Онир

Я кивнула Лео, затем повернулась к другу и тронула его за плечо.

– И тебе удачи. Увидимся по ту сторону.

– По ту сторону собеседования? – уточнил Ноа.

– Желательно.

Лео тихо усмехнулся.

Развернувшись и отойдя на несколько шагов, он поднял руку в прощальном жесте.

– Поступайте уже. У меня плохое предчувствие, что без вас здесь было бы слишком спокойно.

Глава 4. Собеседование

«Я узнаю их сразу: по небрежному виду, по скупой формулировке предложений. По взгляду. Это взгляд человека, который однажды выберет какую-нибудь странную загадку и посвятит ей всю свою жизнь. Будет копаться в ней годами, потеряет сон, вложит время и все свои мысли, и однажды либо совершит великое открытие, либо станет совершенно невыносимым собеседником. Чаще всего – и то, и другое одновременно. За двадцать лет преподавания я так и не научился выбирать лучших студентов, зато научился узнавать опасно одержимых: они умны и задают внезапные, бьющие в самую суть, вопросы, они спорят с преподавателями, они забывают есть, они не умеют вовремя останавливаться. Именно поэтому они двигают науку вперед…»

– Профессор Рэй Морита, мемуары

За автоматическими дверями воздух оказался заметно холоднее.

Тихое шипение, и створки закрылись за моей спиной, отсекая от запаха дождя с улицы. Ноздри защекотала стерильная смесь металла, пластика, озона и слишком чистого кондиционированного воздуха.

Я замедлила шаг, осматриваясь.

Красиво. И странно.

Пространство внутри не напоминало привычный университетский холл. Это был атриум – высокий, вертикально уходящий вверх несколькими уровнями, которые не разделялись перегородками этажей, а словно перетекали один в другой, как слои прозрачной структуры.

Людей, кроме администратора за ресепшеном, не было.

Вверх, обнимая этаж за этажом, спиралью поднималась лестница с прозрачными перилами. Чуть дальше серебристым боком поблескивала в приглушенном свете одна единственная капсула лифта – сейчас он не двигался, ожидая на первом этаже. Видимо, уже поздно, и большая часть сотрудников и студентов разошлась.

Все линии здесь были странно мягкими. Даже углы стен казались сглаженными, как будто архитектура избегала резких решений. Белый бетон сочетался со стеклом и матовым металлом, отражающим свет так, что пространство постоянно меняло глубину – стоило сделать шаг, и перспектива слегка смещалась, будто здание подстраивалось под твое движение.

Вдоль стен тянулись экраны с медленно меняющимися изображениями: волны нейросигналов, мягкие графики активности мозга, фрагменты научных формул и короткие фразы, в том числе и на японском. Иногда изображения сменялись беззвучными фрагментами новостных сюжетов и научных конференций. В центре нескольких кадров я заметила знакомую фигуру: профессор Рэй Морита.

Я невольно замедлила шаг.

Это точно был он, руководитель Института сознания и сна, одного из самых спорных и одновременно самых популярных исследовательских центров факультета психологии и когнитивных наук Олдербриджского университета. Даже без звука и подписей с регалиями этого человека было легко узнать в кадре: вот он, пятьдесят пять лет, средний рост, спокойный, сдержанный и почти нечитаемый, чуть опущенная голова, черные волосы аккуратно уложены, на висках – едва уловимая седина, внимательный взгляд поверх круглых очков в тонкой серебристой оправе. Что-то говорит в микрофон и делает минимум жестов – просматривая одно интервью за другим, я поняла, что профессор никогда не выглядит человеком, который старается привлечь к себе внимание.

Я закусила губу.

За последние месяцы я просмотрела, кажется, всё, что смогла найти: лекции, подкасты, интервью, научные дискуссии, откопала даже выступление пятнадцатилетней давности, записанное в таком плохом качестве, будто его снимали на микроволновку.

Иногда мне казалось, что я знаю его голос лучше голосов некоторых родственников.

И все равно было странно осознавать, что уже через несколько минут я увижу его не на экране, а вживую.

– Мисс? Я могу вам помочь?

Голос администратора за стойкой ресепшена вывел меня из оцепенения и заставил вздрогнуть.

– Э… Да, иду.

Я сжала лямку рюкзака и направилась к ресепшену, с удивлением разглядывая пушистый зеленый ковер на стене за стойкой.

Вертикальный сад.

Растения поднимались плотными широкими слоями вверх, образуя живую стену: насыщенная зелень, тонкие длинные листья, кучерявые падающие побеги и пушистые вееры папоротника, редкие белые цветы, будто вырастающие прямо из стены. Та делала изгиб, и я обратила внимание на небольшой внутренний ручей, встроенный в камень пола. Он стекал в узкий резервуар и снова поднимался наверх – вода двигалась по замкнутому циклу, и каждый раз, возвращаясь, падала сверху в бамбуковую трубочку содзу1[8], издавая звонкий звук. Он повторялся с удивительной регулярностью, почти как сердцебиение здания. Наполняясь водой, трубочка опрокидывалась, стучала, выливая воду, и снова поднималась.

Стук!

Я поправила наушники на шее и с ужасом подумала о том, каково это, сидеть за ресепшеном и слышать каждую минуту день за днем этот звонкий стук. Я бы окончательно поехала крышей.

– Здравствуйте, – тихо буркнула я, снимая рюкзак с плеча. – Миа Харпер, собеседование.

Администратор – миловидная шатенка средних лет с аккуратной прической и в строгой белой рубашке – поехавшей совсем не выглядела. Она улыбнулась мне тонкими губами и протянула руку за документами. Я передала папку, и та исчезла за столешницей, пальцы защелкали по клавиатуре, внимательные ненакрашенные глаза пробежались по строкам на экране ноутбука и, замерев на секунду, поднялись на меня, затем вернулись обратно. Клавиши снова защелкали.

Мне показалось, или это была какая-то заминка?

Стук!

Я подпрыгнула, сглотнула сухим горлом и в мыслях начала судорожно перебирать детали: дата, время, корпус – все ли верно? Ничего ли я не перепутала? А если корпус не тот? Да вроде тот, я видела надпись. А что если есть другой? Я прибью этого блондинистого гада, если он привел меня не…

– Профессор Морита ожидает вас, мисс Харпер, – аккуратная рука протянула папку с документами обратно мне, поверх нее лежала карточка временного посетителя. Я вцепилась в папку так, словно администратор могла передумать. – Карточку приложите к ридеру, далее – к лифту. Пятый этаж, кабинет в конце коридора. Удачи.

Стук.

«Удачи».

Почему они все желают мне удачи?

– Спасибо, – буркнула я и направилась к лифту.

Моих шагов по отполированному покрытию почти не было слышно, кроссовки ступали мягко, и пол будто поглощал звук. Я была рада отойти от этого ресепшена, потому что, казалось, еще пара стуков бамбуковой трубки, и я начну дергаться, как тот самый кот из видео, который всем телом подпрыгивает от метронома.

Лифт плавно поднял меня на пятый этаж, двери открылись, выпуская.

Сердце начало частить, когда я шагнула в коридор и увидела в его конце дверь со светящейся табличкой.

Я глубоко вдохнула: опять коридор.

Только на этот раз – я дойду до двери.

Ступая аккуратно и с благоговейным трепетом, я вертела головой по сторонам.

По обе стороны коридора тянулись стеклянные стены лабораторий, какие-то были прозрачными, другие – скрыты за матовой пленкой. На некоторых дверях были указаны направления исследований. Идя по коридору, я бегала по табличкам глазами и чувствовала, как ладони потеют от восторга: «Лаборатория реконструкции памяти», «Отдел гипнагогических состояний», «Отдел нейроинтерфейсов», «Отдел нарушений сна и парасомний», «Лаборатория моделирования сознания».

На дальней матовой двери я увидела такую табличку: «REM-лаборатория. Только для уполномоченного персонала» – а поверх аккуратной заводской таблички кто-то прилепил слегка помятый лист А4 с отпечатком кофейного следа от кружки. На белой бумаге крупным шрифтом было напечатано: «Внимание! REM-лаба из-за возгорания временно переехала на минус первый этаж. Э. Вейл». И ниже – приписка маркером, уже от руки: «Снова».

Я невольно хмыкнула, слегка расслабляя плечи. Этот дурацкий лист на двери лаборатории мгновенно сгладил весь окружающий пафос. Он напомнил мне простую вещь: за стеклянными стенами, дорогим оборудованием и громкими научными титулами работали не абстрактные гении, а живые люди.

Пусть и, судя по всему, слегка сумасшедшие.

Разглядывая лаборатории через прозрачное стекло, я с любопытством отмечала, как мерцали экраны с трехмерными моделями мозга, бежали строки данных, пульсировали цветные нейронные карты. Несмотря на половину восьмого вечера, в помещениях были люди: сидели за столами напротив компьютеров, заполняли бумаги, стояли около экранов и что-то обсуждали. Мужчины и женщины, азиаты, афроамериканцы, европейцы, разная внешность, разный возраст – их всех объединяли белые халаты и одинаковые бейджи.

Некоторые головы повернулись в мою сторону, и я, нервно насупившись, снова уставилась на дверь в конце коридора.

Где-то тихо гудело оборудование.

Я шла все дальше и, делая глубокие вдохи и медленные выдохи, старалась успокоить бешено бьющееся сердце.

Я готовилась к этой встрече неделями, но все равно нервничала как школьница.

Читала статьи профессора Мориты – от ранних работ по нейропластичности до его последних публикаций о когнитивной архитектуре сна. Разбирала формулы, схемы, гипотезы, делала пометки на полях, рисовала и чертила, пока страницы ежедневника не начинали напоминать конспекты безумца, дав Ноа непаханое поле для шуток.

Я изучила все.

Все, что могло пригодиться.

Все, что могло доказать: я не просто хочу поступить сюда – я принадлежуэтому месту.

Потому что профессор Морита и его команда – лучшие специалисты в мире, и они помогут мне понять природу моих бесконечных мучительных кошмаров.

Чем ближе оказывалась ко мне дверь в конце коридора, тем сильнее росло странное ощущение, будто я не просто иду на собеседование, а пересекаю границу.

Еще шаг, и передо мной на матовом стекле серебристыми буквами засветилось: «Проф. Рэй Морита».

Сердце ударило быстрее: сжатые в кулак пальцы замерли в нескольких сантиметрах от двери, в голове осталась только одна мысль.

Вот оно.

Я постучала.

Секунда.

Две.

Три.

Да господи боже!..

– Войдите.

Голос оказался именно таким, каким я помнила его по лекциям: спокойным и негромким, словно человеку никогда не приходилось повышать тон, чтобы его слушали.

Выдохнув, я толкнула дверь и вошла.

Кабинет оказался небольшим, но уютным: почти всю дальнюю стену занимало панорамное окно, за которым виднелось озеро, часть зданий старого Олдербриджа, клены и цветущие вишневые деревья. Краем сознания я отметила, что, возможно, деревья были высажены именно здесь, под окнами профессора из Японии, специально для сезонов ханами и момидзи2[9]. Слева возвышались книжные шкафы от пола до потолка, заставленные монографиями, папками, фигурками мозга, нейронов. Справа на большом экране отображались графики активности мозга, диаграммы и строки данных. На журнальном столике под экраном лежала гора папок и планшетов, около журнального столика стояло глубокое кресло. В кабинете пахло бумагой, зеленым чаем и чем-то стерильно-холодным, напоминающим лабораторию.

Я подняла глаза и увидела его: передо мной спиной к окну за столом сидел человек, чьи статьи я цитировала чаще любых других.

Черная водолазка, сверху – шерстяной пиджак. Ему больше пятидесяти лет, но морщин достаточно мало. Средний рост и обычное телосложение – в нем не было ничего из того, за что бы зацепился глаз, выуживая профессора из толпы. Темные волосы аккуратно зачесаны вправо, на висках серебрится едва заметная седина, на переносице – аккуратные круглые очки в тонкой серебристой оправе. Поверх них на меня смотрят миндалевидные карие глаза под черными бровями, меж которыми покоится заметная глубокая складка.

Чуть опущенная голова.

И взгляд.

Этот взгляд невозможно было передать ни через камеру, ни через фотографии: внимательный, спокойный, глубокий настолько, будто он привык смотреть немного дальше внешности – за те самые слои от первого впечатления. На долю секунды мне показалось, что он увидел не только мое лицо, но и бессонные ночи над статьями, десятки перечитанных работ и все тревоги, которые я безуспешно пыталась спрятать за прямой спиной и сжатыми кулаками.

Руки профессора лежали на столе поверх закрытой папки, пальцы сцеплены в замок. Кроме папки на столе идеальными параллельными линиями вдоль края выравнивались закрытый ноутбук, две ручки, поднос с кувшином с водой и двумя бокалами.

Сглотнув, я замерла у двери.

Вот он – человек, благодаря которому я вообще решила заниматься исследованием сна.

Человек, который изменил мое представление о сознании еще до того, как узнал о моем существовании.

Несколько секунд Морита просто смотрел на меня.

– Мисс Харпер, – произнес он. Голос оказался неожиданно мягким. – Вы ожидали увидеть кого-то другого?

Я удивленно подняла брови:

– В смысле?

– Обычно люди, которые готовятся к интервью со мной, при встрече выглядят менее удивленными.

Я моргнула и прежде, чем успела подумать, ответила:

– Невозможно объять необъятное.

На секунду в кабинете повисла тишина.

В глазах Мориты мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– К счастью.

– Простите?

– Было бы крайне неприятно жить в мире, который можно полностью… «объять» к двадцати годам.

– К двадцати одному году, – автоматически ляпнула я.

Профессор наклонил голову, блики от ламп мягко скользнули по линзам его очков.

– Тем более.

Он расцепил пальцы и указал рукой на кресло напротив стола.

– Доброго вечера, мисс Харпер. Присаживайтесь.

– Добрый вечер, – промямлила я, снимая рюкзак и усаживаясь в кресло, с ужасом осознавая, что поздоровалась с Моритой только что, хотя диалог мы ведем уже несколько минут. В моей голове забила в металлические тарелки заводная обезьянка с лицом Ноа, который орал «Где твои манеры, Харпер?!».

Пауза.

– Рад видеть, что вы все-таки нашли дорогу к корпусу.

Я моргнула и в недоумении вылупилась на профессора.

В уголках его глаз появились едва заметные морщинки.

– Леонард Кросс написал мне десять минут назад и сообщил, что вы заблудились, и что он проводит вас лично.

Чегооо?!

Обезьянка в голове забила тарелками быстрее, и мой мозг мгновенно врубился на полную катушку: в каком это смысле «Леонард Кросс написал»?

– Хорошо, что вы нашлись.

Я откашлялась и пробормотала:

– Мы не заблудились.

– Вот как?

– Мы проводили полевые исследования пространственной организации университетского кампуса.

– О, – угол губ профессора дрогнул. – И к каким выводам пришли?

– Кампус достаточно большой, а нормальной карты нет, – протянула я. – Ноа будет делать приложение, чтобы можно было ориентироваться на местности в режиме реального времени.

– А Ноа – это?..

– Будущий студент Факультета компьютерных наук и искусственного интеллекта. Очень доставучий и еще более гениальный. Друг.

– Очень хорошо, – серьезно кивнул профессор. – Будем иметь в виду этого талантливого молодого человека.

Я поерзала в кресле, не отводя от профессора взгляд. Не таким я представляла начало нашего собеседования, и я никак не могла проанализировать и понять, хорошо это или плохо.

В речи профессора угадывался едва различимый японский акцент – мягкое, почти текучее произношение согласных, чуть округлые гласные и необычно ровная мелодика фраз, из-за которой даже короткие реплики звучали удивительно выверенно. Но странным образом акцент не смягчал впечатление от его слов. Наоборот, каждое произнесенное им слово ощущалось еще более точным, словно профессор привык обращаться с языком так же осторожно и педантично, как с научными данными.

И хуже всего было то, что даже молчание Мориты звучало как часть разговора.

Пальцы профессора коснулись обложки папки, и я поняла, что это та самая папка со всей информацией по мне.

Сейчас начнется собеседование?

Каким будет первый вопрос, который отправит меня в нокаут?

Когда я искала информацию об интервью, я вообще ничего не смогла найти, и меня это очень нервировало.

– Харпер.

– Да, профессор?

Он чуть наклонил голову:

– Есть ли нейробиологическое объяснение феномену у вас на шее?

Я зависла.

Морита взглядом указал вниз на мои большие наушники, и я медленно коснулась их пальцами.

Вот же дьявол! Я не то, что причесаться – я даже наушники с шеи снять забыла. Видимо, со стороны я выглядела совсем нелепо.

– Это… – я замялась, – наушники.

– Что ж. Очевидно, – глаза профессора чуть сощурились. – Меня интересует не инженерная, а поведенческая составляющая.

Я округлила глаза.

Разумеется, профессор Морита не стал бы тратить первый вопрос собеседования на аксессуар.

Он уже видел главное: он заметил привычку, поведенческий паттерн, защитный механизм.

Черт.

Естественно, это не был вопрос про устройство на моей шее!

Я медленно опустила свою руку и постаралась абстрагироваться от мысли, что мой самый первый ответ был абсолютно глупым.

– Да… нейробиологическое объяснение есть.

Профессор молчал: ждал, слегка наклонив голову.

– Ежедневно людей окружает очень много входящих стимулов. Мозг довольно эффективно их фильтрует и быстро снижает их значимость, позволяя сосредоточиться на чем-то одном, чтобы не перегрузить рабочую память. Для большинства людей этот процесс происходит почти незаметно...

Я сглотнула, сделав паузу. Потом выдохнула и продолжила:

– У меня этот фильтр… работает не настолько агрессивно.

Карие глаза поверх очков внимательно удерживали мой взгляд.

– Иногда внешний шум становится слишком… громким, – нахмурилась, подбирая слова. – Не буквально громким. Скорее… слишком многослойным и обильным, что ли.

Я подняла руки и развела их, будто показывая что-то огромное:

– Люди разговаривают. Где-то шумит вентиляция. Кто-то смеется. У кого-то играет музыка из машины. Орет кот. Хлопает дверь. У кого-то пищит телефон. Рядом проносится курьер на скутере. Иногда создается ощущение, будто моя нервная система маркирует слишком много входящих сигналов как потенциально значимые, и я слышу вообще всё.

Я коснулась амбушюры пальцами и чуть нервно усмехнулась:

– Не что-то одно, а все сразу. И поэтому музыка помогает.

Профессор медленно кивнул:

– Каким образом она помогает?

Теперь вопрос прозвучал быстрее.

Острее.

Я почти машинально ответила:

– Музыка становится первым… и самым важным слоем, – медленно произнесла, словно ловила мысль за хвост и притягивала ее к себе. – Своего рода вуалью, о которую... спотыкаются и не могут пробиться остальные входящие сигналы.

Профессор молчал, и я продолжила, уже увереннее:

– Это мой контролируемый, структурированный слой звуков, который отодвигает все остальные на второй план.

– Иными словами? – тихо уточнил Морита.

Я встретилась с ним взглядом.

– Так моей нервной системе не приходится одновременно обрабатывать все сразу… И это помогает мне услышать собственные мысли.

– Любопытно, – профессор опустил взгляд на папку. – Большинство людей используют музыку, чтобы заглушить мысли. Вы – чтобы наконец их услышать. Очень любопытно.

Повисла тишина.

Профессор больше ничего не говорил, просто смотрел на меня поверх тонкой оправы очков так долго, что я начала физически ощущать собственное сердцебиение где-то в горле.

Он что…

Сейчас буквально анализирует меня?

Мозг услужливо подсунул картину: профессор Морита мысленно вскрывает мою черепную коробку, заглядывает в голову, что-то бормочет под нос, принимается аккуратно раскладывать содержимое по категориям, качая головой и клея сверху стикеры: «сенсорная перегрузка», «высокая тревожность», «сарказм как защитный механизм», «социальная фильтрация: отсутствует».

Мои руки опустились на колени, и я постаралась незаметно вытереть потные ладони о джинсы.

– Что именно вы ожидаете от этого интервью, мисс Харпер?

Я моргнула.

Странный вопрос.

Еще один, черт его подери, странный вопрос.

Не «почему вы хотите поступить». Не «почему выбрали мой институт». А «что вы ожидаете?»

Бьющая в тарелки обезьянка испарилась, и ее место занял огромный перекати-поле, радостно подпрыгивающий по сухой растрескавшейся земле моей подготовки. Все вопросы, которые я старательно отрабатывала перед зеркалом, исчезали, и я понимала, насколько глупо с моей стороны было попытаться предвосхитить вопросы одного из самых выдающихся нейробиологов мира.

Разумеется, он не собирался спрашивать то, к чему можно подготовиться, потому что профессор Морита, кажется, проводил собеседование не с моим резюме – он собеседовал мой способ мышления.

Черт.

И хуже всего было то, что какая-то совершенно нездоровая часть меня испытывала от этого восторг.

Вот оно.

Кажется, я, наконец, поняла, почему все вокруг желали мне удачи.

Это собеседование будет не проверкой знаний.

Это будет дуэль.

Я медленно выдохнула.

– По итогам интервью ожидаю поступить в университет.

– Это цель, – он сделал короткую паузу. – Я же спросил про ожидание.

Сжала руки в кулаки на своих коленях, и ногти впились в ладони. Я почти физически чувствовала, как мозг лихорадочно перебирает карточки с вариантами ответа.

Профессор наблюдал спокойно, ждал и не торопил, и именно это нервировало меня сильнее всего.

Я сглотнула.

– Тогда… честно?

– Желательно.

– Я ожидаю… что вы попробуете понять, кто я.

Морита не шелохнулся, и я продолжила:

– Не мои баллы. Не дипломы. Не статьи.

Чуть сильнее сжала пальцы:

– А то, как я думаю.

– И зачем мне это? – его взгляд будто стал острее.

Я вскинула подбородок. Была не была.

– Потому что, если верить вашим лекциям, профессор, хороший исследователь – это не человек, который знает много ответов, – выдохнула и резко продолжила. – А человек, который задает опасные вопросы.

Повисла тишина.

Я услышала собственный пульс в ушах и добавила тише:

– Думаю… я ожидаю, что вы поймете, достаточно ли я… э… опасна.

Профессор Морита даже не моргнул, только чуть склонил голову, и тонкая оправа очков поймала блик света.

– Допустим, – спокойно произнес он. – И что, если окажется, что да?

Я почувствовала, как сердце ударилось о ребра.

Вот оно.

Точка невозврата.

– …И если это действительно окажется так, – произнесла я, уже не отводя взгляда, – то вы ни за что не отпустите меня и мои мозги в мир без образования здесь, профессор.

Тишина.

Мне показалось, что я даже услышала, как где-то далеко внизу на первом этаже стучит, выливая воду, бамбуковая трубочка.

Морита смотрел на меня несколько долгих секунд.

Без улыбки и без реакции.

Настолько непроницаемо, что я впервые за весь разговор не могла прочитать вообще ничего.

А потом уголок его губ вновь едва заметно дрогнул, и профессор произнес:

– Самонадеянно, как считаете?

Я нахмурилась:

– Возможно.

Он медленно снял очки и аккуратно положил их на стол.

Я отследила этот жест, будто цепляясь за него как за спасательный круг.

Вот и все? Меня сейчас развернут обратно?

Все годы подготовки насмарку?

Я вскинула глаза на его лицо, и мое сердце опять долбануло в ребра, на этот раз радостно: по его лицу я поняла, что очки на столе – это был не жест усталости. Это был жест внимания.

Полного и абсолютного.

– Нет, Харпер, – тихо произнес профессор. – Не самонадеянно.

Его темные глаза цепко смотрели на меня без стеклянной преграды линз.

– Опасно, – и этот взгляд оказался почти пугающе прямым. – И поэтому мы продолжим.

Он все-таки открыл папку и опустил на нее взгляд.

– Миа Харпер, – спокойно произнес Морита, листая папку с моими документами. – Исследования и статьи в школьную газету о нарушении сна. Высокий средний балл. Отличные рекомендации. Победа на национальной олимпиаде по когнитивным наукам, работа финалиста про реконструкцию воспоминаний набрала высший балл из возможных…

Я набрала воздуха в грудь и кивнула с облегчением. Он упомянул мою конкурсную работу! Наконец-то начнутся вопросы, к которым я готовилась!

Но профессор сделал короткую паузу и продолжил:

– …И эссе о повторяющемся кошмаре.

Мои плечи напряглись.

Из всех документов в папке именно эссе о кошмаре меньше всего хотелось обсуждать вслух.

Олимпиада, статьи, исследования – пожалуйста.

Но не это.

Не тот текст, который я писала глубокой ночью, почти не редактируя, потому что иначе просто не смогла бы закончить и нажать кнопку «Отправить».