Орден театра Глобус

— Я работаю в Synthetica три месяца. Мой доступ — четвёртый уровень из двадцати. Но даже с этим доступом я вижу, как устроена их инфраструктура. «Муза» — это не просто программа. Это распределённая нейросеть, которая работает на физических серверах. Тысячи серверных стоек, десятки дата-центров по всему миру. И всё это потребляет электричество. Мегаватты.

— И что это значит? — спросила Ирина.

— Это значит, что «Музу» нельзя взломать, — ответил Семён Борисович вместо Кирилла. — Нельзя переписать код. Нельзя удалить. Но можно отключить.

В комнате повисла тишина.

— Вы предлагаете отключить электричество? — Аркадий недоверчиво усмехнулся. — Вообще? Всё?

— Мы предлагаем подорвать ключевые узлы энергосистемы в момент премьеры фильма, — сказал Лансье. — Синхронно. По всему миру. Да, это погрузит города во тьму. Да, люди пострадают. Возможно, погибнут. Но это единственный способ остановить то, что делает Synthetica. Потому что если мы этого не сделаем, «Муза» победит. И тогда человечество больше никогда не создаст ничего живого. Мы будем вечными зрителями в зале, который построен не нами, для спектакля, который играют не для нас.

Молодой инженер-энергетик — он пришёл вместе с Семёном Борисовичем, его бывший ученик, — вдруг поднял руку. Ему было лет тридцать, у него было усталое лицо и руки, испачканные машинным маслом, которое не отмывалось до конца.

— Можно вопрос? — спросил он.

Лансье кивнул.

— Моя дочь диабетик. Инсулин хранится в холодильнике. Что мне ей сказать, когда мы отключим всё?

Тишина в комнате стала такой плотной, что казалось, её можно потрогать. Семён Борисович опустил голову. Аркадий и Ирина переглянулись.

Лансье встал. Подошёл к инженеру и положил руку ему на плечо.

— Скажи ей правду, — тихо произнёс он. — Скажи, что мы пытаемся спасти её душу, рискуя её телом. И если мы ошибаемся — мы чудовища, а не герои.

Инженер долго смотрел в глаза Лансье. Потом кивнул.

— Я остаюсь.

Один из актёров — тот самый Аркадий — встал и направился к двери.

— Я не чудовище, — сказал он, не оборачиваясь. — И не герой. Прощайте.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

— Нас осталось шестеро, — констатировал Лансье. — Этого достаточно.

Кирилл расстегнул рюкзак, который всё это время держал у ног, и вытащил сложенную вчетверо карту. Это была старая бумажная карта Единой энергетической системы — такие выпускали ещё в советские времена, с подробной топографией, отметками ЛЭП, подстанций, распредузлов. Кирилл развернул её на столе, и бумага легла тяжёлыми складками, как знамя.

— Вот здесь, — он ткнул пальцем в несколько точек, обведённых красным маркером, — основные центры питания серверных кластеров Synthetica. Они имеют резервные дизель-генераторы. Если мы взорвём ЛЭП, но оставим генераторы, «Муза» выживет на автономном питании. Поэтому нужно бить одновременно по подстанциям и по генераторам.

— Это невозможно, — сказал Семён Борисович. — Нас слишком мало.

— Нас мало здесь, — согласился Лансье. — Но мы не одни. Я связывался с коллегами из Берлина, Парижа, Токио, Нью-Йорка. Там тоже есть люди. Там тоже есть те, кто потерял профессию и не хочет становиться батарейкой для машины. Мы создаём сеть. И назовём её «Орден Глобуса».

— Почему «Глобус»? — спросила Ирина.

— Потому что «весь мир — театр», — ответил Марк. — И потому что Глобус — это планета. Хрупкая. Её можно разбить. Или спасти.

Вечер закончился. Люди расходились по одному, стараясь не привлекать внимания. Кирилл ушёл последним. У двери он обернулся и спросил Лансье:

— Вы правда верите, что это сработает?

Лансье посмотрел на него долгим взглядом. В тусклом свете настольной лампы его лицо казалось лицом человека, который уже перешёл черту и знает, что обратной дороги нет.

— Я верю, что это единственное, что у нас осталось, — сказал он. — А вера — это не уверенность в успехе. Это готовность действовать, даже когда успех не гарантирован.

Кирилл кивнул и вышел в тёмный подъезд. Дверь за ним закрылась.

В квартире Лансье наступила тишина. Только старые часы на стене отсчитывали секунды, и каждая следующая приближала мир к тому дню, когда на огромных экранах впервые появится лицо Авы, а в сердце человечества будет незаметно, необратимо вшит код абсолютной покорности.

На столе остались лежать пустые стаканчики, карта энергосетей и пачка чистых дипломов, в которые так и не были вписаны имена.

За окном, на тёмных улицах города, мерцали неоновые вывески. Их свет был ярким, но холодным. Таким же холодным, как свет светодиода, который через несколько лет, в полной тишине мёртвого дата-центра, мигнёт в последний раз и погаснет навсегда.

Конец первой главы.

Глава 2. Проект «Муза»: Клетка из вольт

Локация: Главный дата-центр корпорации Synthetica, пригород Москвы. Время: декабрь 2027 года, 02:47 ночи.

Снаружи здание дата-центра Synthetica напоминало мавзолей. Огромный бетонный параллелепипед без окон, облицованный чёрным зеркальным стеклом, которое отражало низкое декабрьское небо и голые ветки тополей, высаженных по периметру ещё в те времена, когда на этом месте был завод по производству телевизоров. Теперь завод исчез, уступив место новой индустрии, а тополя остались — чёрные, мокрые, дрожащие на ветру. Над главным входом горела единственная неоновая эмблема: схематичная планета, опутанная проводами. Провода замыкались на самой планете, образуя петлю. Никто из дизайнеров не вкладывал в этот логотип второго смысла, но теперь, глядя на него, Елене Громовой всё чаще казалось, что это не планета, а петля на шее.

Внутри здания царила стерильная тишина. Она была иной, чем та, к которой привыкли люди старой эпохи, — не тишина пустой комнаты и не тишина ночного леса. Это была тишина работающих машин: ровный, низкий гул систем охлаждения, пронизывающий стены, пол и потолок. Гул этот был вездесущ. Он проникал в кости, в зубы, в мысли. Сотрудники дата-центра носили специальные наушники с активным шумоподавлением, но Елена давно отказалась от них. Она хотела слышать «Музу». Точнее, она хотела слышать то, что скрывается за её голосом.

Елена Громова, ведущий архитектор нейросети «Муза», сидела в главной аппаратной одна. Аппаратная представляла собой круглый зал на третьем, самом защищённом уровне дата-центра. Стены здесь были не бетонными, а стеклянными, но стекло это было особым — с напылением из оксида индия, превращавшим его в зеркало для любого излучения. В центре зала располагался главный интерфейс: огромный, изогнутый, как сегмент сферы, голографический экран, на который проецировались данные о состоянии нейросети. В обычные часы экран светился мягким голубым, и по нему бежали строки кода, графики нагрузки, схемы кластеров. Но сейчас, глубокой ночью, экран был тёмным, и только в его центре пульсировала одна-единственная точка — зелёный маркер, обозначавший, что ядро «Музы» активно.

Елене было тридцать семь лет. У неё были короткие тёмные волосы, которые она стригла сама, не доверяя парикмахерам, и глаза цвета стали — того самого оттенка, который получается, если долго смотреть на экран монитора в тёмной комнате. Она носила белый лабораторный халат поверх чёрной водолазки, и в этом халате, в этом круглом стеклянном зале, под этот неумолчный гул она казалась жрицей какого-то нового, техногенного культа. Впрочем, она сама иногда думала о себе именно так — с той лишь разницей, что жрецы древности верили в своих богов, а она свою богиню создавала.

Сегодня ей не спалось. Она пришла в дата-центр в час ночи, миновала три контрольно-пропускных пункта, приложила большой палец к сканеру, прошла биометрическую верификацию по радужной оболочке глаза и, наконец, оказалась здесь — в святая святых, где никто, кроме неё и ещё трёх человек на планете, не имел права находиться в одиночестве.

На пульте перед ней лежал старый, потрёпанный плеер — реликвия из другой эпохи. Он был серебристым, с маленьким чёрно-белым экраном и колёсиком прокрутки. Елена купила его на блошином рынке, когда училась на втором курсе, и с тех пор не расставалась. В плеере была флеш-карта на восемь гигабайт, и на эту карту были записаны пять альбомов: Рахманинов, Бах, Шопен, Майлз Дэвис и одна-единственная запись голоса её матери, сделанная за месяц до её смерти.

Елена вставила наушники в гнездо плеера, но не надела их. Вместо этого она подключила плеер к аудиовходу главного интерфейса — туда, куда обычно подавались тестовые звуковые сигналы для калибровки нейросети. На мгновение задержалась, глядя на зелёный маркер, и нажала кнопку воспроизведения.

Зал заполнила музыка. Это был Второй концерт Рахманинова — та его часть, где рояль, сначала едва слышный, постепенно набирает силу, как волна, идущая из глубины океана. Елена знала эту запись наизусть. Она знала каждый щелчок старой виниловой пластинки, с которой её когда-то оцифровали.