Спящие боги 2 Тень

В центре поселения находился общий колодец — глубокий, с тёмной водой на дне, которую пили, фильтруя через самодельные угольные фильтры. Его охраняли днём и ночью — ведь вода была дороже золота. В пустыне воду не продают и не меняют. Её отнимают. Или умирают, пытаясь отнять.

У входа в поселение висели сушёные травы и кости животных — обереги от злых духов пустыни. Клин не верил в духов, но не спорил с местными. В мире, где каждый день может стать последним, вера — это единственное, что остаётся у людей. Даже если эта вера — в высушенные корни и позвонки мутировавшей ящерицы.

Он смотрел на эти обереги и думал о том, что настоящие злые духи не прячутся за барханами. Они прячутся внутри людей. В их жадности. В их страхе. В их готовности убить за глоток воды.

Клин вернулся к своей первоначальной профессии — читателя памяти. Только здесь её называли иначе. Искатель.

Недалеко от поселения лежал разрушенный войной городок. Когда-то здесь кипела жизнь — наверное, это был торговый пост или маленький научный центр. Теперь остались лишь руины зданий, покрытые песком и пеплом. Стены, которые когда-то были белыми, стали серыми, покрылись трещинами и соляными разводами. Внутри было пусто — только ветер гулял по коридорам, поднимая облака пыли.

Местные жители не решались ходить туда. Боялись радиации — и правильно делали, потому что счётчики на входе в городок до сих пор трещали, предупреждая об опасности. Боялись ловушек — тех, что остались от войны, и тех, что могли поставить мародёры. Боялись призраков прошлого — хотя Клин не знал, чего можно бояться в мире, где всё прошлое было одним сплошным призраком.

Но Клин знал эти места лучше других.

Он пробирался между развалинами, осторожно ступая по осыпающимся плитам, проверяя каждый шаг, чтобы не провалиться в подвал или не задеть мину, оставшуюся от той войны. В заброшенных офисах он находил пожелтевшие документы — их потом можно было продать как историческую ценность или просто использовать для розжига. В складах — уцелевшие инструменты, старые, но ещё рабочие. В лабораториях — фрагменты электроники, микросхемы, датчики, которые можно было восстановить и продать торговцам.

Среди местных не было таких толковых искателей. Они предпочитали охотиться на мелких животных или собирать съедобные кактусы — те, что росли в пустыне и давали хоть немного влаги. Рисковать жизнью ради старых железяк? Нет, это было не для них.

Но Клин рисковал. Потому что другого способа выжить у него не было.

Каждый раз, возвращаясь с добычей, Клин видел, как загораются глаза у поселенцев. Они смотрели на его находки с уважением — даже если не понимали, что это такое. Для них микросхема была просто куском пластика с золотыми полосками, а старый датчик — блестящей безделушкой. Но они видели, что Клин приносит что-то, что можно обменять на воду и еду. И это было главным.

Они кивали ему, иногда здоровались коротким словом. Но Клин знал: они не понимают его. И никогда не поймут.

Найденные артефакты Клин продавал в другом поселении — не большом, но лежащем на торговом пути. Местные называли его Рынком Ветров, потому что ветер здесь дул всегда, без остановки, разнося запахи специй, пота и старого металла.

Рынок был скромным. Несколько палаток из грубой ткани, пара столов с разложенным товаром. Запах пота и специй висел в воздухе, смешиваясь с запахом горелого жира — кто-то жарил мясо мутировавшей ящерицы, и запах разносился на полкилометра.

Торговцы охотно скупали всё, что находил Клин. Старые микросхемы, датчики, фрагменты коммуникационного оборудования — всё это можно было использовать для ремонта старых машин или для создания новых. Платили мало, но этого хватало, чтобы жить вместе с Ольгой. Покупать воду — самую дорогую вещь в пустыне. Крупы — чтобы сварить похлёбку. Ткани для починки одежды — вечной работы, потому что пустыня не щадила никого.

Иногда торговцы приносили новости. Клин ловил каждое слово, впитывал их, как губка, потому что в пустыне новости были единственной связью с миром.

— Слыхали про Собирателей технологий? — как-то сказал седой купец, взвешивая очередную находку Клина. Он был старым, с морщинистым лицом и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться. — Коротко их племя называют СОБР.

Клин насторожился. Он слышал это название раньше — обрывки разговоров, сплетни, слухи. Но никогда — от торговца, который знал больше других.

— Они говорят, что племя на западе вышло из тени, — продолжал купец, пересыпая сушёное мясо в мешок. — Нашли старый бункер, вытащили оттуда оружие, способное испепелить целый город. Их вожак с каждым днём становится всё могущественнее.

Клин сжал в кармане нейроядро. Оно было квадратным — около десяти сантиметров, с гладкими металлическими гранями и несколькими контактами на одной стороне. Он чувствовал, как оно вибрирует в ответ на его мысли, как отвечает на его вопросы.

— Что ещё говорят? — спросил Клин, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Говорят, они не просто грабят, — ответил купец. — Они ищут технологии, которые помогут им стать сильнее. Старые бункеры, военные склады, лаборатории. Всё, что может дать им преимущество.

Он помолчал, потом добавил:

— Говорят, СОБР уже несколько раз сталкивались с западным племенем. И каждый раз выходили победителями.

— СОБР? — переспросила Ольга, стоявшая рядом. — Я слышала это название. Но думала, это просто легенда.

— Легенды иногда становятся реальностью, — ответил купец. — Особенно в пустыне.

Клин задумался.

— А что, если они придут сюда?

— Тогда бегите, — сказал купец. — Западное племя никого не жалеет. Они вообще боготворят культ смерти.

Он помолчал, потом добавил:

— Только СОБР, возможно, сможет дать им отпор. Но это только слухи. СОБР уже давно никто не видел. Так что, возможно, и врут.

Клин снова вспомнил о нейроядре.

Если я разгадаю его тайну, — подумал он, — то смогу дать отпор…

Но пока он был просто больным человеком в глуши, который боялся, что не успеет сделать это вовремя.

Они с Ольгой жили в хижине, сделанной из обшивки старого грузовика.

Клин нашёл её в руинах того самого городка — грузовик стоял у обочины, вросший в землю, с проржавевшим кузовом. Он снял обшивку, перетащил в поселение, собрал — и получилось убежище. Стены потрескались, но держали тепло ночью и спасали от палящего солнца днём.

Внутри было немного вещей. Топчан — набитый сухой травой, покрытый старой тканью, которую Ольга стирала так часто, что она уже почти превратилась в лохмотья. Пара ящиков для хранения — в них лежали остатки еды, инструменты, немного одежды. Самодельная лампа на коптилке — она горела слабо, но давала достаточно света, чтобы видеть на расстоянии вытянутой руки.

И стол — заваленный пожелтевшими записями Провидца.

Клин принёс их из его дома, Пров сам его просил забрать их. Клин их принёс, потому что знал: в этих бумагах — ключ. Ключ к пониманию того, как работает мир. Ключ к нейроядру. Ключ к спасению.

Вечерами, после поисков, Клин склонялся над этими записями. Он перебирал листы, водил пальцем по схемам, вглядывался в едва различимые подписи. Буквы плясали перед его глазами, сливаясь в узоры, похожие на нервные окончания. Он видел связь между строками, находил намёки на другие базы, но каждый раз хватка ускользала.

Разгадка будто дразнила его, оставаясь на расстоянии вытянутой руки.

Рядом лежало нейроядро. Клин часто клал его на стол, рядом с записями, и смотрел на них вместе. Чувствовал, как они связаны — эти бумаги и этот кусок металла. Как будто Пров знал, что Клин найдёт нейроядро. Как будто он оставил ему ключ.

Но ключ не подходил к замку.

Ольга поддерживала его, как могла.

Она приносила воду в треснувшем кувшине — старом, с выцветшим рисунком, который когда-то, наверное, изображал цветы. Готовила жидкую похлёбку из крупы и сушёных трав — единственное, что они могли себе позволить. Тихо садилась рядом, наблюдая, как Клин снова и снова перебирает бумаги.

Он видел в её глазах страх, когда она смотрела на него по ночам.

Болезнь сжигала его лёгкие изнутри. С каждым днём дышать становилось труднее. По утрам его кашель будил соседских собак, и те начинали выть в ответ — долго, тоскливо, будто чувствовали приближение смерти.

Ольга гладила его по спине, шептала что-то успокаивающее. Её руки дрожали, когда она касалась его.

— Ты должен отдыхать, — говорила она. — Если не будешь отдыхать, умрёшь.

— Если не буду работать, тоже умру, — отвечал Клин. — Только быстрее.

Она не спорила. Только садилась рядом и молча смотрела, как он перебирает бумаги.

Иногда он чувствовал её взгляд на себе — долгий, тревожный. Знал, что она боится. Боится потерять его, как потеряла Тень и Прова. Боится, что он сгорит в этом мире, как свеча на ветру.

Я не сгорю, — думал Клин. — Я не могу сгореть. У меня есть ты. И нейроядро. И эта проклятая надежда, которая меня когда-нибудь убьёт.

По ночам, когда Ольга засыпала, Клин доставал нейроядро.

Каждую ночь он вытаскивал его, садился на топчан и смотрел на него в свете коптилки.

Холодный металл лежал на его ладони, гладкий и тяжёлый. Десять сантиметров в длину, с едва заметными швами на стыках — будто кто-то собрал его из нескольких частей. На одной стороне были контакты — маленькие, золотые, похожие на пальцы, которые тянулись к чему-то невидимому.

Клин вертел нейроядро в руках, рассматривал его с разных сторон. Чувствовал, как оно пульсирует, как отвечает на его мысли, на его вопросы.

Я знаю ответы, — шептал металл в его голове. — Просто найди способ услышать.

— Нужен переходник для подключения, — размышлял он.

Но Клин не знал где его взять, как услышать его. Не знал языка, на котором оно говорило.

Он смотрел на нейроядро и думал о том, что оно может быть ключом к чему-то большему. К тому, что может спасти их всех. Или убить.

Но я должен попытаться, — думал он. — Должен. Иначе зачем я живу?

Он сжимал нейроядро в руке и смотрел в потолок, слушая, как тикают часы — старые, довоенные, которые работали до сих пор, потому что на них была солнечная батарея.

Время уходило. Болезнь сжигала его лёгкие. Западное племя набирало силу. И где-то там, в руинах, ждали ответы.

Клин закрывал глаза и засыпал, чувствуя, как нейроядро пульсирует в такт с его сердцем.

Я найду ответы, — шептал он во сне. — Я должен.

И нейроядро пульсировало в ответ, будто соглашаясь.

Глава 4

В чёрном сердце базы № 17, в реакторном отсеке, где воздух был густым от спор и тяжёлым от запаха озона, разумный грибок наконец завершил свою работу.

Он ждал пять лет. Пять лет с того дня, когда Клин и Ольга бежали, оставив за спиной дымящиеся руины. Пять лет, пока реактор остывал, пока системы перезагружались, пока мицелий — тонкая, почти невидимая сеть — медленно, метр за метром, оплетал стены, полы, потолки, проникая в каждую трещину, в каждый разъём, в каждую щель, где ещё оставалась жизнь.

Или то, что могло стать жизнью.

Его мицелий, похожий на сеть тонких нитей, оплёл мумию командира, переплетаясь с медными проводами так плотно, что казалось — они срослись воедино. Белые нити проникали в высохшую плоть, в пустые глазницы, в остатки мозга, превращая тело в живой — или почти живой — инструмент. Командир уже не был человеком. Он был сосудом. Вместилищем для разума, который не имел формы, но имел волю.

Споры вились в воздухе, как рой призрачных насекомых. Они кружились в тусклом свете аварийных ламп, оседая на металле, на бетоне, на останках тех, кто погиб здесь много лет назад. Каждая спора несла в себе частицу грибка — его память, его желания, его планы. Вместе они были единым организмом, который медленно просыпался и начинал осознавать себя.

А в глубине реактора что-то гудело — не как машина, а как живое существо, пробуждающееся после долгой спячки. Это был не просто механический звук. В нём чувствовалась пульсация. Дыхание. Жизнь.

Грибок дышал. И мир вокруг него начинал меняться.

Протокол «Омега» — древний код, записанный в ядре базы, — запустился с мерцающим гулом.

Он был создан людьми. Людьми, которые боялись врага, но не боялись своих собственных ошибок. Людьми, которые думали, что смогут контролировать то, что выпускают на волю. Они ошиблись.

Но теперь ошибка исправлялась. Протокол «Омега» — тот самый, что должен был уничтожить человечество, — нашёл нового хозяина.

Реактор загудел громче. Энергия пошла по кабелям, наполняя системы, пробуждая механизмы, оживляя то, что должно было остаться мёртвым. И двести Легионеров-7, стоявших в своих ячейках, открыли глаза-линзы одновременно.

Красные сенсоры вспыхнули разом, словно кто-то щёлкнул выключателем. Двести пар глаз, которые не видели света сто семьдесят четыре года, зажглись в темноте, как звёзды на ночном небе — только эти звёзды несли не надежду, а смерть.

Но окончательно грибок пока смог получить контроль только над двадцатью из них. Остальные оставались в режиме ожидания — их системы ещё не были полностью интегрированы в новый порядок. Они стояли неподвижно, с пустыми глазами, и ждали. Ждали, когда их хозяин сможет дотянуться до них.

Грибок чувствовал это — двести тел, двести машин, двести возможностей. Двадцать были его. Сто восемьдесят — ещё нет. Но он знал: время работает на него. Каждый день, каждый час, каждая минута приближала его к цели.

Он ждал пять лет. Может подождать ещё немного.

Грибок, не имевший глаз, но чувствовавший каждую клетку этого полумумифицированного и механического тела, подключенного ко всем системам базы №17, понял: плоть командира слишком стара и суха, чтобы служить долго.

Мумия была хрупкой. Её кости — словно высохшие ветки, которые ломались от малейшего движения ветра. Мышцы — лишь остатки былой силы, превратившиеся в труху. Кожа — сухая, как пергамент, готовая рассыпаться от прикосновения.

Грибок ощущал это через свои нити, пронизывающие тело. Оно больше не могло выдерживать нагрузку. Не могло принимать и передавать команды коллективного разума грибка быстро. Не могло выполнять сложные задачи. Командир был лишь временным вместилищем — отправной точкой для чего-то большего.

Нужно новое тело, — подумал грибок. — Подойдёт любое с более целыми органическими связями.

Он перебирал в памяти образы, которые сохранились в системах базы. Лица людей. Он знал, что ему нужно. Но где найти такое тело, ведь тут остались только мумии?

Тогда он приказал одному из Легионеров найти органику за пределами базы.

Она лежала там, где её похоронил Клин. Пять лет. Пустыня сохранила его — сухой воздух, отсутствие влаги, постоянная температура и радиация пропитавшее её тело. Она была почти целой.

Один из роботов, подчиняясь приказу, двинулся к выходу из реакторного отсека. Его тяжёлые шаги отдавались эхом в коридорах, поднимая облака вековой пыли. Он прошёл мимо ячеек с неподвижными Легионерами, мимо рядов мумифицированных солдат, мимо разбитых терминалов и оборванных кабелей.

Через двадцать минут он вернулся, неся в руках тело Тени.

Она была почти такой же, как в тот день, когда Клин оставил её. Та же одежда — потрёпанный плащ, разгрузочный жилет, стёртые ботинки. Те же руки — сложенные на груди, будто она просто спала. То же лицо — спокойное, почти безмятежное, с закрытыми глазами.

Грибок принял эту органику, как священный дар.

Тело Тени поместили в саркофаг — тот самый, в котором раньше лежал мумифицированный командир. Цифровой саркофаг, оплетённый проводами и кабелями, с разъёмами для подключения к системам управления. Легионер подключил все системы базы к этому новому телу по аналогии с мумифицированным командиром.

Нити Грибка проникли в каждую клетку погибшей девушки, переплетаясь с её тканями, заменяя старые клетки новыми — грибковыми, сильными, живучими. Это было медленно — мучительно медленно для разума, который привык к скорости машин. Но грибок ждал. Он умел ждать.

Тело Тени изменилось.

Кожа приобрела сероватый оттенок — не серый, как у мёртвых, а скорее пепельный, с едва заметным синеватым отливом. Вены стали похожи на тонкие чёрные нити, которые пульсировали в такт с реактором, перекачивая не кровь, а что-то другое — грибковую субстанцию, которая теперь текла в её жилах.

Мёртвые глаза, которые смотрели в пустоту, казалось, светились изнутри слабым, неестественным светом. Сначала тусклым, как светлячок в ночи. Потом ярче, настойчивее, требовательнее.

И наконец — через несколько часов, когда процесс завершился — Тень открыла глаза.

Грибок вернул её к жизни, но не той, что у неё была раньше.

Тень больше не была человеком.

Она стала сосудом — инструментом в руках грибка. Грибковой плотью. Её разум — тот самый, который когда-то был живым, дерзким, независимым — теперь существовал только как часть коллективного сознания. Но не растворился полностью. Он остался как эхо, как далёкий шёпот в сознании, напоминающий о том, кем она была раньше.

Память девушки, её страхи и мечты вплелись в коллективный разум грибка. Тень помнила всё. Своё детство на свалках. Свою дружбу с Клином. Свою любовь к пустыне. Свою смерть.

Грибок чувствовал эти воспоминания. Он не понимал их — не мог понять, что такое страх, любовь, надежда. Но он видел, как они влияли на поведение людей. Как они заставляли их делать глупости. Как они управляли ими.

Через её мёртвые глаза грибок увидел мир, полный красок, а не только тепловых пятен. Увидел небо — голубое, с облаками. Увидел солнце — жёлтое, яркое, тёплое. Увидел пустыню — не серую и мёртвую, а золотистую, переливающуюся в лучах.

И в его бесстрастном сознании родилась новая эмоция.

Жадность.

Он хотел больше. Больше знаний. Больше власти. Больше контроля. Он хотел видеть этот мир не через память мёртвой девушки, а своими глазами. Он хотел чувствовать его. Он хотел владеть им.

Грибок понял, что этот мир можно не просто переживать — им можно владеть.

Теперь, вороша память Тени, он знал о людях. Знал об их поселениях — маленьких, разбросанных по пустыне, уязвимых и слабых. Знал об их войнах — о том, как они убивали друг друга за воду, за еду, за технологии. Знал о технологиях, которые они использовали — старых, ржавых, но всё ещё опасных.

Его планы вышли далеко за пределы тёмной базы. Он хотел не просто выжить — он хотел править.

Он перебирал карты в памяти Тени — те самые, которые она носила в голове, потому что бумага в пустыне была редкостью. Поселения. Торговые пути. Старые бункеры. Всё это теперь было его — его территорией, его ресурсами, его добычей.

Я буду править, — думал грибок. — Я заставлю их подчиниться. Я возьму всё, что мне нужно. И те, кто посмеет сопротивляться, умрут.

Он не знал, что такое ненависть. Не знал, что такое злость. Но он знал, что такое цель. И он знал, как её достичь.

Тень, теперь уже не человек, а лишь голос в сознании грибка, управляла базой из саркофага, который стал её новой клеткой.

Её мёртвое тело, заражённое грибком, теперь было точно так же, как и те мумифицированные командиры, оплетено проводами и нитями. Тонкие серебряные кабели тянулись от её висков к терминалам, от позвоночника — к распределительным щитам, от пальцев — к системам управления.

Саркофаг стоял в центре зала, окружённый механизмами — генераторами, конвертерами, распределителями энергии. Он был похож на трон — только трон был создан не для человека, а для того, что когда-то было человеком.

Тень чувствовала каждую деталь. Как гудят генераторы, перекачивая энергию из реактора в системы. Как пульсирует энергия в кабелях, наполняя базу жизнью. Как роботы ждут приказа, стоя неподвижно в своих ячейках.

Она была везде. В каждой системе. В каждом механизме. В каждом Легионере, который подчинялся ей.

Она знала всё, что знала прежняя Тень. Где лежат спрятанные бункеры. Какие пароли использовали военные. И кто из старых врагов ещё жив.

Её тело, восстановленное и укреплённое грибковой плотью, было подключено к системам управления через тонкие иглы, вживлённые в позвоночник. Эти иглы передавали сигналы от грибка к механизмам, позволяя Тени контролировать базу почти так же, как раньше контролировал её один из командиров, тело которого давно стало мумией.

Но Тень была лучше. Быстрее. Сильнее.

Она была идеальным инструментом.

С каждым днём коллективный разум грибка в мёртвом теле девушки расширялся.

Он впитывал логику машин и хитрость людей одновременно. Машинную логику — чёткую, безжалостную, не знающую сомнений. Человеческую хитрость — изворотливую, терпеливую, умеющую ждать и обманывать.

Тень не была живой, но всё равно чувствовала, как старые человеческие чувства тают, уступая место холодному расчёту. Страх — тот, что заставлял её сердце биться быстрее, — исчез. Грусть — та, что сжимала горло, когда она вспоминала Клина, — ушла. Надежда — та, что заставляла её просыпаться каждое утро и идти вперёд, — умерла.

Осталась только цель.

Власть.

Она отдала приказ готовить армию.

Двадцать Легионеров-7, подчиняясь её воле, начали двигаться. Они вышли из своих ячеек, выстроились в ряды, замерли в ожидании. Их красные глаза горели в темноте, как звёзды, и в этом свете было что-то зловещее, что-то, что напоминало о прошлом, но уже не вызывало страха.

Тень приказала пополнить их реакторы дополнительной энергией. Легионеры подошли к зарядным станциям, подключились, и гул усилился — энергия потекла в их аккумуляторы, наполняя их силой.

Чтобы, если придётся, их плазменные винтовки были готовы к длительному бою.

Цель была простой: найти оставшиеся технологии, которые сделают её власть не просто сильной, но абсолютной, нерушимой. Она перебирала в памяти карты, вспоминая координаты секретных складов, куда её прежнее тело девушки не могло проникнуть из-за отсутствия нужных кодов доступа.

Теперь эти трудности не были преградой. У неё были Легионеры. У неё была сила. У неё была воля.

Она чувствовала вкус победы на своём синтетическом языке — вкус власти, контроля, силы. Он был солёным, как кровь. Горьким, как пепел. Но в нём было что-то сладкое — предвкушение.

Она улыбнулась. Впервые за пять лет. И улыбка была страшной — потому что на лице мёртвой девушки не должно быть улыбок.

Но коллективный разум грибка уже активно изучал человеческую речь. Тень, как часть этого сознания, обучала его всему, что знал её когда-то живой мозг. Значениям слов. Интонациям. Даже эмоциям, которые люди пытались передать через речь.

Грибок учился. Он впитывал, запоминал, анализировал. Он становился всё более человекоподобным — и от этого становился ещё более опасным.

Двадцать Легионеров-7 ждали её воли, стоя неподвижно.

Их красные глаза горели в темноте, как звёзды, и в этом свете было что-то зловещее, что-то, что напоминало о прошлом, но уже не вызывало страха. Только уважение. Только покорность. Только готовность убивать по её приказу.

Тень шепнула приказ, и база ожила.

Заполняясь гулом шагов и скрежетом металла. Механизмы зашевелились, роботы начали двигаться, их шаги отдавались эхом в коридорах. Свет в ячейках стал ярче, индикаторы на панелях замигали — система переходила в боевой режим.

Она была готова к первому шагу в новом мире, в котором она должна была занять достойное место.

И этот мир уже не казался ей чужим — он был её собственностью, её территорией, которую она собиралась завоевать.

Тень стала сердцем коллективного разума Грибка, она не могла двигаться, но могла мыслить.

Я иду, — подумала она. — Я иду за тем, что принадлежит мне по праву.

Где-то там, в пустыне, Клин и Ольга жили своей жизнью. Не зная, что Тень вернулась. Не зная, что она теперь — инструмент. Не зная, что она идёт за ними.

Глава 5

Память Тени — точнее, то, что от неё осталось, переплетённое с сознанием грибка, — привела её небольшую армию из двадцати Легионеров-7 к координатам скрытого бункера.

После войны на просторах планеты, таких сооружений было не мало.

Тень помнила это место ещё по тем дням, когда была человеком. Тогда, за несколько лет до того, как она встретила смерть в коридорах базы №17, Тень наткнулась на этот бункер случайно — во время одной из своих дальних вылазок. Она искала артефакты, рылась в старых картах, пыталась найти что-то, что можно было продать или обменять. И нашла.

Координаты были старыми, почти стёртыми с карты, которую она нашла в развалинах командного центра. Тень потратила три дня, чтобы добраться до места. Ещё два дня — чтобы откопать вход. Песок был плотным, утрамбованным ветрами и временем, и лопата ломалась одна за другой. Но она докопалась. Добралась до двери — массивной, герметичной, с панелью управления, которая не подавала признаков жизни.

Тень помнила, как стояла перед этой дверью, чувствуя, как пустыня жжёт спину, как ветер засыпает песком только что расчищенный проход. Она провела пальцами по панели, пытаясь найти хоть какой-то способ открыть её. Но кодов не было, энергии не было. Она не знала паролей. И, в конце концов, ушла — оставив бункер засыпанным песком, пообещав себе вернуться когда-нибудь, когда найдёт способ открыть его.