и мулатки, – которым удалось перебраться на север и поселиться в Балтиморе. У него не было ничего, чтобы возвыситься в этом мире. С одиннадцати лет ему пришлось работать, чтобы прокормить мать. Ничего, кроме гордости уличного мальчишки и кулаков. Ничего за душой, кроме невероятной жажды знаний, любопытства к миру, работоспособности, упорства, красноречия и притягательности. Разве не нашел он себе белых покровителей, которые оплатили его учебу в колледже? А потом – других белых меценатов, которые везде поддерживали его кандидатуру.

Старая Гермиона и не отрицала его заслуг. Одной лишь силой воли Рик Гринер попрал все законы судьбы и получил невероятную должность, в которую вскоре вступит: станет первым консулом афроамериканского происхождения. Он только что получил назначение в Россию. Да-да, Гермиона не отрицала выдающегося ума своего зятя.

И все же она отказывалась признать несправедливым свое отношение к нему на протяжении многих лет. А тем более – вопиюще несправедливым. Не в обиду клану Флитов будь сказано: Ричард Теодор Гринер принадлежал к числу выдающихся людей, которые сражаются за честь человечества. Его вера в будущее цветных собратьев, пыл, с которым он защищал их и делился с ними знаниями, в моральном отношении ставили его намного выше большинства простых смертных. Он все принес в жертву своей битве за равенство и справедливость.

И тем не менее, кипятилась Гермиона, в личном плане он – ничтожество. Доказательством она считала то, что он бросил ее дочь и пятерых детей после двадцати пяти лет брака. На самом деле супружеские проблемы Женевьевы начались не вчера, и брошена она была давно. По правде говоря, все началось, едва они поженились. Гермиона помнила дату: 24 сентября 1874 года. Через год после того, как она сама овдовела.