Клад

Наталья Веревкина

Клад

Глава

КЛАД

Наталья Веревкина

Солнце скрылось. Повеяло прохладой. Деревья у берега неожиданно застыли, глядят удивлённо вверх, будто прислушиваются. Дети тоже запрокинули головы - над ними висело почти чёрное небо, не тучи, нет. Небо. Всё! Целиком грязно-синее, такое же тёмное, как и сам Дон. Ещё несколько минут назад река медленно, спокойно протекала, подмигивала, поблёскивала своими чешуйками, щурясь от солнца, а теперь, нахмурив тяжёлые брови, она двигалась всей своей глыбой куда-то мимо. Дон больше не замечал никого, он полз чёрной тучей, зловеще отражаясь в небе. Сверкнуло.

— Сейчас гроза начнётся, бежим! — негромко сказал Васька.

Не дожидаясь ответа, он схватил сестру за руку, и они побежали прямиком через огороды в сторону дома. Подул сильный ветер. Крупные капли быстро слились в сплошной поток. Молнии хлестали небо. Гром не гремел, он ревел одним оглушающим рёвом. Васька с Машкой уже мчались по огороду соседа Ивана Сенацкого.

— Смотри, тютина! Давай переждём. Спелая какая! — Машка задыхалась от ливня.

Дети прижались к мокрому шершавому стволу. Старое раскидистое дерево шелковицы почти до земли склонило тяжёлые ветки, облепленные крупными, продолговатыми черно-бордовыми ягодами. Они блестели от стекающих капель и казались ещё аппетитнее. Дети срывали сладкие, мокрые, похожие на малину, ягоды и горстями вместе с водой заталкивали в рот.

— Какая у Сенацкого тютина, а? У деда вполовину мельче. — отплевывался от хвостиков и дождя Васька. — Рви за пазуху, пока нет никого.

— Ах вы, биссовы дети, я вам щас… — вдруг совсем близко, за спиной раздался скрипучий старческий голос.

— Бежим! — крикнул Васька, схватил сестру за руку и потащил вперёд.

Дети бежали, не разбирая дороги. Ноги скользили по чёрной, раскисшей земле. Ягоды летели в разные стороны. Машка спотыкалась, падала, Васька тащил её за руку. Хозяин сада всё ещё гнался следом, но голос его отставал.

— Господи, ну наконец-то! — мама набросила полотенца на запыхавшихся детей. — А это что, кровь?

— Это тебе, мам. — Машка протянула вперёд руку и разжала пальцы. — Только помялись немного.

На ладони вместе с грязью лежали смятые в комок ягоды тютины.

В сени вошёл покрытый клеёнкой дед.

— Что, прибёгли, купальщики? Стало быть, не нужно искать? А где

тютины-то набрали? Не моя, сразу видать.

— У Сенацкого, в огороде. У него столько её, дед, да такая крупная, мы сорвали немного, вас с мамкой угостить хотели, а он как выскочит из-за кустов, да как заорёт! Мы бегом домой, он за нами. Бежит и кричит, что руки нам поотрывает. Все ягоды растеряли, только это осталось. И зачем ему столько тютины? Не знаешь, дед?

— Видно, на продажу бережёт. Ишь, в такую погоду, и то охраняет. Во всём выгоду ищет. В войну, помню, когда в Берлин-то вошли, он как с цепи сорвался: хотел, видать, всё добро с собою забрать, чтоб на всю жисть хватило. Не перед чем не тушевался, да только Бог всё видит, не зря ему молниёй три раза двор палило. — дед махнул рукой и сплюнул с досадой.

— Помнишь, пап, как лоскуты по огороду летали? А нам-то радости: всё

куклам потом одежду шили. — вспомнила мама.

— Какие лоскуты, мам, расскажи. — Машка с любопытством поджала ноги на лавке и приготовилась слушать. С волос ещё капало прямо на дощатый пол.

— Вам же дед рассказывает: награбил Сенацкий у немцев добра всякого: иголки, материю тюками вёз, утварь столовую, а прятали это всё в сарае. Двери всегда на амбарный замок запирали. Полный сарай тюков да разного добра. Жили они богато: их дочки в платьях цветастых ходили, в туфлях, деньги у них всегда были, а мы полубосые бегали, пяти копеек на пирожок не было. Девчата Сенацкие с нами не дружили, что им с голытьбой водиться? А мы всё подсматривали издалека, какие у них куклы, да какие наряды.