Анахронизм. Стёртый

Роман Никитин

Анахронизм. Стёртый

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Котлованъ

1

Сознание возвращалось не светом, а болью — тупой, пульсирующей в затылке, словно били в корабельную рынду изнутри черепа.

Он лежал, уткнувшись лицом во что-то холодное и крошащееся, пахнущее сырой известью. Где же вода? Ведь была вода. Ледяная, чёрная, невская вода, заливающая подвалы Адмиралтейства. Он помнил, как бежал по коридору, как кричал писарь, как свод пошёл трещинами и рухнул, а потом — ничего.

Теперь — тишина. И сухо. И неестественно тепло.

Александр Платонович открыл глаза. Темнота. Не полная — где-то далеко, на границе восприятия, дрожал отсвет. Он моргнул, поднёс ладонь к лицу. Пальцы пахли не илом и не солью, а едкой химической горечью, незнакомой и тревожной. Он сел, упёрся плечом в низкий свод над головой и замер, пытаясь собрать мысли в подобие порядка.

Первая мысль: жив. Вторая: это не Петербург. Это вообще не похоже ни на одно место, где он бывал за тридцать пять лет жизни, — а бывал он, по флотской своей службе, и в Кронштадте, и в Портсмуте, и в Неаполе.

Он двинулся к свету — на карачках, потом согнувшись, по узкому лазу между неровных, щербатых стен, сложенных из серого, грубого камня, похожего на застывший песок. Лаз вывел его наверх. Он выбрался, цепляясь за обломки, и, поднявшись во весь рост, поднял голову.

И замер.

Небо было на месте. С небом всё было в порядке — бледно-синее, ноябрьское, с перистыми облаками, похожими на паруса далёкой эскадры. Но под этим небом стояли они.

Он не понял, что это такое. Не понял сразу. Никогда в жизни он не видел ничего подобного. Из земли вырастали исполинские кристаллы — прозрачные, сверкающие, уходящие ввысь так далеко, что облака цеплялись за их верхушки, как дым за клотик мачты. Но эти штуки не были мачтами. Они были колоссальны. Чудовищны. Невозможны. Каждая из них превосходила высотой Исаакиевский собор, а то и две колокольни, поставленные одна на другую. И они светились — изнутри, как будто в их стеклянных внутренностях горел холодный огонь.

Бельский попятился, задрал голову до хруста в шее, пытаясь охватить взглядом хотя бы одну из этих башен целиком, — и не смог. Как если бы он, стоя на шканцах брига, пытался разглядеть верхушку грот-мачты, уходящей в самое небо, — только мачта эта была из стекла и стали и держала на себе не паруса, а облака.

— Господи Вседержителю, — прошептал он. — Что же это такое?..

2

Он сделал шаг, потом второй. Ноги дрожали — не от слабости, от того, что разум отказывался собирать картину в целое. Под ногами хрустело. Он наклонился, поднял какой-то предмет: маленький металлический цилиндрик, тускло-жёлтый, с кольцевой насечкой. Повертел в пальцах. Не гильза. По крайней мере, ни на один известный ему ружейный патрон не похожа. Может, часть какого-то корабельного прибора? Но где корабль и где эта яма? Он машинально сунул находку в карман и двинулся дальше.

За краем котлована обнаружилась дорога.

Сначала он услышал звук. Низкое, утробное гудение, переходящее в свист, в вой, в рокот — так шумит прибой в шторм, но здесь не было моря. Он приблизился к источнику звука, выглянул из-за железного забора — и отдёрнул голову, как от удара.

По широченной и нечеловечески ровной дороге неслись бесноватые колесницы.

Он не мог подобрать другого слова. Металлические короба, разноцветные, блестящие, мчались один за другим с невообразимой скоростью, обгоняя друг друга, ныряя под землю и выныривая снова. Лошадей не было. Кучеров не было. Ничего — только короб и рёв. Некоторые из них везли в себе людей, и люди сидели внутри спокойно, глядя вперёд, будто это было в порядке вещей — доверить свою жизнь безумной самобеглой повозке.

«Как шлюпки, сорвавшиеся с талей, — мелькнуло в голове, — несутся сами собой, и никто не взывает о помощи».

Одна из колесниц замедлилась, прижалась к обочине, и из неё вышли двое. Женщина и мужчина. Одежды их были странны — короткие, обтягивающие, без единой пуговицы. Мужчина держал в руке плоскую блестящую пластину размером с ладонь. Он поднёс её к уху и заговорил.

Бельский смотрел, не моргая. Человек разговаривал с куском стекла. Или металла. Или это зеркальце такое? Но тогда с кем он говорит? С самим собой? Нет, он явно слушал ответ — кивал, хмурился. Переговорное устройство? Но где провода? Где труба?

— Эй! — позвал Бельский. — Эй, сударь!

Его не услышали. Слишком далеко. Слишком громко вокруг.

Он выбрался из котлована и, пошатываясь, пошёл вдоль забора. Мундир — тёмно-зелёный, с чёрным, с остатками золотого шитья на воротнике, — был изорван и испачкан. Эполеты чудом уцелели, но левый висел на одной нитке. Сапоги ещё держались. Кортик отсутствовал — потерял, должно быть, в воде, или его унесло вместе с водой, или вода унесла его одного, без кортика, в этот безумный мир.

Он миновал угол забора, свернул — и вышел прямо к широкому проспекту, залитому людьми.

Толпа. Сотни людей, текущих сплошным потоком по каменным берегам проспекта. И каждый второй держал в руках ту самую плоскую пластину. Некоторые прижимали её к уху, как тот мужчина. Другие тыкали в неё пальцами, и пластина отзывалась, меняла цвета, вспыхивала, показывала какие-то картины. Третьи и вовсе подносили её на вытянутой руке, целились в себя и замирали на секунду — как пишут портрет, но без холста и красок.

Что это? Зачем они это делают? Он не мог понять. Не мог даже начать догадываться. Это было за пределами его картины мира, и от этого хотелось зажмуриться, как от яркого света.

Одна из фигур — юноша в мешковатой одежде, с белыми кругляшами в ушах, от которых тянулись удивительно тонкие змейки проводов, — заметил Бельского, подошёл и остановился, разглядывая, как небывальщину. Потянул ладони к ушам и убрал кругляши.

— Ого, — сказал юноша. — Дядь, вы откуда такой? Это чё, реконструкция? Типа, Бородино?

Бельский не понял про реконструкцию и Бородино, но общий смысл до него дошёл.

— Любезный государь, — сказал он. — Ради всего святого, скажите: где я нахожусь? Что это за город?

— Москва, — сказал юноша, оглядывая его всё более круглыми глазами. — Москва-Сити. Дядь, вы как сюда попали? Тут стройка вообще-то. Вон там — он показал туда, откуда вышел Бельский, — запретка. И охрана злая.

Бельский снова ничего не понял, кроме того, что он в Москве.

За семьсот вёрст от Петербурга. Каким образом? Когда? По какой причине? Последнее, что он помнил, — подвал Адмиралтейства, ледяной поток, крик писаря. А теперь Москва. И эти башни. И эти колесницы.

— Какой — голос сорвался. — Какой ныне год?

Юноша посмотрел на него с растущей тревогой — и с искрой любопытства, что для молодых людей всегда важнее тревоги.

— Две тысячи двадцать шестой, — сказал он. — А какой ещё?

3

Две тысячи двадцать шестой.

Бельский услышал эти слова, и мир покачнулся. Он ухватился за какую-то железяку, торчащую из забора, и с минуту стоял, дыша часто и неглубоко, как выброшенный на берег человек после кораблекрушения. Двести лет. С лишком. Двести два года.

Анна Сергеевна. Супруга его. Она осталась там, в ноябре двадцать четвёртого, в их доме на Васильевском. Ждала его к обеду. Волновалась. Вышивала в пяльцах. И не дождалась. И дочь, Дашенька, которой было семь лет, которая только-только начала выводить буквы и мечтала, чтобы папенька взял её на корабль. Все они — все — давно обратились в прах. В землю. В тлен.

Он прожил свою обычную жизнь, спустился в подвал за архивными ведомостями, а между тем его семья, без него, прожила целую жизнь: состарилась, умерла, истлела. И внуки его истлели. И правнуки. И даже память о нём, должно быть, рассеялась, как дым. И корабль его, бриг «Орфей», давно сгнил в каком-нибудь эллинге или пошёл на дрова. И весь Российский императорский флот, которому он служил, превратился в музейную пыль.

— Дядь? Дядь, вам плохо? Давайте присядем.

Юноша взял его за локоть. Бельский дёрнулся, но не сбросил руку. Почему-то это прикосновение — чужое, незваное — было естественным. В этом мире. Где стеклянные утёсы рвали небо.

— Ничего, — сказал он. — Пустяки. Я владею собою.

— Да ни фига не владеете, — сказал юноша, как будто с трудом стыкуя свои непонятные слова с ясными «не владеете». — Вы бледный, как смерть. И прикид на вас Вы вообще кто?

Бельский выпрямился. Медленно. Тщательно. Распрямил позвоночник по одному позвонку — так, как выпрямлялся на мостике перед докладом старшему офицеру. Это движение ещё оставалось при нём.

— Капитан-лейтенант Российского императорского флота, — произнёс он. — Бельский Александр Платонович. Офицер для особых поручений Адмиралтейств-коллегии. Честь имею.

Он ожидал реакции. Но не той, что последовала. Юноша сначала моргнул. Потом улыбнулся — не нагло, а как-то растерянно.

— Это типа шутка? — спросил он. — Или вы реально

Договорить он не успел. Из железной двери в заборе вышли трое. Все в одинаковом чёрном, с палками на поясах. Дубинки. Простое, грубое оружие, чтобы бить. Не шпага, не кортик — дубина, как у дикарей.

Один из троих — коренастый, с шеей, как окорок, — заметил их и двинулся к ним.

— Эй, — крикнул он. — Кто такие? Территория закрытая.

Юноша засуетился. Но Бельский не двинулся с места.

Он стоял, выпрямившись во весь рост — рост, кстати, немалый, — в своём рваном мундире, с эполетами, висящими на одной нитке, небритый, грязный, пахнущий известью и химической горечью, и смотрел на приближающегося человека с дубинкой. И в груди его, поверх тошноты, поверх ужаса, поверх скорби по Анне и Дашеньке, поднималось что-то ещё. Старое. Знакомое. То, с чем он шёл на голландского рейдера в бытность свою мичманом. Ярость.

Человек с дубинкой остановился в трёх шагах.

— Кто такие, спрашиваю?

— Имени вам моего знать необходимости нет, — ответил Бельский. — Пока не представитесь, как должно по чину. Мой чин — капитан-лейтенант Императорского флота.

Пауза. Долгая. Охранник переваривал услышанное, и на его лице медленно проступало выражение, с которым человек смотрит на безобидного, но буйного сумасшедшего.

— Ага, — сказал он наконец. — А я тогда Наполеон. Слышь, артист, или ты сейчас валишь отсюда, или я вызываю наряд, и ты едешь в обезьянник. Понял, ряженый?

И улыбнулся — мерзко, с целью оскорбить, а не изобразить веселье.

— Вы изволите находить нечто забавное в моём мундире? — спросил Бельский ледяным тоном. — Или в моём звании?

Охранник скользнул взглядом по его плечам. По эполетам. По остаткам золотого шитья на воротнике.

— В цирке таких мундиров — завались, — сказал он. — Клоуны носят.

И теперь уже заржал. Двое за его спиной подхватили.

Бельский не шевельнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он только перевёл взгляд с лица охранника на его дубинку, потом на его ботинки, потом снова на лицо. Медленно. Как будто записывал приметы в судовой журнал.

— Я удалюсь, — сказал он ровно. — Но будьте так милостивы указать, где находится ближайшее полицейское управление: мне надлежит о себе донести.

— Участок, что ли? — охранник махнул дубинкой куда-то влево. — Два квартала прямо, налево, увидишь. Только ты туда в таком виде не ходи. За бомжа примут. Хотя — он хмыкнул, — может, и за министра культуры.

Снова смех.

Бельский повернулся к ним спиной. Это был жест, который на флоте означал: разговор окончен, и не вам его продолжать. Он пошёл прочь, не оборачиваясь, хотя спина между лопаток чесалась в ожидании удара дубинкой.

Удара не последовало. Только смех за спиной, удаляющийся, и голос юноши, который почему-то пошёл за ним:

— Дядь, вы реально странный. Но крутой. Давайте я вам хоть дорогу покажу, а то потеряетесь.

Бельский кивнул, не поворачивая головы.

Он шёл, глядя прямо перед собой — на стеклянные колоссы, на ревущие колесницы, на толпу в странных одеждах, — и в голове его билась одна-единственная мысль, которую он повторял про себя, как молитву, как команду, отдаваемую самому себе:

«Жив. А раз жив — стало быть, не всё ещё решено: ещё увидим, чья возьмёт».

И ещё одна мысль, тихая, почти чужая:

«Господи, укрепи меня. Не напрасно же Ты привёл меня сюда».

ГЛАВА ВТОРАЯ. Полицейскій участокъ

1

Полицейский участок, как называли тут околоток, оказался не таким, каким Бельский представлял его себе.

Ни тебе будки с будочником, ни съезжей избы, ни частного пристава. Серое трёхэтажное здание за стеклянными дверьми. Над входом — герб: двуглавый орёл с Победоносцем на груди, но почему-то на фоне флага торгового флота. Бельский всмотрелся было повнимательнее, но юноша — его звали Егор, он успел представиться, — уже тянул дверь.

Внутри пахло не табаком и не сапогами, а чем-то химически чистым, как в аптекарской лавке. Яркий свет, льющийся с потолка без видимых светильников. Гладкий пол. За стеклянной перегородкой сидел человек в тёмно-синей форме, склонившись над столом. Перед ним стояла плоская доска, утыканная литерными костяшками, — и человек быстро-быстро ударял по ним пальцами, а на вертикальной светящейся доске перед ним возникали строки текста.

Бельский замер.

В Англии один изобретатель получил патент на машину для печати текста, но дальнейшая судьба изобретения неизвестна. А несколько лет назад европейские газеты рассказали про эксперимент некого итальянца, который якобы сделал похожую машину для слепой графини, но опять же, ничего конкретного про сие чудо техники неизвестно. А здесь – вот она, машина но где же бумага? Где рычаги? Человек печатал — он не мог подобрать другого слова, это была именно печать, механическое воспроизведение букв, — но вместо листа перед ним сиял экран, похожий на ожившую картину. Строки возникали из ничего и уплывали вверх, освобождая место новым.

Диво какое, — прошептал Бельский. — Бумаги нет вовсе — а письмо вот. Само ползёт. И как легко работать!

Егор покосился на него, но ничего не сказал.

Дежурный поднял голову. Это был мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и аккуратными усами — не франтовскими, а уставными, какие носили унтер-офицеры. Нашивки на форме были Бельскому незнакомы, однако на плечах — тряпичное подобие простецких эполет, на каждом — по золотой полосе. Золотой! Однако общий вид служивого говорил о невысоком чине и долгих годах службы.

— Слушаю, — сказал он. Голос ровный, без агрессии, но и без лишнего тепла. Служебный голос.

Егор замялся. Бельский шагнул вперёд.

— Капитан-лейтенант Российского императорского флота Бельский Александр Платонович, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и буднично. — Офицер для особых поручений Адмиралтейств-коллегии. Честь имею. Я прибыл с тем, дабы о себе донести и объяснить моё пребывание в сем городе.

Дежурный моргнул. Медленно перевёл взгляд с лица Бельского на его рваный мундир, на эполет, висящий на одной нитке, на грязные сапоги. Потом посмотрел на Егора.

— Это что? — спросил он и, заметив неодобрительный взгляд Бельского, поправился. — Кто?

— Не знаю, — честно сказал Егор. — Он из котлована вылез, на стройке, возле Сити. Я просто мимо шёл, в пролом заметил. Ну и к нему. Думал — может, пьяный, а он говорит — из тысяча восемьсот какого-то года. И к вам собирался. Думаю — лучше проводить.

Дежурный вздохнул — так вздыхает человек, который за смену видел уже пятнадцать странных, но этот был шестнадцатым и самым странным.

— Документы есть?

— Никак нет-с, — ответил Бельский.

— Почему?

— Утрачены при чрезвычайных обстоятельствах: я попал в наводнение.

— Когда?

— Седьмого ноября.

— На дворе октябрь, — усмехнулся усатый.

— Седьмого ноября тысяча восемьсот двадцать четвёртого года, — дополнил ответ Бельский.

Пауза. Дежурный смотрел на Бельского, и на его лице медленно проступало что-то среднее между усталостью и профессиональным сочувствием.

— Понял, — сказал он. — Давайте так. Вы пока присядьте. Я сейчас вызову, с вами поговорят. Вас не затруднит, господин лейтенант?

— Капитан-лейтенант, — поправил его Бельский. — С кем имею честь?

Мужчина в форме переглянулся с Егором, словно они тут вместе работали. Наконец усатый взял себя в руки и представился:

— Старшина Петров. Главное управление Министерства внутренних дел России по городу Москве. Достаточно?

Бельский кивнул и, удержался от улыбки при словах «внутренние дела», и даже чуть пристукнул каблуками. Хотя сам недоумевал, что флотский делает в полиции. Потом послушно отошел в сторону и сел на жёсткий стул у стены. Егор после недолгой беседы с полицейским, сел рядом и тут же достал свою плоскую пластину. Нажал на неё — и пластина засветилась, явив цветную картину, яркую до неправдоподобия.

Бельский невольно скосил глаза. И застыл.

На пластине было изображение. Не рисунок. Не гравюра. Изображение такой точности и такого цвета, каких он не видел никогда в жизни. Лицо девушки — живое, объёмное, с румянцем на щеках, с прядями волос, различимыми по отдельности. Девушка улыбалась, и улыбка её была схвачена в один-единственный миг, как будто время замерло.

— Что сие такое? — спросил он шёпотом.

— Чё? — Егор поднял голову. — А, это? Да незнакомка. Щёлкнул из толпы.

— Сударь, я интересуюсь не личностью этой молодой особы, — объяснил Бельский. — А тем, как воспроизводится изображение.

— Так это фотка, — чуть удивленно ответил юноша. — Ну, фотография. Снимок.

Фотография. Бельский слышал это слово — кажется, что-то такое изобретал француз Ньепс, светопись, закрепление изображения на пластине. Но то были слухи, лабораторные опыты, неясные и спорные. А здесь — вот она, эта пластина с фотографией. В руках у мальчишки, яркая, мгновенная, цветная, как сама жизнь.

— Она в цвете, — проговорил Бельский. — И столь мала, и столь ясна Как же сие возможно?

— Ну, телефон, — сказал Егор, пожав плечами. — Камера. Вы чё, никогда не видели?

— Нет, — сказал Бельский. — Никогда не видывал.

Егор уставился на него. Потом, после паузы, протянул пластину:

— Хотите посмотреть? Тут можно пальцем перелистывать. Вот, смотрите.

Бельский взял в руки — осторожно, как бомбу. Под пальцами она была тёплой и гладкой. На пластине всё ещё светилась девушка. Он провёл пальцем, как показал Егор, — и изображение сменилось другим: городская улица, залитая солнцем, с теми самыми стеклянными башнями на заднем плане. Провёл ещё — ещё одна девушка, другая. Провёл ещё — море. Море, снятое с высоты птичьего полёта, синее до рези в глазах, с барашками волн, замершими на лету.

Бельский вздрогнул. Он видел море тысячи раз — и жалел, что воспоминания об этом останутся лишь у него в памяти. Денег на услуги художника-мариниста даже у капитан-лейтенанта не было. А тут — готовая картина в руках. Как портрет незнакомки.

— Господи милостивый — выдохнул он. — Да это ж истинное чудо.

— Да ладно, обычный смартфон, — сказал Егор, но в голосе его не было насмешки. Скорее, смущение. — У всех такой.

Бельский вернул пластину. Пальцы его дрожали.

— У всякого, — повторил он. — У каждого встречного. Светопись — в кармане. Или письмо — без бумаги. Или повозки — без лошадей Что же это за век такой?

— Двадцать первый, — сказал Егор. — Обычный.

Из глубины коридора вышел человек в форме — постарше дежурного, с более сложными нашивками. Но эполеты такие же простые, без шитья. Как тонкие дощечки — на каждой по две пятиконечных звезды на двух просветах. Так, уже звезды, не просто плашки, как у первого. Наверняка старший офицер.

Офицер подошёл к ним, оглядел тут же поднявшегося со стула Бельского.

— Александр Платонович? Пройдёмте.

Дежурный что-то шепнул ему на ухо.

— Простите великодушно, — на лице старшего мелькнула и исчезла улыбка. — Не представился. Меня зовут Игнат Андреевич Храпов, я подполковник полиции.

Он встал ровнее — хоть и не во фрунт.

Бельский подобрался. Подполковник? Во флоте такому чину соответствовал капитан второго ранга — прямой начальник, перед которым капитан-лейтенант стоял навытяжку и докладывал по всей форме. Рефлекс сработал прежде рассудка: каблуки мягко стукнули друг о друга, спина выпрямилась, подбородок пошёл вверх.

— Ваше высокоблагородие — произнёс он и осёкся на полуслове.

Храпов чуть приподнял бровь.

— Простите, — Бельский кашлянул. — Привычка. Бельский Александр Платонович, капитан-лейтенант Российского императорского флота, офицер для особых поручений Адмиралтейств-коллегии. Честь имею.

Храпов помолчал секунду. Потом кивнул — сдержанно, но без насмешки:

— Взаимно. Пройдёмте, Александр Платонович.

2

Кабинет был невелик размером и совершеннейшим образом безлик. Стол, два стула, шкаф, на столе — такая же литерная доска, как у дежурного, и такая же светящаяся доска рядом, без текста. Здесь на ней светился герб, в основе которого узнавался всё тот же двуглавый орёл на трёхцветном фоне. Тут, правда, ещё были скрещенные шашки позади. Что ж, эмблема воинского братства на гербе полиции, сплошь состоящей, как уже понял Бельский, из кадровых военных — разумно.

Храпов предложил место, сам сел напротив, сложил руки на столе.

Только после этого Бельский позволил себе сесть на указанное место.

Храпов был вежлив. Очень вежлив. Именно так, как бывают вежливы полицейские чины (даже с военным прошлым), когда имеют дело с человеком, который может оказаться и опасным, и больным, и жертвой, и свидетелем — и лучше до поры не выбирать ни одну из ролей.

— Александр Платонович, я выслушал ваш разговор с дежурным. Теперь хочу услышать от вас лично. Кто вы? Откуда? Как оказались на стройке?

Бельский не стал спрашивать, каким образом Храпов слышал разговор с дежурным. Захочет — сам скажет. И ответил ему по существу. Рассказал коротко — без «сударей» и цветистых оборотов, как докладывал бы старшему офицеру в походе. Адмиралтейств-коллегия. Подвал. Наводнение. Провал — и пробуждение в котловане. Приметы места: башни, колесницы, толпа с пластинами.

Подполковник слушал, не перебивая. Его лицо оставалось неподвижным. Только раз он бросил короткий взгляд на экран, пробежал пальцами по кнопкам — и Бельский заметил, как на экране мелькнула какая-то страница с текстом. Да это, пожалуй, не печатная машинка, а какая-то форма телеграфа. Храпов ведь ничего не печатал, а текст — вот он.

Когда Бельский закончил, подполковник, как и следовало ожидать, помолчал. Потом сказал:

— Вы понимаете, Александр Платонович, что ваш рассказ звучит необычно?

— Вполне разумею, — сказал Бельский. — Он и для меня самого звучит необычайно. Я не ведаю, как сие истолковать. Каким образом очутился здесь. Знаю одно: седьмого ноября я вошёл в подвал Адмиралтейства — и очнулся в вашем городе, по прошествии двух столетий. И ныне я тщусь уразуметь, жив ли я, сплю ли, не лишился ли рассудка — или же всё сие впрямь происходит наяву.

Храпов кивнул — не соглашаясь, но принимая к сведению.

— Я вас понял. Теперь формальная часть. У вас нет документов, удостоверяющих личность. По закону я обязан её установить. Не «имею право установить», а обязан это сделать, понимаете?

— Всецело.

— Прекрасно, — Храпов кивнул с видимым облегчением. — Но для этого потребуется время. И я не могу вас отпустить — вы останетесь здесь, в участке.

Бельский напрягся.

— Стало быть, под арестом?

— Нет. — Храпов покачал головой. — Под присмотром. У нас есть помещение для временного размещения. Не камера. Комната. Вы не преступник и не подозреваемый, но не можете находиться на улице без документов. Таков регламент.

— Извольте прояснить, какой из регламентов?

— Закон, — припечатал Храпов.

Бельский выдохнул. Да, теперь ему было понятно. И это было справедливо. Он сам, окажись на месте этого Храпова, поступил бы так же.

— Разумею, — сказал он. — Покорнейше благодарю за разъяснение.

Храпов снова кивнул. Потом, чуть помедлив, добавил:

— Я запросил базы. Архивы по вашему имени и званию простите, чину. Но, повторюсь, проверка потребует времени.

— Насколько длительного?

Бельский ожидал, что ему сейчас назовут пару недель — выражение лица Храпова выдавало нежелание говорить неприятные вещи. Но слова прозвучали иные:

— Боюсь, что придется подождать. Сутки, может дольше. В любом случае, за сорок восемь часов мы обязаны выяснить вашу личность, или же — Он помолчал и нехотя добавил. — В общем, если не выясним, то вами займётся другое ведомство.

Бельский ничего не ответил и, поняв, что разговор закончился, встал, поставил стул на место, и вытянулся, ожидая дальнейших событий. Пока с ним обращаются вежливо, хоть и необычными словами. Но двести лет. Бельский представил себе, как бы в его родной столице приняли офицера в рваной форме времен войны со шведами.