Хозяйка ирландских морей

Хозяйка ирландских морей

Глава

Введение

Плата за прилив

Западное побережье Ирландии, год 1603-й от Рождества Христова.

Старуха стояла на краю утёса, и ветер рвал её седые космы, словно хотел оторвать от земли. Далеко внизу, в серой мгле Атлантики, пенились буруны, разбиваясь о неприступные скалы Клэра. Кожаные паруса её галер давно сгнили в бухтах, а кости её врагов стали белее мела. Её называли королевой, ведьмой, шлюхой и святой. Но сейчас, глядя на пустой горизонт, она была просто женщиной, которая прожила слишком долго.

Её мир умирал.

Ирландия Оуэна Дубдары, её отца, — страна кожаных лодок, боевых кличей и замков из серого камня, — уходила под воду, словно разбитый штормом галеон. Английский закон, жадный и безжалостный, полз по холмам Мэйо, выжигая древние леса и заменяя песни бардов сухим скрежетом судебных пергаментов. Старые боги прятались в туманах. Сыновья стали предателями.

Она обернулась. Ветер донёс далёкий свист — не то человека, не то птицы, не то скорбного духа с холмов. Где-то там, в часовне у заброшенного колодца Святой Бригитты, лежали кости, которые она так и не решилась потревожить.

Грания закрыла глаза. Перед внутренним взором вспыхнули не похоронные свечи, а пламя — яростное, оранжевое. Огонь, который она зажгла на башне Замка Петуха, ставшего Замком Курицы, чтобы спасти своих детей от английской стали. Она увидела лицо Хью — единственного мужчины, научившего её читать и целовать, и зарубленного в оленьем лесу кланом Макмагонов. Она почувствовала запах расплавленного свинца, которым поливала врагов, и соли, въевшейся в кожу навечно.

— Terra marique potens, — прошептала она сухими, потрескавшимися губами слова родового девиза. Сильные на суше и на море.

Она усмехнулась. Сильные не боятся смерти. Сильные боятся бессилия. Всю свою жизнь она доказывала мужчинам, что женщина — не проклятье на борту, а спасение. Что дочь вождя может держать штурвал крепче, чем пьяный муж. Что мать троих детей способна выпотрошить пирата быстрее, чем снять чулок.

Она была пираткой не потому, что любила золото. Она была пираткой, потому что море было последним местом, где гэльская женщина оставалась свободной.

И теперь, на закате жизни, проиграв последнюю битву собственным сыновьям, предавшим род, Грануаль ждала гостя. Старый кастильский корабль, ведомый твёрдой рукой Рамиро де Молины, должен был показаться из тумана. Говорили, что после смерти Елизаветы, старой рыжей лисы, с которой она торговалась лицом к лицу в Уайтхолле, все договоры потеряли силу. За ней должны были прийти. Но придет ли он раньше?

Скрип уключин. Из пелены дождя показался чёрный корпус шлюпки.

Она не знала, кто это — вестник смерти или избавления. Но она знала точно: пока она дышит, гэльское море не будет принадлежать никому. Ни английскому губернатору Бингему, ни предавшим её детям из рода Берков.

Это история не о смирении. Это история о том, как рыжеволосая дочь «Черного Дуба» объявила войну всему миру. И проиграла. Но так красиво, что певцы поют об этом до сих пор.

Вот о чём эта сага.

Невероятные приключения королевы пиратов.

Глава 1. Кровь и соль

Грания открыла глаза задолго до рассвета. Она всегда просыпалась раньше всех в замке Карригаули — раньше слуг, раньше брата, даже раньше петухов, которых держали на нижнем этаже вместе со скотом. В прямоугольной каменной башне, где дым очага смешивался с запахом навоза и солёной рыбы, тишина была особенной — густой, как овечья шерсть, и такой же колючей.

Она сбросила грубое одеяло и натянула шерстяное платье, не дожидаясь помощи матери. Маргарет всё равно не одобряла её привычек. «Дочь вождя не должна бегать по скалам, как оборванка», — ворчала мать, но Грания давно научилась пропускать эти слова мимо ушей. Уши у неё были настроены на другое — на шум волн, разбивающихся о скалы в бухте.

Сегодня отец обещал взять её в море.

Чёрный Дуб — так называли Оуэна Дубдару и враги, и друзья. Прозвище шло не только от цвета волос, давно тронутых сединой, но и от характера: он был несокрушим, как корень старого дуба, врастающего в каменистую почву Мэйо. Когда Грания спустилась во двор, он уже стоял у ворот, проверяя снасти. Его пальцы, грубые и узловатые, перебирали пеньковый канат с такой нежностью, с какой никогда не касались даже плеча жены.

— Ты снова без спроса, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его звучал низко, как гул прибоя в пещере.

— Ты обещал, — ответила она, скрестив руки на груди. Ей было двенадцать, но держалась она как пятнадцатилетняя.

Оуэн наконец повернулся. Под густыми бровями блеснули глаза — тёмные, почти чёрные, доставшиеся дочери по наследству. Он усмехнулся в бороду.

— Море сегодня злое. Будет болтать, как пьяный англичанин. Не обделаешься?

— Скорее ты поседеешь от страха, — огрызнулась Грания.

Это был их ритуал. Каждое утро, когда она увязывалась за ним в бухту, они обменивались колкостями, словно ударами учебных мечей. Оуэн проверял её на прочность, а она доказывала, что достойна зваться дочерью вождя клана О’Мэлли.

Умалл-Уахтара — так называли их земли на древнем гэльском наречии. Край неприветливый, продуваемый всеми ветрами Атлантики, где люди испокон веков жили за счёт моря. Здесь рождались и умирали под парусом. Здесь каждый купец был одновременно воином, а каждый рыбак — пиратом, если того требовал случай. Здесь женщина могла править кланом, но для этого ей нужно было стать страшнее любого мужчины.

В бухте их ждала кожаная лодка — лёгкая, вёрткая, обшитая промасленными шкурами. Такие суда клан О’Мэлли использовал для прибрежного промысла и быстрых набегов. Для дальних походов в Испанию и Шотландию служили большие галеры с вёслами и парусами, но сегодня у Оуэна были другие планы.

— Залезай, — коротко бросил он.

Грания прыгнула в лодку первой, не дожидаясь помощи. Отец одобрительно хмыкнул и оттолкнул судёнышко от берега. Вёсла легли в воду почти бесшумно — сказывалась многолетняя привычка подкрадываться к врагу или добыче незаметно.

— Куда плывём? — спросила она, когда замок Карригаули превратился в серый прямоугольник на фоне хмурого неба.

— На север, к Чёрным скалам. Говорят, там видели корабль Макмагонов. Хочу проверить, не суют ли они нос в наши воды.

Грания кивнула, хотя внутри всё сжалось от волнения. Макмагоны были старыми врагами. Ещё зимой их люди угнали три десятка коров из стад О’Мэлли, и с тех пор между кланами тлела война — необъявленная, но кровопролитная. Отец не прощал обид. Он вообще ничего не прощал.

Лодка рассекала свинцовую воду, взбираясь на гребни волн и проваливаясь в ложбины между ними. Солёные брызги летели в лицо, оседали на ресницах, стекали за шиворот. Грания не пряталась, не жмурилась — она вглядывалась в горизонт, пытаясь разглядеть то, что видит отец.

— Смотри, — вдруг сказал он, указывая на далёкий мыс. — Видишь пену у подножия скалы? Это рифы. Если ветер с запада, лодку несёт прямо на них. Новичок попытается грести сильнее — и разобьётся вдребезги. А опытный моряк знает: нужно уходить мористее, против течения, а потом, когда волна пойдёт на спад, проскочить в протоку.

— Покажи, — потребовала Грания.

Оуэн усмехнулся и передал ей одно из вёсел. Девочка вцепилась в деревянную рукоять, чувствуя, как тяжёлая вода сопротивляется каждому движению. Мышцы заныли почти сразу, но она стиснула зубы. Боль была знакомой — как старый друг, с которым лучше не спорить, а договариваться.

— Сильнее! — рявкнул отец. — В море никто не спросит, удобно тебе или нет! Море либо слушается, либо убивает!

Она не помнила, сколько они пробыли у рифов. Время в море текло иначе — его измеряли не часами, а приливами, порывами ветра и количеством соли на губах. Но когда они наконец легли в дрейф, укрывшись в тени высокой скалы, Грания уже едва дышала. Ладони горели, плечи ныли, но глаза сияли торжеством.

— Отец, — тихо позвала она, когда они ждали появления вражеского корабля. — Почему ты позволяешь мне ходить в море? Мать говорит, это позор для клана. Что женщина должна сидеть у очага и рожать детей.

Оуэн долго молчал, глядя на горизонт. Потом сплюнул за борт и провёл ладонью по лицу.

— Твоя мать выросла в доме, где полы были каменными, а стены — сухими. Она не знает, что такое держать весло, когда волна выше замковой башни. А ты… — он повернулся и впервые за долгое время посмотрел на дочь не как на ребёнка, а как на равную. — Ты рождена для моря. И будь я проклят, если позволю кому-то запереть тебя на суше.

В этот момент из-за скалы показался парус.

Сердце Грании ухнуло в пятки. Парус был полосатым — красно-белым, как у галер Макмагонов. Оуэн мгновенно напрягся, его рука скользнула к длинному ножу, заткнутому за пояс.

— Тихо, — прошептал он. — Не шевелись. Нас пока не заметили.

Грания замерла, почти перестав дышать. Вражеская галера проходила совсем близко — она слышала скрип уключин, крики матросов, обрывки грубой гэльской речи. Два десятка воинов, вооружённых абордажными топорами и короткими мечами. Если их заметят, двум людям в утлой кожаной лодке не спастись.

Но боги в тот день были на стороне О’Мэлли. Галера прошла мимо и скрылась за мысом, не заметив добычи. Оуэн выдохнул и повернулся к дочери.

— Видела?

— Видела, — шёпотом ответила она.

— Запомни этих ублюдков. Однажды ты встретишь их в море. И тогда ты должна быть быстрее.

Обратно они возвращались молча. Вёсла ложились в воду плавно, почти беззвучно. Солнце, пробившееся сквозь тучи, окрасило горизонт в бледно-розовый цвет. Грания сидела на корме и смотрела на отца — широкие плечи, мокрая от пота рубаха, спокойный, ничего не выражающий взгляд. Он был её героем. Её богом. Её единственной защитой в мире, где женщина не стоила и половины хорошего меча.

Она ещё не знала, что жить ему оставалось четыре года.

Вечером, когда они вернулись в замок, Маргарет встретила их на пороге. Лицо её было бледным, а в глазах плескалась тревога, смешанная с привычным неодобрением.

— Опять? — холодно спросила она, глядя на дочь. — Ты снова таскал её в море, Оуэн?

— Она моя дочь, — отрезал вождь, проходя мимо жены. — И будет делать то, что я скажу.

— Она — девчонка! — Маргарет повысила голос. — Ей нужно учиться вести хозяйство, а не болтаться по волнам, как безродному юнге!

— Хозяйство? — Оуэн резко обернулся. — Кому какое дело до хозяйства, если завтра Макмагоны вырежут весь наш клан? Пусть лучше умеет держать нож, чем вышивать рубахи.

Маргарет поджала губы, но ничего не ответила. Она знала, что спорить с мужем бесполезно. Чёрный Дуб всегда делал то, что считал нужным, и не оглядывался на чужое мнение.

Грания прошмыгнула мимо родителей и поднялась на верхний этаж башни, где в общем зале уже накрывали ужин. За длинным деревянным столом сидели воины клана — человек тридцать, все в грубой шерстяной одежде, пропахшей дымом и рыбой. При виде дочери вождя они почтительно склонили головы, но в глазах некоторых она заметила насмешку. Девчонка, которая хочет быть моряком. Сколько таких уже было?

Она села на своё место — рядом с братом Индульфом. Тот был старше на два года и уже сейчас смотрел на сестру с плохо скрываемой завистью. Отец никогда не брал его в море так часто, как Гранию.

— Ну что, сестрица, — процедил он сквозь зубы, — наловила рыбы?

— Увидела кое-что покрупнее, — спокойно ответила она. — Галера Макмагонов прошла в двух полётах стрелы. Два десятка воинов, все при оружии.

Индульф поперхнулся элем. По столу пробежал шёпот.

— И что ты сделала? — спросил он.

— Ничего. Мы были вдвоём на лодке. Но теперь я знаю, куда они ходят, и в следующий раз мы встретим их с подобающим приёмом.

Кто-то из воинов одобрительно хмыкнул. Другой нахмурился, явно недовольный тем, что девчонка говорит о войне так, будто имеет на это право. Но никто не сказал ни слова поперёк. Потому что за Гранией стоял Оуэн. А спорить с Чёрным Дубом значило нарываться на крупные неприятности.

Ночью, лёжа на жёсткой лежанке, завёрнутая в овечью шкуру, Грания долго не могла уснуть. Она вспоминала парус Макмагонов — красно-белый, похожий на кровавую полосу на сером небе. Вспоминала слова отца. «Ты рождена для моря». Это звучало гордо, но она уже понимала: быть женщиной в море — значит доказывать свою ценность каждый день. Каждую минуту. Без права на ошибку.

Но Грания не боялась. Страх был роскошью, которую она не могла себе позволить.

За окном шумел ветер, а где-то далеко, в темноте, волны разбивались о Чёрные скалы.

Она уснула только под утро, сжимая в руке маленький нож, подаренный отцом. С ним она чувствовала себя в безопасности.

Она ещё не знала, что скоро этот нож окрасится кровью.

Глава 2. Змея в кубке

Четыре года пролетели как стая перепуганных чаек — быстро, шумно и без следа.

Грании исполнилось шестнадцать, и она превратилась в высокую, сильную девушку с гривой непокорных волос, которые мать тщетно пыталась заплетать в приличную косу. Кожа её загрубела от ветра и соли, а ладони покрылись мозолями — такими же, как у любого мужчины из команды отца. Она управлялась с веслом не хуже опытного гребца, могла разделать рыбу одним движением ножа и знала наизусть все рифы и течения вдоль побережья Мэйо.

Но четырнадцатый год правления Генриха Тюдора на английском троне принёс в Ирландию не только привычные дожди, но и беду, которую никто не ждал.

Оуэн Дубдара вернулся из Испании больным. Его большая галера «Морской Вепрь» пришвартовалась в бухте Карригаули тихо, без обычных победных криков. Матросы, мрачные и осунувшиеся, вынесли вождя на берег на самодельных носилках, сбитых из двух вёсел и куска парусины.

Грания первой бросилась к отцу.

— Что случилось? — крикнула она, хватая его за руку. Ладонь была горячей, как камень, пролежавший день на солнце.

— Лихорадка, — прохрипел Оуэн, не открывая глаз. — Подхватил в каком-то проклятом порту… Воды…

Она сама поила его, сидя у постели дни и ночи напролёт. Маргарет, бледная и молчаливая, готовила травяные отвары — ромашку, кору ивы, зверобой. Старая знахарка Мойра, пришедшая из соседнего септа, шептала заклинания над телом вождя и жгла пучки сушёной полыни, отгоняя злых духов. Но ничего не помогало.

На пятый день Оуэну стало лучше. Он открыл глаза, попросил эля и даже попытался сесть. В замке вздохнули с облегчением. Грания, измученная бессонницей, позволила себе проспать целую ночь.

А наутро отец умер.

Она нашла его на рассвете — неподвижного, с почерневшими губами и застывшим взглядом, устремлённым в каменный потолок. Крик, вырвавшийся из её груди, разбудил весь замок. Прибежали слуги, воины, мать. Последним явился брат Домналл, которого уже тогда за глаза называли Волынщиком — за любовь к музыке и нелюбовь к дракам.

— Он был уже немолод, — тихо сказал Домналл, стоя над телом. — Лихорадка забрала многих…

— Это не лихорадка, — перебила Грания. Голос её прозвучал глухо и странно спокойно.

Все повернулись к ней.

— Что ты несёшь? — нахмурилась Маргарет.

Вместо ответа Грания указала на губы отца. Их цвет был неестественным — иссиня-чёрным, словно он пил чернила, а не воду. Потом она взяла со стола пустой кубок, из которого Оуэн пил накануне вечером, и поднесла к носу. Пахло элем, но под этим запахом скрывался другой — сладковатый и тошнотворный.

— Болиголов, — сказала она, и слово упало в тишину, как камень в колодец.

Маргарет ахнула. Домналл побледнел. Воины, стоявшие у дверей, начали переглядываться.

— Кто? — выдохнула мать. — Кто посмел?

Грания медленно обвела взглядом присутствующих. Каждое лицо, каждый взгляд, каждую дрогнувшую руку. Она искала предателя. И она его найдет.

Похороны Чёрного Дуба прошли по древнему обычаю. Тело, завёрнутое в лучший шерстяной плащ, сожгли на погребальном костре, сложенном на вершине утёса. Пламя взметнулось к небу, и вместе с дымом душа Оуэна Дубдары ушла в край вечной охоты и бесконечного моря.

А потом пришло время выбирать нового вождя.

Собрание клана — тинах — проходило в главном зале замка. Воины, старейшины, дальние родичи — все, кто имел право голоса, собрались вокруг дубового стола. По закону вождём должен был стать Домналл, старший сын. Танистом — его заместителем — назначили дальнего кузена, Бриана Косого.

Грания стояла у стены, скрестив руки. Она знала, что женщина не может претендовать на власть. Таков был закон предков, и даже если бы она бросила вызов брату на ножах, тинах никогда не утвердил бы её вождём. Но у неё была другая цель.

Когда собрание закончилось и все потянулись к бочкам с элем — поминать усопшего и славить нового вождя, — Грания незаметно выскользнула из зала.

У неё было дело.

Ночь опустилась на побережье, и луна, похожая на обгрызенный ноготь, висела низко над морем. Грания пробиралась по замковому двору, прижимаясь к стенам. Её босые ноги бесшумно ступали по холодным камням. В правой руке она сжимала тот самый нож, подаренный отцом много лет назад.

Она уже знала, кто убийца. Знала почти наверняка.

Накануне смерти Оуэна она видела, как один из слуг — толстый, вечно потеющий Конн, бывший поварёнок, — выходил из кухни с кубком для вождя. Он нервничал, оглядывался, а заметив её, вздрогнул и едва не выронил поднос. Тогда Грания не придала этому значения. Но теперь, сопоставив все детали, она поняла.

Конн не ночевал в замке. Узнав, что дочь вождя подозревает отравление, он бежал. Но далеко уйти не успел — Грания нашла его в рыбацкой хижине у восточной бухты, где он прятался, дожидаясь попутной лодки.

Она вошла без стука. Конн сидел у очага, в котором едва тлел торф. При виде девушки он вскочил, опрокинув табурет.

— Госпожа… — залепетал он. — Я… я не…

— Заткнись, — холодно сказала Грания. — Ты добавил яд в эль моего отца. Я знаю. Вопрос только один: кто тебе заплатил?

Конн затрясся. Его маленькие глазки заметались по тёмным углам хижины. Бежать было некуда — позади него только стена, а перед ним стояла девушка с ножом, и выражение её лица не оставляло надежды на пощаду.

— Они… они угрожали мне! — взвизгнул он. — Сказали, что убьют мою семью! Мою жену, моих детей! Я не хотел, клянусь всеми святыми!

— Кто? — повторила Грания, делая шаг вперёд.

— Макмагоны! — выкрикнул Конн. — Их люди нашли меня, когда я ездил в Голуэй за специями! Сказали, что если я не помогу им, они вырежут весь мой род! И дали вот это…

Он вытащил из-за пазухи кожаный мешочек и дрожащими руками бросил к ногам Грании. Мешочек звякнул — внутри были серебряные монеты с грубо вычеканенным профилем английского короля.

Грания подняла мешочек, взвесила в руке. Потом посмотрела на Конна, и тот, встретив её взгляд, осел на пол, закрыв лицо руками.

— Я не хотел… — прошептал он. — Простите меня…

— Ты убил моего отца, — сказала Грания. Голос её был ровным, как штиль перед бурей. — Ты отравил вождя клана О’Мэлли. Ты предал нас. И ты просишь прощения?

Конн поднял голову, и в его глазах блеснула надежда. Надежда на то, что дочь Чёрного Дуба окажется милосерднее своего отца.

Зря.

Удар был быстрым и точным — под левое ребро, снизу вверх, как учил Оуэн. Конн даже не вскрикнул. Он только широко раскрыл рот, из которого вытекла струйка слюны, и повалился набок, уставившись в огонь уже мёртвыми глазами.

Грания вытерла нож о его рубаху и вышла из хижины. На востоке, над морем, занимался серый рассвет.

Она не чувствовала ни торжества, ни облегчения. Только пустоту. И холодную, расчётливую ярость, которая ещё не нашла выхода. Макмагоны заплатили слуге, чтобы убить её отца. Это была не просто месть за старые обиды. Это было объявление войны.

И Грания собиралась на неё ответить.

Вернувшись в замок, она молча прошла мимо полусонных стражников и поднялась на верхний этаж. В зале ещё пировали — новый вождь Домналл сидел во главе стола, раскрасневшийся от эля, и слушал, как старый бард поёт хвалебную песнь о подвигах Чёрного Дуба. Никто не заметил её отсутствия. Никто не заметил крови на подоле платья.

Только мать, сидевшая в углу с каменным лицом, проводила дочь долгим, понимающим взглядом.

— Ты сделала это? — тихо спросила Маргарет, когда Грания опустилась рядом.

— Да.

— Хорошо.

Больше они не сказали друг другу ни слова. Но в этот момент между ними протянулась нить понимания — тонкая и прочная, как паутина. Женщины в этом мире не могли править. Но они могли мстить.

На следующий день Домналл созвал совет старейшин. Брат, хоть и не отличался воинственностью, понимал: клан ждёт ответа. Смерть вождя от яда нельзя было оставлять безнаказанной. Это означало бы показать слабость, а слабых в Мэйо не жалели.

— Мы объявим войну Макмагонам? — спросил один из старейшин.

Домналл помедлил. Его пальцы нервно теребили край плаща.

— Нужно готовить корабли, — сказал он наконец. — Но прежде я должен убедиться, что у нас достаточно союзников. Море кишит не только Макмагонами.

— Пока ты будешь убеждаться, — раздался голос от дверей, — они снова ударят.

Все обернулись. В проёме стояла Грания, одетая в мужскую куртку и высокие сапоги. Волосы её были стянуты в тугой узел, а на поясе висел отцовский кинжал.

— Сестра, — нахмурился Домналл, — это совет вождя. Тебе здесь не место.

— Мой отец так не считал, — отрезала она, входя в зал. — И я пришла не спорить. Я пришла предложить союз.

— Союз? С кем?

— С кланом О’Флаэрти.

По залу пробежал удивлённый гул. О’Флаэрти были сильным и богатым кланом, владевшим землями в соседнем Голуэе. Их вождь, Домналл Воинственный, славился жестокостью и неутомимой жаждой битв. Союз с ним мог защитить О’Мэлли от Макмагонов. Но за союз надо было платить.

— Они не помогут нам бесплатно, — заметил Бриан Косой. — Что ты можешь им предложить?

Грания выдержала паузу. Она знала, что её слова изменят всё. Знала, что обратного пути не будет. Но выбора не было.

— Себя, — сказала она. — Я стану женой таниста О’Флаэрти. Скреплю союз кровью. И тогда у нас будет достаточно сил, чтобы выжечь логово Макмагонов дотла.

В зале стало тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивает торф в очаге.

Домналл посмотрел на сестру долгим взглядом. Он не был глупцом. Он понимал, что она жертвует собой не ради него, не ради клана, а ради мести. Но ему было всё равно. Союз с О’Флаэрти решал многие проблемы.

— Хорошо, — сказал он. — Я отправлю гонца.

Когда Грания вышла из зала, мать ждала её в коридоре.

— Ты сошла с ума, — прошептала Маргарет. — Домналл Воинственный — чудовище. Он убьёт тебя.

— Или я его, — спокойно ответила Грания и пошла прочь, не оглядываясь.

Она знала, что вступает на опасный путь. Знала, что брак с О’Флаэрти не будет счастливым. Но это была единственная возможность собрать силы для войны, которая теперь стала смыслом её жизни.

Макмагоны думали, что убили Чёрного Дуба и ослабили клан.

Они ошибались.

Они разбудили того, кто окажется страшнее любого мужчины.

Глава 3. Цена свободы

Свадьбу сыграли через месяц.

Замок Баллинахинч, твердыня клана О’Флаэрти, возвышался над озером, как серый каменный кулак, грозящий небесам. В отличие от скромного Карригаули, это была настоящая крепость — с двойными стенами, глубоким рвом и дозорной башней, с которой просматривались окрестности на много миль вокруг. Владения О’Флаэрти были богаты: тучные пастбища, густые леса и выход к морю. Их воины носили кольчуги, захваченные в набегах, и пили вино из серебряных кубков.

Грания прибыла в Баллинахинч в сопровождении двадцати вооружённых всадников, посланных Домналлом Волынщиком, чтобы продемонстрировать: клан О’Мэлли не нищие попрошайки, а равные союзники. На ней было лучшее платье из тёмно-зелёной шерсти, расшитое серебряной нитью по вороту и рукавам. Мать плакала, прощаясь, но Грания не проронила ни слезинки. Она ехала не на свадьбу. Она ехала на войну, которая пока называлась браком.