Полная версия
Котабо
Золотая Сказочница и Изумрудная Защитница
«Девочкам, которые придумывают миры, и их старшим сестрам, которые помогают этим мирам устоять».
«Золотая Сказочница и Изумрудная Защитница: Тайна Стеклянной Горы»
Пролог
В городе Ветрограде всё начинается с ветра. Он приносит запах мёда из Зеркальной Пустыни, шевелит листья на старых яблонях и играет с занавесками в домах. Но самое главное, что делает ветер, — он разносит по миру истории. Их придумывают люди, а ветер подхватывает и несёт туда, где они нужнее всего. Поэтому в Ветрограде никогда не бывает скучно. Здесь даже камни умеют слушать.
В центре города стоит Стеклянная Гора. Она не похожа на другие горы — она прозрачная, как лёд, и звенит по утрам, будто в ней спрятан тысяча колокольчиков. Говорят, что внутри неё живёт эхо, которое помнит все песни, когда-либо спетые в этих краях.
В маленьком доме с синей черепицей на краю Ветрограда живут две сестры. Старшую зовут Иллира. Она любит порядок и считает, что всё в мире должно лежать на своих местах. Младшую — Айла. Она любит придумывать истории и развешивать их на верёвке во дворе, чтобы ветер уносил их дальше.
Они разные, как утро и вечер. Но именно им суждено узнать, почему трещина — это не поломка, а дверь.
Случится это на рассвете, когда гора впервые зазвенит по-новому, а ветер принесёт не просто запах мёда, а целую тайну.
Всё начинается здесь, в Ветрограде. В доме с синей черепицей. И в двух сердцах, которые ещё не знают, что вместе они способны открыть портал.
Глава 1. Где живут Истории и где живёт Порядок
Город между Морем и Пустыней назывался Ветроград. Он стоял на семи холмах, и на каждом холме росло по одному разному дереву. На одном — дуб с золотыми желудями, на другом — ива, которая шептала стихи, когда дул южный ветер.
Но самое главное место в городе находилось в центре — это была Стеклянная Гора. Она была не из камня, а из застывшего света. Каждое утро она звенела, как тысяча колокольчиков, и от этого звона просыпались цветы.
На самой окраине Ветрограда, у подножия холма с берёзовой рощей, стоял дом. Небольшой, с крышей, покрытой синими черепицами, и с крыльцом, которое всегда скрипело, даже если на него никто не наступал. В этом доме жили две сестры.
Вот как выглядела Айла.
Ей было девять лет, но казалось, что ей тысяча и девять одновременно — потому что в её глазах цвета старого мёда мерцали все истории, которые она когда-либо придумала. Волосы у Айлы были рыжими, но не обычными, а с золотыми прожилками — будто кто-то расплавил солнечный луч и смешал его с лисьим мехом. Она носила их распущенными, и когда она бегала, волосы разлетались в стороны, оставляя за ней шлейф из искр.
Но самой удивительной была её одежда. На ней был длинный плащ, который бабушка подарила ей в день рождения. Плащ был небесно-голубым, но весь расшит золотыми буквами. Эти буквы имели ужасную привычку перебираться с места на место. Сегодня на левом рукаве было написано «Ветер унёс короля», а завтра эта фраза переползала на подол, и на рукаве появлялось новое: «А потом случилось чудо». Айла говорила, что это буквы сами выбирают истории, которые хотят рассказать миру.
Айла обожала сидеть на крыльце и смотреть, как по небу плывут облака. И каждый раз, когда какое-нибудь облако было похоже на дракона, она выхватывала из кармана свою любимую палочку-царапку (на самом деле это был обычный карандаш, но она называла его «пером воображения») и дописывала облаку хвост или крылья, прямо в воздухе. И облако, словно обиженное, что его перерисовывают, начинало менять форму. Айла смеялась и кричала:
— Вот видишь! Я знала, что ты на самом деле хочешь быть не драконом, а чайником!
А вот какой была Иллира.
Старшая сестра, Иллира, была не такой, как Айла. Ей было двенадцать, и она уже знала, сколько ложек сахара нужно класть в компот, чтобы он не подгорел, и как правильно складывать одеяла в шкаф, чтобы они не мялись. У Иллиры была длинная, густая, тёмная коса, которая свисала до самого пояса. Когда она ходила, коса ходила вместе с ней как надёжный шлейф.
Глаза у Иллиры были зелёные, как мох в самой глубине старого леса. Если смотреть в них долго-долго, то начинало казаться, что где-то там, за зрачками, тихо-тихо шуршат корни вековых деревьев. Она никогда не улыбалась широко, как Айла, но, когда она улыбалась краешком губ — на душе становилось тепло, потому что эта улыбка означала, что она наконец-то во всём разобралась.
Она носила простой тёмно-зелёный плащ без украшений. На плече у неё всегда лежала небольшая изумрудная пряжка, и Айла часто говорила, что эта пряжка волшебная. Но Иллира лишь фыркала и отвечала, что это просто память о маме.
Иллира обожала проверять, ровно ли стоят чашки на полке. Она могла час переставлять их, добиваясь, чтобы все ручки смотрели строго в одну сторону. И каждый вечер она обходила дом по кругу, проверяя, заперты ли ставни. Она не хотела, чтобы в дом ворвался ветер — ведь ветер, как она считала, любит сеять хаос, а в доме должен быть порядок.
В этот день, как и в любой другой, Айла сидела на крыльце и сочиняла историю про облако, которое потеряло свою тень. А Иллира стояла в проёме кухни и пересчитывала горошины в банке, потому что вчера показалось, что одной не хватает.
— Иллира, — сказала Айла не оборачиваясь, — я придумала, что Стеклянная Гора на самом деле не гора, а гигантский спящий ёжик. И если мы его разбудим, он свернётся в клубок, и город перестанет быть городом, а станет большим колесом.
Иллира вздохнула так глубоко, что одна горошина выкатилась из банки.
— Айла, — ответила она, — гора не может быть ёжиком, потому что у ёжика есть иголки, и, если бы это был ёжик, он бы уже исколол все облака, и они бы упали на крыши. И вообще, я только что навела порядок в этом городе в своей голове, а ты своим ёжиком снова всё сломала.
— А зря, — пробормотала Айла, рисуя в воздухе колючки над Стеклянной Горой. — У ёжиков всё устроено мудро. У них не бывает трещин.
И в этот самый момент, когда Айла произнесла слово «трещин», раздался звук, которого в Ветрограде никогда раньше не слышали.
Крак…
Будто кто-то сломал самую толстую ветку в мире. Айла и Иллира переглянулись.
— Это ветер? — спросила Айла.
— Ветер так не трещит, — ответила Иллира, нахмурившись. — Это что-то скрипнуло там, где не должно ничего скрипеть.
Они выбежали на улицу и подняли глаза.
Стеклянная Гора, которая всегда была гладкой и зеркальной, пересекала тонкая, чёрная линия. Она шла от самого низа до макушки, словно гора задумалась и сильно наморщила лоб.
— Это… это же трещина, — прошептала Иллира. — Но горы не трескаются. Это против правил.
— Значит, правила надо переписать! — крикнула Айла, вскакивая на крыльцо и накидывая на плечи золотой плащ. — Я сейчас придумаю историю, в которой гора лечит себя сама!
— Стой! — остановила её Иллира, перехватывая руку сестры. — Ты не можешь вылечить гору словами. Нужно проверить корни! Может быть, это просела земля! Нужен план!
— План? — рассмеялась Айла. — Да в планах спят драконы! Я побежала!
Она сорвалась с места, и её золотые волосы взметнулись, оставляя за ней горячий ветер.
Иллира посмотрела ей в след, поправила пряжку на плече и медленно, но уверенно шагнула в другую сторону — к подножию горы, где её ждали корни и тишина.
Две сестры расходились каждая к своей правде.
А гора трещала всё громче.
Глава 2. Та, кто бежит, и та, кто идёт
Айла бежала.
Она бежала так быстро, что её золотой плащ раздувался парусом, а буквы на нём от испуга сбились в одну кучу. Теперь на спине у неё можно было прочитать: «Спасите гору срочно рыба» — потому что буквы так спешили, что перепутали все слова. Айла даже не заметила этого — она смотрела только вперёд, на Стеклянную Гору.
Гора трещала. Чёрная линия на её боку была неровной и слегка пульсировала, как живая. Айла остановилась на полпути и поставила руки в боки.
— Так, — сказала она горе строгим голосом, — кто разрешил тебе трескаться? Ты же у нас самая красивая. Ты же у нас звенишь по утрам!
Гора промолчала, но трещина дрогнула, и из неё вырвался тонкий, как ниточка, голубой свет. Он поплыл в воздухе, неуверенно, как новорождённый светлячок, и ткнулся прямо в нос Айле.
— Это что? — удивилась Айла и потрогала свет пальцем. Он был тёплым и… говорящим. Нет, он не произносил слов, но внутри него жил звук — что-то вроде далёкого-далёкого смеха и звонкого стука деревянного молоточка.
— Ты зовёшь меня, да? — прошептала Айла. — Ты хочешь, чтобы я придумала тебе новую историю?
Гора снова промолчала, но трещина чуть-чуть расширилась — ровно настолько, чтобы Айла смогла просунуть в неё ладонь. Внутри было тепло. И оттуда пахло мятой и старыми часами.
Айла сделала шаг вперёд.
Но в этот момент сзади раздался тоненький, надрывный голосок:
— Айла! Стой! Ты же упадёшь, выдумаешь себе крылья и улетишь, а мне завтра придётся тебя искать в Зеркальной Пустыне!
Айла обернулась.
На дороге стоял Поющий Свистун. Так его все называли, потому что он всегда свистел и всегда пел при этом, и никто не мог понять, как у него это получалось одновременно. Это был маленький лис с очень длинным хвостом, на кончике которого висел крошечный колокольчик. Он был городским почтальоном и носил сумку через плечо, в которой лежали письма, нарисованные на листьях клёна.
— Свистун! — обрадовалась Айла. — Ты видел? Гора треснула!
— Видел, — ответил Свистун, подбегая и вытирая нос лапкой. — И Иллира тоже видела. Она пошла к подножию проверять корни. И она сказала, чтобы я проследил, чтобы ты не взобралась на гору без страховки.
— Страховка — это скучно, — махнула рукой Айла. — А вот что внутри — волшебно! Ты только посмотри!
И она показала Свистуну голубой свет, который всё ещё вился у неё вокруг пальца. Свистун понюхал его, чихнул и сказал:
— Пахнет тайной. Я люблю тайны! Можно я пойду с тобой?
— Конечно! — крикнула Айла и, схватив лиса за лапу, полезла прямо в трещину.
А в это время Иллира шагала.
Она шла спокойно, но крепко, словно оставляя на земле следы-гарантии. Она обошла всю гору вокруг и оказалась у её подножия, где скалы уходили глубоко в землю. Здесь было сыро и тихо. Ветер не доставал до этого места, и трава росла густо-густо, почти как в лесу.
Иллира села на корточки и провела пальцем по земле.
— Так… — пробормотала она, разглядывая растрескавшуюся почву у самого основания горы. — Корни не больны. Земля не просела. Тогда почему ты трещишь?
Она подняла голову. Прямо над ней в воздухе висел крошечный изумрудный листок. Он не падал, не колыхался, а просто висел, как будто кто-то прикрепил его к невидимой нитке. Иллира внимательно посмотрела на него.
— Ты не с дерева, — сказала она.
Листок блеснул. И вдруг — раз! — он превратился в маленькую зелёную искру и прыгнул на плечо Иллиры, туда, где лежала её изумрудная пряжка.
— Ты хочешь быть частью пряжки, — догадалась Иллира.
Искра кивнула… или, по крайней мере, так показалось.
И тогда Иллира сделала то, чего не делала никогда в жизни. Она сорвала свою изумрудную пряжку — и в тот же миг пряжка хлынула тёплым светом, и свет этот упал на землю, и из него вырос маленький, но очень твёрдый мост через овраг, который Иллира до этого не замечала.
— Ого, — сказала она вслух и на всякий случай поправила косу. — Значит, она всё-таки волшебная… Айла будет счастлива.
Но улыбнуться она не успела.
Из-за поворота вылетел Почтальон-Суслик. Он был запыхан, на нём была фуражка, и он размахивал кленовым листом.
— Иллира! — закричал он. — Иллира! Там Айла полезла в трещину! С ней Свистун! Они пропали внутри! Гора съела их!
Иллира резко встала. Её глаза потемнели, как лес перед дождём.
— Съела? — переспросила она. — Она что, не знает, что в горы не лазят без карты?
— Она сказала, что «карты скучные»! — пискнул Суслик.
Иллира закатила глаза.
— Хорошо. — Она сжала в руке свою пряжку, и изумрудный свет заструился между пальцев. — Показывай, где они.
Суслик махнул лапкой, и Иллира побежала. Не так быстро, как Айла, и не так шумно. Она бежала — и бег её был как песня. Ритмичный, надёжный, упругий. На земле оставались маленькие изумрудные следы — по одному на каждый шаг.
Она бежала к горе. Она бежала к сестре.
А внутри горы, в полной тишине и мягком голубом свете, Айла уже рисовала на стене новый мир.
Потому что стена была не каменная. Она оказалась огромным листом пергамента.
Айла села на пол, обхватила колени, и записала первые строки своей новой истории, которая называлась:
«О том, как две сестры почти поссорились, но спасли гору».
Она написала её не карандашом. Она написала её голубым светом, который капал с потолка.
И в этот момент где-то в глубине горы раздался тихий-тихий, почти детский голос:
— Я ждала вас. Обеих.
Глава 3. Та, что живёт в ветре
Когда Иллира вбежала в трещину, её изумрудный свет вспыхнул так ярко, что вся пещера на мгновение стала похожа на опрокинутую чашу с зелёным чаем. Она сразу увидела сестру.
Айла сидела на полу и что-то шептала голубому свету, вырисовывая на стене слова. Её волосы светились изнутри. Свистун сидел у её ног, перебирая лапками колокольчик, и тихонько подпевал.
— Айла! — голос Иллиры прозвучал острее, чем она хотела. — Зачем ты побежала без меня? Ты же не знаешь, где здесь можно стоять, а где упасть!
— Я знаю, — не оборачиваясь, сказала Айла. — Здесь всё можно. Здесь ничего не падает. Здесь даже стены пишутся.
Иллира подошла ближе и увидела, что стена и правда была огромным листом, исписанным полупрозрачными буквами. И там, в центре, было написано:
«Жди, когда две дороги сольются в одну. Когда Золото встретится с Изумрудом. Когда слова станут замками, а замки — словами».
— Это ты написала? — спросила Иллира, нахмурившись.
— Это стена написала, — улыбнулась Айла. — Мы с ней договорились. Я пишу историю, а она говорит — да.
Иллира хотела сказать, что это нелогично, что стены не разговаривают, но не успела. В этот момент огромный голубой пузырь вырос из пола, качнулся в воздухе и... лопнул. И из него выплыла бабушка-Ветрянка.
Она была почти прозрачной, но при этом её можно было разглядеть до мельчайших подробностей: платок из облачной ткани, серебряные локоны, которые сами собой вились вокруг головы, и удивительные глаза — один голубой, как чистое небо, а второй зеленовато-серый, как море перед бурей. От неё пахло свежим хлебом, мятой и чем-то далёким, например, полярным сиянием.
— Здравствуйте, мои хорошие, — сказала бабушка-Ветрянка, и голос её звучал одновременно как шёпот листьев и как гудение колоколов. — Я знала, что вы придёте. Обе. По отдельности — быстрее, вместе — глубже. Так и надо.
— Бабушка! — выдохнула Айла. — Так это вы прислали голубой свет?
— А кто же ещё, — улыбнулась та. — Я ветрами управляю, а ветры приносят тайны. Я давно хотела, чтобы вы встретились с горой, но вы всё время ссорились. Одна — туда, другая — сюда. А гора-то одна.
Иллира поправила косу и спросила недоверчиво:
— Но вы же всегда говорили, что ветер должен гулять, а не сидеть внутри горы!
— Я и гуляю, — ответила бабушка-Ветрянка, легко взмахнув рукой. Из её пальцев вылетела маленькая вьюга и закружилась вокруг Иллиры, щекоча ей уши. — Я сейчас гуляю внутри вашей истории. А вы — мои попутчицы.
Она подошла к стене-листу, провела пальцем по надписи, и буквы перестроились в новую фразу:
«Трещина — это дверь, а дверь — это приглашение. Входите вдвоём, несите каждый свой свет».
— Но мы и так несли! — сказала Айла. — Я несла историю!
— А я несла план и проверку корней, — добавила Иллира.
— Ах, дети мои, — вздохнула бабушка-Ветрянка и присела на летучий клубок тумана. — В том-то и дело, что вы несли своё, а надо было нести общее. Гора треснула не потому, что она старая, а потому что она почувствовала, что вы забыли, как быть вместе.
Она обвела их обеих взглядом и сказала с той особенной мудрой хитринкой, которую имеют только ветры и старые кошки:
— Я подарю вам одно дыхание. Вы будете делить его на двоих. Как только вы выдохнете врозь, оно исчезнет. Но как только вы выдохнете одновременно, на одном звуке — трещина закроется сама. Поняли?
— Поняли! — хором сказали они, хотя каждая поняла это по-своему. Айла поняла это как «надо красиво спеть», а Иллира — как «надо синхронизировать дыхание по таймеру».
— Тогда идите, — махнула рукой бабушка-Ветрянка, и её тело начало таять, превращаясь в золотые и зелёные искры, которые плавно поднялись к потолку. — И помните: гора ждёт не историю и не ремонт. Она ждёт вас целиком.
Она исчезла. Но на том месте, где она сидела, осталась маленькая серебряная монетка с изображением ветра, который дует в обе стороны сразу.
Свистун подобрал монетку, понюхал её и сказал:
— О, я знаю, что это! Это «ветряная лепёшка». Она появляется только тогда, когда кому-то очень нужна помощь. Значит, мы правильно пришли.
Айла взяла сестру за руку. Ладонь у Иллиры была тёплой и чуть влажной — видимо, она всё-таки волновалась.
— Давай выдохнем вместе, — предложила Айла.
Иллира закатила глаза, но сделала шаг ближе:
— Давай. Но предупреждаю — я не умею делать это красиво.
— А я не умею делать это по плану, — усмехнулась Айла.
Они встали перед самой глубокой частью трещины, закрыли глаза и...
Глава 4. Там, где живёт Эхо
Они стояли перед самой глубокой частью трещины, и узкий разрез в стене уходил вперёд, как длинный тоннель из голубого света. Айла держала сестру за руку и чувствовала, как та, подумав, слегка сжала пальцы в ответ.
— Готова? — спросила Айла шёпотом.
— Я всегда готова, — ответила Иллира, и это прозвучало совсем не самоуверенно, а почти робко. Она не любила делать что-то без плана, а сейчас плана не было. Был только выдох.
— Тогда на счёт "три", — сказала Айла и, запрокинув голову, сделала глубокий вдох.
Они посмотрели друг на друга, и впервые за долгое время их глаза встретились не в споре, а в чём-то похожем на общее решение.
— Раз, — сказала Айла.
— Два, — сказала Иллира.
— Три! — выдохнули они вместе, ровно и громко, как один голос.
И получился у них не просто выдох. Получилась нота. Не высокая и не низкая, а та самая, ровно посередине между смехом и колыбельной. Она поплыла в воздухе и сначала дрожала, как туго натянутая струна, а потом превратилась в тонкую золото-изумрудную линию — ровно такую, какая была в узоре на их плащах. Линия вытянулась, упёрлась в противоположную стену трещины и…
повисла в воздухе мостом.
Мост был не каменным, а звуковым. Он чуть покачивался, как гамак, и по нему бегали маленькие светлячки, которые вылетали из нот.
— Ничего себе! — выдохнул Свистун, выглядывая из-за спины Айлы. — Вот это я понимаю — музыкальная архитектура!
Иллира осторожно топнула ногой по мосту. Он был упругим, но твёрдым — как натянутая парусина, пропитанная звоном.
— Можно идти, — сказала она с деловой интонацией, но в голосе проскользнуло удивление.
Они пошли. Мост под ногами чуть гудел, и каждый шаг отзывался тихим эхом. Чем дальше они углублялись внутрь, тем шире становился тоннель, и наконец они вышли в огромный зал.
Зал был круглым. Стеклянный свод уходил вверх, и сквозь него просвечивали звёзды. Но не настоящие — а те, которые были нарисованы чьей-то очень старой рукой. На стенах висели зеркальные осколки, в каждом из которых отражалась своя картинка: в одном — море, в другом — бегущий ребёнок, в третьем — осенний сад. А в центре зала стояла высокая колонна, и на ней сидела… Каменное Эхо.
— Ой, — сказала Айла.
— М-да, — сказала Иллира.
Эхо было маленьким существом, похожим на сову, сделанную из серого песчаника, только глаза у неё были живые — они переливались всеми цветами, которые только что прозвучали в их выдохе. Эхо сидело неподвижно, но когда сёстры приблизились, оно вдруг раскрыло рот и произнесло их же слова, но в обратном порядке:
— «Три! — Два! — Раз!» — прозвучало в зале, и голос был тёплым, как нагретая солнцем галька.
— Оно говорит, наоборот, — догадалась Иллира. — Оно же Эхо. Оно не придумывает — оно отражает.
— Но она красивая, — с восторгом сказала Айла. — Эй, ты, Каменная Сова! Ты знаешь, почему гора треснула?
Эхо помедлило, и вдруг её лицо переменилось — оно стало грустным. Она тихо, с лёгким дребезгом, произнесла:
— «Потому что две ноты перестали звучать вместе».
И затем добавила уже от себя, новым, незнакомым голосом:
— Я помню, когда-то здесь жила песня. Её пела ваша пра-пра-бабушка, когда город только строился. Она пела каждое утро, и гора откликалась. Но потом люди перестали петь вместе. Кто-то пел слишком громко, кто-то — слишком тихо, кто-то — только про себя. И гора замолчала. А молчание — оно ведь тоже тяжелое. Оно давит изнутри. И гора… треснула от тоски.
— Тоска по песне? — переспросила Иллира, нахмурившись. — Это странно. Горы не тоскуют.
— Тоскуют, — тихо сказало Эхо. — Все, кто однажды звучал, тоскуют по звуку.
Айла подошла ближе и тронула Эхо за крыло. Оно было тёплым.
— Мы можем её вылечить? — спросила она.
Эхо посмотрело на обеих девочек и, чуть наклонив голову, произнесло нечто, от чего по спине у них пробежал холодок:
— Можете. Если споёте ту песню, что была забыта. Но её никто не помнит — она осталась только в трещинах. Одна из вас должна спуститься в самый низ, где корни горы пьют молчание. Другая — подняться на самый верх, где ветер ещё помнит начало. А выдохнуть вместе — только в конце.
Иллира и Айла переглянулись.
— Это план, — сказала Иллира, и в голосе её прорезалась уверенность. — Я спущусь в корни. У меня зелёный свет, я вижу землю.
— А я полечу наверх! — крикнула Айла. — У меня ветер в плаще, я поймаю начало!
Эхо моргнуло. И вдруг стены зала начали светиться — на них проявились две дороги, ведущие в разные стороны: одна — вниз, по спирали, вторая — вверх, по золотой лестнице.
— Только помните, — сказало Эхо напоследок, и голос его задрожал, как колокольчик перед бурей, — внизу тишина. Она громче любого крика. А наверху — пустота. Она тяжелее любого камня. Не потеряйте друг друга в пути.
И сёстры, каждая на миг задержавшись, шагнули в свои стороны.
Глава 5. Та, что спускается в корни
Иллира шагнула вниз — и свет Эхо погас за её спиной так быстро, будто кто-то задул свечу. Теперь вокруг неё была только тишина. И не обычная тишина, когда просто нет звуков, а та, от которой закладывает уши и начинает казаться, что ты внутри себя слышишь, как движется кровь.
— Ну, хорошо, — сказала она сама себе. — Тишина — это тоже порядок. В тишине хотя бы ничего не падает.
Она зажгла свою изумрудную пряжку, и зелёный свет мягко разлился вокруг, высвечивая стены. Они были гладкими и влажными, как корни старого дуба. Воздух здесь пах землёй, сыростью и чем-то кисловатым — может быть, слезами, может быть, очень старым чаем.
Иллира шла осторожно, каждый шаг проверяя ногой, не провалится ли пол. Она считала шаги: раз, два, три… На шестом она заметила странное.
Пол под ногами был не каменным. Он был живым. Когда она наступала, он чуть прогибался, как упругая губка, и из-под земли доносился глухой стон — не боль, а скорее вздох, почти как у старого человека, который садится в кресло.
— Ты что, дышишь? — шепотом спросила Иллира, глядя вниз.
Пол не ответил, но под её ступнёй выступила капелька воды — тёплой и чуть светящейся.
Иллира остановилась и прислушалась. Вдали, где-то в самой глубине, мерно и тяжело звучало бум… бум… бум… как огромное сердце.
— Так, — сказала она себе и поправила косу, чтобы та не мешала. — Это ритм горы. Значит, я иду правильно. У неё есть пульс.
Она пошла дальше. Коридор стал шире, и теперь стены уже не были просто гладкими — на них проступали узоры. Как корни, которые переплетаются в сложный рисунок, и где-то между ними виднелись буквы. Но не такие, как на плаще у Айлы. Эти буквы были старые, угловатые, почти стёртые временем, и Иллира поняла — это не язык людей. Это язык, на котором говорят камни.
