Элларилион

— Нас зовет наш смотрящий. Это тот, кто следит за порядком в корпусе Тессера, — тут же поспешила объяснить Астория, поймав на себе непонимающий взгляд Ивона, — В твоем корпусе Эна тоже должен быть смотрящий.

После услышанного Ивон замер, погрузившись в раздумья: кто бы это мог быть? В голове одна за другой всплывали фигуры постояльцев, но Астория развеяла его мысли раньше, чем он успел сделать вывод.

Эдвард вновь приблизился к решетке и несколько секунд смотрел прямо в глаза Ивону.

— Ивон-Ивон… какое же глупое у тебя имя: Ивон. К счастью, у лабораторных крыс нет имен. — процедил он сквозь зубы, затем резко развернулся и пошел в сторону своего корпуса, — Астория! — закричал он, когда заметил, что та не последовала за ним.

Ивон накинул капюшон обратно на голову, вновь спрятав глаза в его тени. Алые капли крови одна за другой скатывались по его щеке, оставляя темные пятна на воротнике. И в один момент Астория уловила, что губы Ивона дрожат от боли, а капюшон на этот раз скрывал вовсе не глаза, как могло показаться на первый взгляд, а самые настоящие слезы, которые затаились и смешались с потоком крови.

Астория стояла, словно завороженная, не в силах оторвать взгляд от Ивона. Неожиданно для всех она провела рукой по его окровавленной щеке, затем поднесла ладонь к своему лицу и вдохнула запах. Красная, липкая, с металлическим запахом — кровь ничем не отличалась от той, что была у обычных людей. В сознании девушки всплыли заученные фразы, которым ее учили в Триа, что эскули — это опасные монстры, и их место в клетках лабораторий ради безопасности человечества. Но эти учения разнились с той реальностью, что она только что увидела. Перед ней стоял никакой не монстр, а самый обыкновенный мальчик.

В груди ее что-то дрогнуло, будто мир поменялся в одно мгновение, без единого слова она развернулась и побежала вслед за Эдвардом.

— Тессера… — тихо произнес Ивон, когда Астория была уже совсем далеко.

Казалось, что их соприкосновение взглядов открыло целую новую историю, которую им только предстояло узнать.

Ивон еще некоторое время стоял у окна, глядя, как фигуры быстро исчезли за раскидистыми деревьями, словно их и не было, а поломанный велокс так и остался грустно лежать в кусту с розами.

Глава 3

Наступило утро следующего дня. Доски так и не вернулись на свое привычное место, поэтому подвал полностью озарился солнечным светом, насыщая каждую пылинку волшебным магическим свечением.

Ивон открыл свои ярко-синие глаза и тут же сощурился. Он быстро вскочил на ноги и подбежал к окну, но на этот раз там никого не оказалось, лишь черный мурмоглот Бублик, греющийся на солнышке, развалился на травке и одним глазом наблюдал за пролетающей над ним живностью.

— Эй! — крикнул мальчик, — Есть тут кто-нибудь? — но тут же схватился за челюсть, — ах, черт, fatue! — его эрудированный отец всегда ругался исключительно латинскими словечками, любая неугодная ситуация сопровождалась странными заклинаниями, вылетающими из уст Джеймса. Ивон запомнил каждое ругательное выражение и интонацию, когда-то произнесенные отцом. Хоть и не всегда юноша понимал истинный смысл данных высказываний, но вот-вот да и использовал эти обороты.

Бублик открыл глаза и недовольно посмотрел в сторону мальчика, затем встал, потоптался на месте, лениво потянулся и перелег на другой бок.

Надо отметить, что в приюте было очень много всякой живности. Помимо замеченных на территории десяти мурмоглотов, пяти зубоклыков, двух сторожевых пестражей был еще один гусь, вероятно, сбежавший из одной из ферм поблизости, который появлялся так же внезапно, как и исчезал.

Раздался скрежет ключа, за которым последовали знакомые шаги. Они не принадлежали Луи, шаги были тяжелее и медленнее. Вскоре показалась фигура Джеймса, он остановился посреди лестницы и взгляд его упал на лицо мальчика.

— Damnant eam! Похоже Луи совсем слетел с катушек! — он подбежал к юноше и принялся осматривать его лицо, — Вот что происходит, когда доводишь своего брата своими вечными проделками!

— Отец, это не Луи…

— Не причем? Тогда… Как… Что, черт возьми, с тобой произошло?

— Я всего лишь споткнулся, — ответил юноша, улыбаясь и задумчиво поглядывая в сторону окна, где еще остались предательские следы капель крови после десанта нескольких зубов, — когда спускался по лестнице, — добавил Ивон и заслонил собой окно.

Джеймс обошел подвал дважды. Он тщательно осмотрел его, но не обнаружил ничего, что, на его взгляд, могло привести к тем последствиям, что были на лице юноши. Тогда профессор остановился и пристально вгляделся туда, где стоял Ивон.

— Как твоя лаборатория? — не желая, чтобы отец узнал истинные обстоятельства случившегося, юноша поспешил отвлечь его, — Луи говорил, что ее подтопило хранилище?

Ивон добился своего — его хитроумный замысел удался. От упоминания о произошедшем Джеймс замер на мгновение, взгляд его стал пустым и отстраненным. Он тяжело опустился в кресло, будто груз воспоминаний придавил его плечи.

Всего приюте Святой Лилии было две лаборатории. Джеймс не любил из них ту, что находилась в корпусе Диа. Она занимала все здание целиком в несколько этажей, и казалась профессору неуютной и очень мрачной. Больше по душе ему приходилась лаборатория в корпусе Эна: именно в ней рождались все главные идеи и разработки Джеймса, день и ночь велись эксперименты и свершались великие открытия.

— Моей любимой лаборатории больше нет, — мрачным голосом произнес он, — теперь там гигантский аквариум.

— Аквариум?

— Я был готов к различного рода ситуациям, но точно не к такому: когда я открыл дверь, вода не разлилась наружу. Она словно застыла: пространство удерживали бесцветные границы, будто комната была запечатана изнутри, а все предметы в ней парили, будто рыбы. А самое необыкновенное, и даже пугающее, что в центре этого аквариума — настоящее пульсирующее сердце.

— Но это невозможно…

— Вот-вот. То же самое сказал и Луи. Ах, да… — Джеймс поднял указательный палец вверх, будто вспомнил о чем-то важном, — Я дал поручение Луи следить за тобой, и вести список всех твоих проделок, велев отправить тебя в подвал для отбывания своего очередного наказания как только их количество превысит десяток. Какого же было мое удивление, когда я узнал, что этот самый десяток набрался уже за одну неделю. Одну неделю! И здесь лишь ключевые твои промахи. Если бы Луи решил уместить на бумаге все, что ты натворил за последнее время, то во всем Шео-Нори не осталось бы ни единого дерева!

Профессор уселся в кресло и достал из внутреннего кармана пиджака крохотный листок. В его руках бумага начала стремительно расти, пока не увеличилась многократно в размерах. Профессор неторопливо разгладил края и принялся за чтение:

— День сто шестой: ровно по одному башмаку из каждой пары обуви постояльцев обнаружено в фонтане — Джеймс заметил, как на лице Ивона промелькнула едва заметная ухмылка. — День сто восьмой: ты умудрился выкрасть из моей лаборатории экспериментальный психоделический порошок, вызывающий приступы неконтролируемого смеха, и набить им все солонки в столовой. У бедной Марты до сих пор трясутся руки при виде обычной приправы. День сто девятый: фейерверк в туалете… — Ивон, тебе действительно кажется это остроумным? — Джеймс поднял глаза на Ивона, в надежде увидеть хоть тень раскаяния, но тот слушал список своих проделок с таким видом, словно ему зачитывали перечень величайших достижений. — Что ж, продолжим… День сто одиннадцатый: гусь. Всем давно известно, что ты водишь дружбу с этой птицей, но натравить её на Луи — это было верхом жестокости! Сто четырнадцатый день: из столовой исчезла вся посуда. Чтобы дети не остались голодными, мне пришлось отдать в общее пользование все свои старинные сервизы. Сто пятнадцатый: пожар в гостиной. Я лишился своего любимого персидского ковра.

Джеймс вновь сделал паузу, выразительно посмотрев на Ивона.

— И как вишенка на торте — сто двадцатый день по календарю. Вдребезги разбита древняя фарфоровая ваза с китайским императором внутри, которой было больше тысячи лет.

Джеймс резко сложил листок и убрал его обратно в карман.

— И что мы имеем по итогу? Возмущенных и негодующих постояльцев Эна, рассыпанного китайского императора по всей гостиной, и крайне негодующего меня. И это еще Роуз не догадывается что за пыль она убирает уже которую неделю и никак не может убрать. Во всей сложившейся ситуации довольными остались только ты и, вероятно, еще тот гусь. Как такое вообще возможно?!

— Ну… вообще-то я его подкармливаю иногда.

— Я не об этом сейчас!

— Просто твои последние слова были о гусе, поэтому я было подумал, что…

— Damnant eam! — перебил мальчика Джеймс, — Ивон, что с тобой не так?!

— Прости. Я здесь никогда никому не нравился. Я не буду говорить и рассказывать, как и кто из этих постояльцев обходится со мной. Я не из тех, кто жалуется, но все, что произошло с ними — абсолютно заслуженно. А фарфоровая ваза и ковер и вовсе не моих рук дело — кто-то очень хотел подставить меня, и у него получилось.

— Очень хочется верить, что это действительно был не ты. — Джеймс уселся поудобнее, откинулся на мягкую спинку кресла и пристально посмотрел Ивону в глаза, так, будто видел его насквозь. После недолгой паузы он произнес: — Сто тридцать седьмой день по календарю…

Ивон нахмурил взгляд, пытаясь унять дрожь внутри. Сто тридцать седьмой день… Что отец имел в виду? Сегодня шла уже вторая неделя заточения в подвале — он не мог ничего натворить, ведь никуда не выходил. Но что, если отец знает про то, что случилось… Джеймс смотрел на юношу не мигая, и от этого тому становилось не по себе. Ивон кусал губы, а взгляд его метался между отцовскими глазами и углами подвала, он отчаянно искал слова, но никак не мог ничего придумать.

— Сегодня твой шестнадцатый день рождения, — голос Джеймса смягчился, утратив недавнюю остроту, — день, когда я нашел тебя. — Профессор на мгновение замолчал, и в его взгляде промелькнула тень теплой заботы.

Ивон вдруг вспомнил, что у него и правда сегодня день рождения. Из год в год он забывал эту дату снова и снова, словно этот день не имел абсолютно никакого значения.

— Шестнадцать лет я старался быть тебе защитой, растил тебя и верил, что время сделает своё дело. И вот ты уже совсем взрослый, Ивон. Большой и плечистый, выше меня на целую голову… — Продолжил говорить Джеймс, грустно улыбнувшись. — Но почему-то твое благоразумие совсем за тобой не поспевает. Ты вырос, а желание натворить бед осталось прежним, будто тебе всё еще пять лет и ты только-только открыл для себя прелесть шалостей.

Когда же ты начнешь не просто расти, но и умнеть, мой мальчик?

Он вздохнул, глядя на юношу с какой-то усталостью, затем вновь принялся искать что-то в своем пиджаке и немного погодя протянул найденное юноше.

Ивон покрутил предмет в руках, внимательно рассматривая со всех сторон,

— Еще один смычок…

— Прекрасный экземпляр, не так ли? Я приобрел его прошлым утром у Эдвина из соседнего города. У него всегда можно найти что-нибудь редкое или особенное. Но денег он никогда не берет, его интересует только обмен.

— И что ты предложил ему?

— Свои снадобья. Немного пообщавшись с торговцем, я выяснил, что у бедолаги больные ноги. Заодно я дал визитку со своим адресом, чтобы он смог меня с легкостью отыскать, если ему понадобятся другие лекарства.

— Но зачем он мне?

— В силу твоих… особенностей было бы неправильно давать тебе только половину возможностей. Не скажу, что это не очередной из моих экспериментов, но, попробовать стоит, ведь правда? — с этими словами он посмотрел на накидку, скрывающую всю верхнюю половину тела Ивона, и похлопал юношу по плечу, — Вторым из твоих подарков станет то, что сегодня я выпущу тебя из этого подвала. — После этих слов Ивон явно приободрился, ведь до окончания наказания оставалось еще немало дней. — Ты должен понимать, что я совершаю акт невероятного милосердия, выпуская тебя на свободу, и уже заранее сочувствую всем, кто попадется тебе на пути в ближайшие полчаса. А теперь накинь свой капюшон и беги наверх ко всем пока я не передумал, и постарайся на сей раз вести себя достойным образом как истинный Ноктик.

Неожиданно дверь распахнулась и Ивон чуть не столкнулся с растерявшимся Луи, внезапно оказавшемся на его пути. В руках у брата было блюдце с куском торта.

— Ты отпускаешь его? — спросил Луи, на что Джеймс коротко кивнул. Тут рыжий юноша заметил следы побоев на лице у брата,

— Ты умудрился получить увечья, сидя в подвале? Он умудрился покалечиться, но как? — Луи повернулся снова к отцу, но Ивон с Джемсом уже поднимались наверх. Впрочем, перед тем, как удалиться, Ивон успел задуть свечку.

Наступило время обеда. Роуз и ее помощница Марта уже накрывали на столы, ждали только Луи и Джеймса, но никто не ожидал увидеть сейчас Ивона. При виде его побитой нижней части лица постояльцы стали весело перешептываться.

Кто-то не мог сдержать ухмылки, показывая пальцем:

— Что с его лицом?

— Надеюсь, это Луи ему надавал! — доносились голоса вперемешку со смехом из обеденного зала.

Стоит отметить, что никто никогда не видел его лица полностью. Глаза Ивона всегда оставались в тени капюшона, так как их ярко-синий цвет мог выдать в нем того, кого было принято держать в лаборатории и называть мутантом, ну или эскулем. Хотя последнее считалось больше оскорблением. Чтобы объяснить внешний вид юноши, много лет назад Джеймс выдумал легенду об очень заразной болезни, которая изуродовала верхнюю часть лица юноши, и запретил кому-либо прикасаться к Ивону.

Все постояльцы охотно верили этой истории, они сторонились и избегали Ивона, а некоторые ненавидели его из-за этого и строили жестокие козни против мальчика.

Джеймс вышел в центр помещения и окинул всех взглядом.

— Я хочу пожелать всем приятного аппетита, — он улыбнулся и развел руками в стороны, после чего наступила полная тишина.

Постояльцы относились к профессору крайне уважительно. Несмотря на его доброжелательность, было в нем что-то такое, что заставляло беспрекословно подчиняться ему. Подопечные уткнулись в свои тарелки и продолжили трапезу в абсолютной тишине, лишь иногда исподлобья поглядывая в сторону мальчика.

Луи занял место с отцом и усадил рядом с собой брата.

— Луи, сколько на территории приюта корпусов? — Задал вопрос Ивон, губы его при этом слегка дрогнули.

— Столько, сколько и было.

— А сколько было?

— Сколько было, ты и так знаешь.

— Прекрати говорить шарадами и ответь мне прямо! — Ивон вдруг сорвался на крик и взгляды всех присутствующих устремились в сторону молодых людей.

Луи тут же нахмурился и придвинулся вплотную к брату, после чего поднес палец к губам.

— Ведите себя тише, молодой человек, вы явно забыли, что это столовая, а не стадион.

Ивон отодвинул тарелку и негодующе уставился в пустоту:

— Поверить не могу. Столько лет вы с Джеймсом лгали мне. Выдавали еще один корпус за выгребную яму с опасными отходами!

— Допустим, тот корпус и правда существует. Но для тебя путь туда по-прежнему закрыт, как и во все остальные корпуса. Таковы правила. И их установил Джеймс.

Услышав краем уха свое имя, Джеймс насторожился и попытался подслушать о чем говорят мальчики, но звон посуды и стук приборов заглушали их голоса, и разобрать что-либо было невозможно.

— Похоже, не только для них я тут чужой. — процедил сквозь зубы Ивон и встал, чтобы покинуть обеденный зал, но Луи вовремя ухватил его за руку и с силой усадил на место.

— Дай мне минуту. Я все тебе объясню.

Ивон кивнул и поджал губы:

— По несколько секунд на каждый год лжи? Не очень-то щедро с твоей стороны, братец.

— Прекрати драматизировать и выслушай меня.

Ивон кивнул, показывая, что готов слушать, и Луи продолжил говорить:

— Само здание никто никогда не видел из постояльцев Эна, даже я. За той высокой изгородью находится только сад, в котором работают наши ребята. За тем садом следует еще ограда, а уже за ней должен быть сам Тессера. Этот корпус был построен для детей из богатых семей. Дети оттуда избалованны, жестоки и им можно абсолютно все, — Луи посмотрел на своего отца и кивнул в его сторону, — Джеймс запретил приближаться к постояльцам из Тессера всему нашему корпусу Эна.

— Но разве вы все вместе не посещаете занятия в Триа?

— Верно.

— Но как тогда не приближаться к ним?

— Мы учимся в разное время и обычно не пересекаемая. Кроме одной девушки из Тессера, чьи конспекты я принес тебе. Джеймс позволил ей посещать занятия в наши часы. — Луи запустил руку в пряди своих рыжих волос и потупил взгляд, — Кажется, я рассказал немного лишнего.

— Ты знаешь как ее зовут?

— Ты задаешь слишком много вопросов.

Луи внезапно повернулся к отцу и что-то прошептал на ухо. Джеймс с серьезным видом глянул на Ивона и что-то тихо сказал в ответ. За всей этой картиной наблюдал Ивон.

— Смотрящий нашего корпуса — это ведь ты? Не так ли? — Сухо произнес Ивон, глядя брату в его зеленые глаза. Луи улыбнулся, подперев рукой свою щеку и пристально уставившись на Ивона, ответил:

— В первую очередь, я твой брат.

Все уже давно закончили трапезу и разошлись, в зале остались только двое мальчиков и Марта.

Поблагодарив прислугу за обед, юноши отправились в свои в комнаты.

Глава 4

Поздним вечером того же дня Ивон отправился бродить по подземному этажу приюта, где располагалась библиотека. В одно мгновение мальчик нарушил сразу несколько особенно строгих правил Джеймса — правил, которые прежде соблюдал беспрекословно.

Теперь, зная, что близкие долгое время его обманывали, Ивон намеренно нарушил запрет на посещение этого места в позднее время.

Увидев в кресле неподвижную фигуру Джеймса, юноша вздрогнул. Но убедившись, что тот крепко спит, проскользнул мимо него бесшумной тенью.

Стены библиотеки были сплошь увешаны картинами. Внимание Ивона привлекло полотно с изображением девочки лет семи: золотистые локоны рассыпались по плечам, ее пальцы крепко сжимали старинную скрипку. На ней было легкое муслиновое платье небесно-голубого цвета, а взгляд — васильковый и лучезарный — светился беззаботной радостью.

— Меня не покидает чувство, что я уже где-то видел эту скрипку… — прошептал он.

Внизу виднелась подпись, но время не пощадило краску, и буквы едва читались. Ивон замер: в голове мелькнула догадка, что с холста на него смотрит дочь Джеймса, ушедшая из жизни много лет назад. Он осторожно коснулся картины ладонью, желая смахнуть осевшую пыль, но вместе с серым налетом на пол осыпались и чешуйки краски, обнажив безжизненную бледность старого холста.

Дальше была весьма любопытная галерея: женские и мужские фигуры, дети и даже причудливые животные. Вглядываясь в изображения зубоклыков и мурмоглотов — мягкотелых пушистых созданий, позирующих на дорогих бархатных покрывалах, — Ивон в очередной раз поймал себя на мысли, что так и не научился отличать их друг от друга.

Среди прочих выделялась одна странная работа: небольшая картина, изображавшая мужчину в годах в окружении двух подростков. Композиция явно задумывалась как воплощение семейной идиллии, но от нее веяло таким ледяным, бесчувственным хладнокровием, что у Ивона по спине пробежал холодок. Оставив этот запечатленный отпечаток прошлого позади, юноша двинулся вглубь залов.

За бесконечными рядами стеллажей обнаружился вход в подземный переход — узкий туннель, ведущий, вероятно, в какой-то из соседних корпусов. Весь проход был завален книгами, казалось, целая библиотека рухнула здесь, преграждая путь. Стены стремительно сужались, зажатые стопками пожелтевших томов и коробок, которые находились тут десятилетиями. Ивону приходилось буквально втискиваться в узкие щели между бумажными баррикадами.

В какой-то момент пространство стало настолько тесным, что он почти застрял. Книжные горы сдавили его со всех сторон, не давая пошевелиться. Прямо перед глазами оказался корешок с зеленым тиснением, название его прочесть было невозможным из-за странных символов, которых Ивон не знал. Томик выпирал из общей массы. Ивон аккуратно потянулся к нему, пытаясь кончиками пальцев вытащить его, но едва он приложил усилие, как конструкция пришла в движение. Стена за книгами принялась опускаться, отчего лавина книг рухнула с оглушительным грохотом, подняв облако вековой пыли.

Тайный проход был открыт. Всегда, когда юноша фантазировал о подобном, тайный проход открывал волшебную страну, новый мир, или что-то подобное, но никак не уборную комнату, в которой он оказался. Умыв лицо в умывальнике он решил покинуть маленькое помещение. Ивон медленно коснулся прохладной ручки дубовой двери и потянул её на себя.

В ту же секунду его ослепил резкий, торжественный блеск. Зеркальный глянец полов отражал великолепие зала: высоко вверху качались тяжелые хрустальные люстры, а стены украшали рельефные вензеля. Стеллажи здесь уходили в бесконечную глубину, а по центру тянулись усыпанные книгами столы в несколько рядов.

За одной из таких груд книг кто-то сидел. Услышав шорох позади человек обернулся.

— Кто здесь?

Ивон узнал этот голос, он принадлежал его новой знакомой из корпуса Тессера. Вся его решимость куда-то подевалась, он стоял, не в силах шевельнуться или вымолвить хоть слово. Он старался слиться с тенью, почти не дышал, но высокий рост предательски выдал его. Как только женский силуэт двинулся в его сторону, Ивон собрал остатки воли и не придумал ничего лучше как спрятаться за ближайший книжный шкаф.

— Проклятье! Я не боюсь ни боли, ни опасности, я не боюсь самой смерти, — произнес Ивон и медленно сполз на пол, — Но эта девчонка… Встреча с ней пугает меня сильнее всего на свете.

Звук знакомых шагов становился все отчетливее, заставляя сердце Ивона биться быстрее. Еще мгновение, и та, что присутствие вызывало у него паническую дрожь, была совсем рядом.

— Мне показалось, или ты только что вышел из туалетной комнаты? — Астория смотрела на него сверху вниз, и в ее голосе слышалась легкая усмешка.

Ивон молчал, глядя на нее снизу вверх.

— Так ты решил сбежать, даже не поздоровавшись? Продолжила Астория, затем поправила подол своего серого платья и опустилась на пол рядом с юношей. — Кого уж точно не учат манерам, так это вас, энавцев.

Растерянный вид юноши развеселил девушку и она звонко рассмеялась.

— Забыл свой голос в кармане других брюк? — язвительно продолжала она, ухмыляясь.

Но тут Ивону удалось совладать с охватившим его волнением и он ответил:

— Вижу, твоя память оказалась получше моей. — Он вывернул карманы своих брюк и развел руками.

— Я должна извиниться за поведение моего друга. Эдвард был чрезмерно груб с тобой.

— Пустяки. Но надо признать, он был первым, кто нарушил закон Джеймса о моей неприкосновенности.

— Неприкосновенности? — переспросила Астория.

— Именно. Ко мне запрещено прикасаться. — Ивон рассмеялся, — И поверь, это правило — единственное, что сдерживает постояльцев моего корпуса. Многие из Эна мечтали бы оказаться на месте Эдварда. У большинства давно чешутся руки сломать мне челюсть или отбить почки.

— Ты словно запретный плод, который всем так и хочется надкусить, — усмехнулась девушка. — Так что ты делал в том подвале?

— Тот подвал — практически вся моя жизнь.

— Твоя жизнь?

— Я не такой как все, если ты еще не заметила. Наверное, мне и правда самое место лишь там. — Ивон опустил голову вниз. — Если об этом вечере узнает мой отец, я вновь окажусь там. Я должен вернуться, пока еще не поздно.

Астория вдруг преградила собой путь юноше:

— Я знаю что значит быть белой вороной. Я тоже не такая как все.

— Белой вороной?

— Это такое выражение. В Тессера меня окружают лишь манерные эгоистичные аристократы, — с досадой продолжила говорить Астория, — с которыми не поговорить по душам, потому что у них ее попросту нет.