Анахронизм. Стёртый

Бельский наблюдал, как младший советник юстиции обращается со штурвалом — небрежно, почти двумя пальцами, — и поражался торжеству техники в этом мире. А вот люди Люди здесь оказались не столь уж и далеки от его времени. Во всяком случае, дорожный городовой, остановивший их повозку и заглянувший в самостоятельно опустившееся боковое окно, тут же переменился в лице, едва увидел документ в кожаной обложке. На тиснении красовался всё тот же двуглавый орёл на фоне скрещенных шашек.

Городовой выпрямился, отступил на шаг и, поправив головной убор, отдал честь. Пожелал доброго пути и вернулся к собственной повозке — низкой, белого цвета, с нестерпимо яркими синими и красными огнями на крыше.

— Городовые со своими экипажами? — удивился Бельский.

— Ну не пешком же им патрулировать, — Корецкая смотрела на него в маленькое зеркальце под потолком, и Бельский видел, что она улыбается. — Город велик. Пешкодралом не набегаешься.

— Да Москва выросла, — задумчиво произнёс Бельский, глядя на бесконечный поток огней. — Я уж боюсь предположить, какова же тогда столица.

Корецкая усмехнулась, вращая штурвал и возвращая экипаж в фарватер серого камня, размеченный яркими белыми линиями.

— Москва и есть столица.

— А-а — только и вырвалось у него.

В голосе промелькнула грустинка, которую он не смог скрыть. Вот, стало быть, как. Белокаменная вновь отобрала статус у Града Петрова. Корецкая, если и заметила перемену в его настроении, виду не подала. Экипаж, мягко покачиваясь, набрал огромную скорость. Ограждения вдоль дороги проносились столь стремительно, что сливались в сплошной фон. Бельский сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает дурнота. Вот же напасть: патентованный офицер флота, а страдает морской болезнью на суше.

Он вновь поймал взгляд женщины в маленьком зеркальце. Она смотрела вперёд, лишь изредка бросая быстрые, толковые взгляды в боковые зеркала. Видимо, контролировала обстановку вокруг. Он подумал было, что здесь нужны армейские навыки, чтобы удерживать такой темп в плотном потоке, но тут же одёрнул себя: не все же москвичи — офицеры! Складывалось ощущение, что весь город пересел на эти повозки и куда-то спешит, не зная преград.

Впрочем, и на тротуарах людей хватало.

Москву он не узнавал. Бывал здесь дважды, проездом на юг, и запомнил старую столицу приземистой, колокольной, тёплой в своей хаотичности — в сравнении с городом Петра. Хаоса хватало и сейчас, но теперь он выливался на широченные проспекты, залитые ярчайшим светом с высоченных, стройных, как молодые сосенки, столбов.

Но дома Дома здесь были втрое, а то и впятеро выше фонарных жердей. Настоящие исполины, этажей в которых — не сосчитать. Каменные, стальные, стеклянные, все унизанные светящимися квадратами окон. Тысячи разноцветных лампад. И за каждой — чьи-то жизни, семьи, судьбы.— Тут всегда так людно? — спросил он.

— В Москве — всегда, — ответила Корецкая, не отрываясь от управления.

Повозка нырнула в тоннель, вынырнула, обогнула площадь с гигантским светящимся шаром, подвешенным неведомо на чём. Бельский прикидывал размеры, пытался вычислить расстояния, постичь механику этого города, и в какой-то момент осознал, что улыбается. Не от веселья — от охватившего его трепета. Город будущего, при всём своём пугающем величии, был по-своему прекрасен.

Как штормовое море: страшно, но глаз не оторвать.

«Честь имею, океанский простор, — мысленно произнёс он. — Давай знакомиться заново».

3

Заведение, у которого Корецкая остановила экипаж, снаружи выглядело скромно: обычное здание о четырёх этажах, тяжёлая деревянная дверь и фонарь над входом — вроде бы, газовый, но свет ровный, не мерцает. Электричество. Здесь везде электричество.

Внутри были и людская, и даже человек в раздевальной комнате на несколько десятков номеров, куда можно было сдать верхнюю одежду. У Бельского такой не было, Корецкая отдала легкую накидку, что поверх платья. Только сейчас он заметил причину чуть неестественной походки женщины — на ногах у неё были туфли с неестественно высоким и тонким каблуком. На таком стоять — то великий навык нужен. Но и выглядеть любая дама в таком виде будет выигрышно, этого не оспоришь.

Они прошли внутрь. Там пахло дорогим сигарным табаком — его запах Бельский знал хорошо. И ещё подмешивалось в воздух что-то, напоминающее амбру. Из глубины здания доносилась непривычная, пульсирующая музыка со струнными поверх. Не неприятно. Необычно.

Когда они наконец дошли до залы, Бельский поменял определение «необычно» на «вызывающе».

Тут были женщины. Много женщин.

Все молодые, все в платьях, которые ещё недавно он счёл бы неприличными даже на фоне весьма откровенного наряда Корецкой.

Молодые особы сидели прямо рядом с мужчинами, не скрывая своей связи — личной или купленной, неважно. Мужчины все были немолоды, одеты пристойно, с холёными лицами и руками. Кто-то смеялся, кто-то говорил друг с другом в полголоса. Один в открытую ворковал с приклеившейся к нему особой, у которой подол платья заканчивался, так и не начавшись.

А по центру помещения, на круглом помосте, освещённая множеством невидимых прожекторов, танцевала ещё одна девушка. Её танец откровенностью мог посоперничать только с нарядом которого почти и не было. Бельский на мгновение отвёл взгляд, но заметил улыбку на лице Корецкой, и снова взял себя в руки.

Не хотелось показать себя ханжой. В портовых кабаках Неаполя и Портсмута он видал и не такое. Но здесь — здесь было иначе. Ни грубости, ни матросни, ни пьяного угара — ничего естественного для человеческой сущности, которая вышла наружу после длительного воздержания. Здесь всё было дорого, тихо и, главное, очевидно узаконено. А значит — ещё более порочно. Как будто блуд стал развлечением для избранных, которые не обязаны отчитываться ни перед кем: даже перед собой и Богом.

Корецкая пошла через зал — прямо, уверенно, как хозяйка. Ей уступали дорогу, иногда даже кивали. Один из мужчин — пожилой, с седыми висками, но озорными глазами, — приподнял бокал в приветствии. Корецкая ответила коротким движением головы и села за стол в нескольких шагах дальше.

Бельский подождал, когда она устроится, и присел напротив. Диван, на котором устроилась женщина, позволял быть и рядом, но это было бы уже верхом наглости. Тем более здесь, среди этих людей.

Корецкая тем временем нащупала в кошельке на шнурке через плечо какую-то странную штуку с мундштуком, как у турецких кальянов. И да, чуть помедлив, сунула его в рот и вдохнула в себя воздух через штуку. Выпустила обратно нет, не дым, а водянистый пар с явным ароматом никотина и почему-то лаванды.

— Зачем мы здесь? — спросил он, неодобрительно глядя на курящую Корецкую.

— Не нравится? — она обвела зал взглядом.

— Кто я, чтобы оценивать? — Он пожал плечами. — Но если изволите честности, то да. Не нравится.

Корецкая пустила ещё одну струйку туманного дыма.

— У меня в работе дело, — сказала она, и Бельский понял, что вот оно — то самое главное под слоем напускного и неприличного. — Трудное. Фигурант — очень крупная персона. Не знаю, как по-вашему, но у нас — действительный советник юстиции второго класса.

— У нас тоже крупная. — Бельский поднял в памяти табель о рангах. — Между генерал-аншефом и полным генералом. Очень высоко.

— Вот-вот, — Корецкая снова выдохнула дым. — Я не могу ему ничего предъявить официально. Связи, генеральский иммунитет, репутация в нужных кругах, вы понимаете.

Бельский кивнул. Он понимал. Наверное, впервые с момента, как вылез из-под завала — понимал очень хорошо. Её язык, чужой и резкий, теперь воспринимался им куда ближе. Корецкая говорила о том, что за два века почти не изменилось — о людях.

— Он подонок, — неожиданно припечатала она. — Доказательства есть.

— Что он подонок?

— Что он преступник, — она усмехнулась. — Но первого это не отменяет. И этим фруктом, увы, некому заняться.

— У вас не хватает людей? — догадался Бельский.

— Людей у меня хватает. — Корецкая хмыкнула. — Полномочий тоже. Но если я им займусь, то мне сломают карьеру раньше, чем я сломаю его.

Бельский медленно кивнул. Да, два века ничего не изменили. Может быть, даже усугубили.

— Зачем вам я? — спросил он.

— Мне нужен тот, кто видит людей, когда я приставляю им нож к горлу. Мягкий такой ножик, гуттаперчевый. Но — клинок. Понимаете?

— Вам нужен партнер-наблюдатель?

— Просто наблюдатель, — глаза женщины сузились. — Среди моих коллег таких нет. У них у всех карьеры. Семьи. А вы — человек-призрак. Вас нет. Вы не встроены в систему, вас нечем брать.

У него внутри оборвалось.

Вот оно — его проверили и подтвердили, что Александра Платоновича Бельского в этом мире действительно нет. И самозванцев, им притворяющихся — тоже. Неважно как, но проверили. Значит — если и не поверили полностью, то хотя бы признали, что он хотя бы не врёт.

— Чем я могу быть полезен?

Корецкая выпустила последнюю струйку лавандового дыма и убрала мундштук без кальяна в свой кошель. Подняла взгляд и сказала в глаза Бельскому:

— Сидеть. Молчать. Следить. Потом расскажете всё то, что увидели на роже этого пройдохи. Это вам под силу?

4

Человек по фамилии Штольц приближался с той особой уверенностью, что даруется лишь неограниченной властью. Так ходят сановники, привыкшие, что им уступают дорогу — не из страха, а по чину. Бельский таких навидался: походка размеренная, плечи развёрнуты, подбородок приподнят ровно настолько, чтобы смотреть на окружающих чуть свысока. За этим может прятаться что угодно — от глубокой мудрости до полной пустоты. Одного там нет точно — естественности.

Штольц был ухожен, подтянут, и на свои годы, которых Бельский насчитал около пятидесяти, выглядел преотлично. Выправка не армейская, скорее — кабинетная, чиновничья. Человек высокого ранга, привыкший повелевать.

Рядом — девушка. Тоненькая, почти прозрачная, в лёгком тёмном платье, едва прикрывающем плечи. Шестнадцать лет, не больше. Бельский заметил это не по фигуре, а по тому, как она вцепилась в локоть Штольца — так в шторм держатся за поручень, когда палуба уходит из-под ног.

Пара приблизилась. Корецкая поднялась с места. Бельский, помедлив, тоже вытянулся, но без суеты, не во фрунт.

— Олег Германович, — произнесла она голосом лёгким, словно морской бриз, — какая неожиданность. И без охраны?

— Алиса Валерьевна, — Штольц улыбнулся. Улыбка вышла открытой, но глаза оставались холодными, как наледь на воде у причала. — А вас-то сюда какими судьбами? Вы же у нас слывёте аскетом.

— Помогаю другу, — она кивнула на Бельского. — Изучаем нравы высшего общества.

— Ваш друг — учёный? — Штольц приподнял бровь, окинув Бельского беглым, оценочным взглядом. — Не знал, что вы общаетесь с мужами науки.

— Мой друг — личность разносторонняя, — отозвалась Корецкая. — И притом чрезвычайно скромная. Зовут Александр.

Бельский ответил Штольцу коротким кивком. Никаких каблуков, никаких «честь имею». Он понимал свою роль: сейчас он — лишь тень при женщине-офицере, статист, чья задача — наблюдать.

— А мою спутницу зовут Катя, — бросил Штольц. — Катя, поздоровайся.

Бельский не дрогнул, но внутри всё сжалось. Штольц отдал приказ девчонке с той же интонацией, с какой белый плантатор распоряжается рабыней в Вест-Индии. Катя едва слышно пробормотала приветствие, не поднимая глаз. Она была испугана, и страх этот был так велик, что она пыталась стать невидимой. Хуже всего был жест защиты: она не вжимала голову в плечи, она инстинктивно сомкнула бёдра, пытаясь закрыться от мира.

Бельский стиснул зубы. Рука сама собой дёрнулась, ища кортик. Его не было. Он здесь никто. Просто «запоминательная машина», здесь наверняка уже такие придумали.

— Присядете? — Корецкая указала на свободные кресла. — Составьте компанию.

— А паркуа бы и не па? — Штольц рассмеялся своему же искалеченному французскому и опустился на диван, даже не взглянув на женщин. — Садитесь, садитесь. В ногах правды нет. Даже в таких прекрасных, как ваши.

Он смотрел на Катю, но слова были адресованы Корецкой. Та улыбнулась «шутке» и присела. Бельский опустился на край дивана последним. Он убрал руки под стол, потому что правая истово сжимала кулак, искала оружие. Бельский остро хотел вызвать этого человека на дуэль.

Но — он здесь не защитник чести и достоинства. Сегодня уж точно.

Светская болтовня никогда не была коньком Бельского, и сейчас он был этому только рад. Корецкая и Штольц обменивались новостями, обсуждали законы, сетовали на какие-то городские пробки. Болтали. Бельский слушал вполуха, анализируя не слова, а мимику. Корецкая держалась легко, расслабленно — мастер маневра. Штольц же был искренне спокоен. Это было пугающе. Он не ждал удара, потому что чувствовал себя хозяином жизни в этом оплоте греха. Переводил его в статус греха высокого, некараемого.

Вдруг Корецкая чуть подалась вперёд:

— Олег Германович, а не опасно ли появляться здесь в обществе столь... неподготовленных к высшему свету особ? — она едва заметно кивнула на Катю.

Штольц прищурился.

— Вы собрались читать мне мораль? — спросил он сквозь улыбку. — Будучи самой здесь?

Корецкая открыла рот, чтобы ответить, но он перебил:

— Я не состою в браке.

Он посмотрел на неё так, словно впечатал в лицо клеймо: «Вы — мужняя жена, и находиться здесь вам куда менее уместно, чем мне». И всё это — молча.

Бельский медленно моргнул. Господи Иисусе, куда ты меня привёл и, главное, зачем?

Корецкая сделала вид, что не заметила отповеди, но Бельский видел: она заметила. В первом боевом столкновении противник обрушил всю огневую мощь, и женщине пришлось уйти под ветер, чтобы сохранить лицо.

Но сражение только начиналось.

Ещё через несколько минут Корецкая вновь открыла огонь — на этот раз прицельно.

— Кстати, — обронила она, небрежно помешивая напиток, — вы не в курсе, чем сейчас занимается Царёв? Наткнулась на его имя в старом деле, хотела уточнить детали, но след простыл.

Бельский продолжал изучать убранство зала, боковым зрением впившись в Штольца.

Лицо чиновника не дрогнуло — ни единым мускулом, ни тенью сомнения. Но пальцы правой руки, сжимавшие бокал, едва заметно сдвинулись. На ширину ногтя, не более — но для того, кто привык следить за движением сигнальных флагов на мачтах, это движение было подобно выстрелу.

— Царёв? — Штольц картинно приподнял бровь. — Это тот, кого попросили из Комитета, и он «послушно» исчез с горизонта?

— Он самый.

— Понятия не имею, — Штольц подавил зевок, демонстрируя полное равнодушие. — А зачем он вам? Могу попросить знакомых разузнать по своим каналам.

— Да мелочь, — отмахнулась Корецкая. — Старая история, ещё из девяностых. У меня накопилось много архивных долгов, но ничего такого, чтобы тревожить ваших людей.

— Архивные долги, — Штольц словно пробовал слова на вкус, катал их на языке. — Похвально. Мало кто нынче имеет вкус к архивной пыли.

— Иногда под ней находишь удивительные вещи, — расслабленно произнесла женщина, на мгновение скользнув взглядом в сторону Бельского. — Мне в последнее время везёт.

Они смотрели друг на друга, обмениваясь всё теми же ледяными улыбками. Но теперь до Штольца долетали залпы не менее опасные, чем он сам выпускал в ответ.

«Битва равных, — подумалось Бельскому. — Но на деле — фрегат против линейного корабля. Просто фрегат маневреннее и бьёт точнее».

Катя, не понимавшая подтекста беседы, отстранилась и нервно мешала что-то в своём бокале. На Бельского она смотреть опасалась, и он вдруг осознал: она боится не Штольца, и уж точно не Корецкую.

Она боится его самого. Любопытный факт. Бельский зафиксировал это в памяти, как отметку на лоции, и вновь сосредоточился на Штольце. Теперь он знал: некто Царёв — это болевая точка, а возможно, и крюйт-камера, полная пороха. Корецкая, со своей дистанции, точно знала, куда целить. И это было самое важное донесение, которое он мог усвоить.

Корецкая дала ему отдышаться и заговорила со Штольцем о чем-то нейтральном. Тот отвечал, шутил, даже посмеялся в ответ на её шутку. Катя расслабилась и прильнула ближе к хозяину. Бельский же, глядя на всё это, понял — Корецкая с таких высот дознания, что ему, пожалуй, ещё поучиться. Не дознаватель — дирижёр. Ведёт разговор, как музыкальное произведение, чередуя напряжение и разрядку.

Сейчас — разрядка. Бельский догадывался, что последняя перед финалом. Он ждал той самой фразы — и она наконец прозвучала. За минуту до того, как Штольц, рассчитавшись с официантом и поднявшись с места — наконец-то ему пришло в голову подать руку Кате, — собирался уходить.

— Олег Германович, — произнесла Корецкая.

Штольц повернулся. Без слов, но с выражением «Ну что еще?».

— Знаете, мой отец повторял: «Хочешь понять офицера, посмотри, с кем он делит досуг». — она сделала небольшую паузу. — А друг моего отца, тоже уважаемый человек, вообще любил цитировать Сталина: «Кадры решают всё».

Штольц замер — всего на ничего. Две-три секунды. Но Бельский видел, как в глазах чиновника промелькнула целая цепочка мыслей, от узнавания и удивления — к потрясению с последующим фальшивым успокоением.

Корецкая не дала ему ответить.

— Я рада, что мы встретились здесь, — сказала она. — Вам-то в самом деле тут место, а я теперь буду внимательнее.

Штольц уже был заряжен, и справился с собой мгновенно. Улыбка на место, спокойный тон, рука — в обхват тоненькой девичьей талии.

Он кивнул.

— Истинно так, Алиса Валерьевна. Рад, что помог. — Он отвернулся и дёрнул девушку. — Идём, Катерина.

Штольц ушёл в сопровождении семенящей на слишком длинных каблуках Кати. Корецкая проводила парочку взглядом, повернулась к Бельскому. Лицо её было спокойным, но усталым. Женщина, не глядя, достала свой мундштук, нажала на какую-то выпуклость и, не дожидаясь, сунула цилиндр в рот.

Бельский молча смотрел, как она делает первую затяжку — слишком долгую, как по нему.

— Ну, — спросила она. — Что скажете, Александр Платонович?

Бельский поставил бокал на стол — он так и не притронулся к содержимому.

— Скажу, Алиса Валерьевна, что обсуждать только что случившееся потребно в месте, как можно более далёком от этого. И, желательно, наедине.

Корецкая усмехнулась, выпуская ещё одну струйку дыма. И сказала:

— Ну не обижайтесь, Александр. Я просто не могла не пошутить на тему вашей архивности.

А Бельский и не думал обижаться. Его просто до сих пор не отпустило, вот и сказал длиннее, чем надо бы.

5

Далёким местом оказался экипаж Корецкой.

Она села не на место рулевого, к штурвалу, а назад — рядом с Бельским. Экипаж был не сильно велик в ширину, но диван столь качественно выполнен под фигуру, а между отдельными местами был такой массивный подлокотник, что сидящих рядом мужчину и женщину при всём желании нельзя было заподозрить в какой-либо интимности. Это позволило Бельскому собраться самому и собрать воедино все свои наблюдения. Так что докладывал он уже, будучи совершенно сконцентрированным.

— Вы испрашивали, что я видел, — произнёс он. — Так вот, сообщаю. Я видел человека, который не боится ни вас, ни кого-либо над вами. Даже вашего ведомства, сколько б чинов ещё ни было над его собственным.

— Вот как? — Корецкая смотрела прямо, в спинку рулевого сидения. — Что, прямо никого наш Штольц и не боится?

— Я не говорил, что никого, — возразил Бельский. — Я сказал, кого и чего он точно не боится. Страх же его лежит пред этим вашим Царёвым.

Корецкая резко повернула голову.

— Продолжайте, — уже не попросила, но приказала она.

— Когда вы упомянули Царёва, его пальцы сдвинулись. Ненамного, но заметно. Он не знал, что вы знаете Царёва. Теперь знает.

— Пальцы я тоже углядела, — сказала Корецкая. — А почему вы думаете, что это именно из страха?

Бельский вздохнул и процитировал то, что однажды слышал от своего учителя. С точностью до слова.

— Потому, что люди такого калибра не контролируют только самые звериные свои ипостаси. Страх зверя — он сильней зверя. Ибо лишь страх удерживает его в живых.

— Интересная теория.

— Это не теория, — Бельский улыбнулся. — Это практика. Школа одного очень хорошего дознавателя

Бельский вдруг понял, что, чудесным образом перенесясь на два века, ещё дальше отдалился от своего учителя. Тоска ткнула в сердце.

Он повернулся к женщине.

— А кто такой Сталин?

— Вы правда не знаете? — Корецкая посмотрела на него без недоверия, просто с вопросом. — Сталин — это легендарный глава государства. Тот, кому с одной стороны поют осанны, а с другой — проклинают, как деспота и тирана.

— Он чем-то прославился?

— Он спас эту страну от порабощения и уничтожения, — сказала Корецкая. — Так думает мой хороший друг.

— Ваш муж? — догадался Бельский.

Она беззвучно засмеялась, затем снова полезла за своей паровой сигарой. Нашла, но в рот не клала — оставила в пальцах. Держала она её, как держат настоящую сигару, не цыгарку.

— Нет, Александр Платонович, — сказала наконец она. — Муж мой до такой мудрости не дошёл бы. А почему вы спросили о Сталине?

Бельский смотрел, как на цилиндре рядом с мундштуком красный огонёк сменил цвет на зеленый — сам, словно надумал.

— Штольц боится этого Сталина не меньше, чем Царёва, — произнёс он. — А скорее, даже больше.

Он поднял голову и встретился глазами со взглядом Корецкой. Женщина смотрела прямо и как будто внутрь — вообще не интересуясь его физиономией.

— А я начинаю бояться вас, Александр Платонович, — произнесла она.

Но сказала это без страха.