Москва и Москвичи 150 лет спустя. Книга-трибьют

Москва в тот день не взорвалась, не вышла вся на улицы, не стала ареной народного торжества или народного траура. Она словно онемела. Город, привыкший быть столицей великой державы, вдруг оказался столицей чего-то нового, еще не названного в полной мере, еще не осмысленного. Это было странное, почти физическое чувство опустошения. Империя ушла, а новая Россия еще не родилась.

Новая Москва

С 1 января 1992 года Москва официально стала столицей Российской Федерации. Но это новое название долго воспринималось как нечто не до конца реальное. Еще вчера - столица сверхдержавы, центра огромного блока, политической оси мира. Сегодня - столица страны, которая еще не понимает ни собственных границ, ни своих возможностей, ни глубины собственного падения.

Главным ударом начала 1992 года для обычных людей стали гайдаровские реформы и либерализация цен. Накопления, которые семьи держали на сберкнижках десятилетиями, в считаные недели обесценились. То, что годами откладывали «на черный день», внезапно оказалось почти бумажным мусором. Впрочем, при этом произошло другое чудо - или, точнее, антипод чуда. Полки магазинов начали наполняться. После долгих лет пустоты вдруг стало можно купить почти все. Но уже не потому, что государство наладило снабжение, а потому, что товары отпустили в свободное ценовое плавание. Изобилие вернулось, но стало недоступным.

Это был жестокий урок раннего капитализма по-русски. Москва начала стремительно расслояться. Рядом оказывались нищий пенсионер, пересчитывающий последние рубли, и человек в новом импортном пальто, только что купивший себе валюту. На одних улицах торговали поштучно сигаретами и семечками, на других уже открывались первые коммерческие магазины с иностранными товарами. Старый советский фасад осыпался, обнажая не равенство, а чудовищную разницу между теми, кто сумел встроиться в новый порядок, и теми, кого этот порядок сразу выбросил за борт.

Рынок Москвы

К 1992 году Москва начала превращаться в гигантский рынок в буквальном, почти средневековом смысле слова. Торговля выплеснулась на улицы, в подземные переходы, к метро, на площади, во дворы. Казалось, весь город начал что-то продавать, покупать, менять, перепродавать, доставать, ввозить, выносить, складировать и снова продавать.

У каждой станции метро возникали стихийные ряды. Люди раскладывали товар на коробках, газетах, табуретках, пластиковых ящиках. Продавали все: редиску с дачи, домашние соленья, кассеты, батарейки, сигареты, свитера, детские колготки, водку сомнительного происхождения, старые книги, парфюмерию, жвачку, турецкие куртки, китайские игрушки. Граница между личным заработком, мелким предпринимательством, полукриминалом и откровенной нелегальщиной почти отсутствовала.

У выхода из метро в Крылатском происходило то же самое. Старушки торговали тем, что могли вырастить, связать или собрать. Мужики продавали спиртное. Подозрительные личности предлагали что-то шепотом. Милиция присутствовала рядом, но чаще не в роли хранителя порядка, а в роли структуры, которая собирает свою долю с этого хаоса. Так Москва училась рынку - не через законы и институты, а через уличное выживание.

Первые ларьки

Пожалуй, ни один визуальный образ не связан у меня с Москвой 1990-х так сильно, как ларек. Эти металлические коробки возникали повсюду с невероятной скоростью. Они могли стоять у метро, на перекрестке, у автобусной остановки, в переходе, у жилого дома, возле рынка. Иногда это были переоборудованные киоски советского типа, иногда - наскоро сваренные конструкции, обклеенные яркой рекламой сигарет, жвачки и газировки.

Ларек был символом новой уличной экономики. Через его маленькое окошко в город входил капитализм - в своем самом примитивном, хаотичном и вульгарном виде. Здесь можно было купить почти все, чего не было или почти не было в позднем СССР: импортную жвачку, шоколадные батончики, презервативы, батарейки, сигареты, кассеты, алкоголь, газеты, иногда даже порнографические журналы. Ассортимент зависел от фантазии хозяина, его связей, качества поставок и уровня риска, на который он был готов идти.

Для ребенка ларек был местом чудес. Именно там продавались жвачки с вкладышами - «Turbo», «Love is...», «Donald». Коллекционирование этих бумажек было одной из маленьких страстей того времени, детским способом ощутить причастность к большому внешнему миру, к чему-то яркому, заграничному, новому. Вкладыш, картинка, запах жвачки, обертка - все это казалось куда важнее, чем сегодня может показаться взрослому человеку. В мире, где было так много серости и нехватки, любая яркая мелочь превращалась в событие.

Криминальная революция

В 1992–1993 годах Москва стремительно погружалась в новую криминальную реальность. Бандит перестал быть фигурой из уголовной хроники и стал частью повседневного городского ландшафта. Он был видим, осязаем, узнаваем. Бандиты ездили по улицам, сидели в ресторанах, держали рынки, крышевали бизнес, решали вопросы, появлялись в новостях, мелькали в разговорах взрослых, а иногда и напрямую входили в жизнь дворов, школ, семей.

Практически любой бизнес нуждался в «крыше». Ларек, магазин, торговая точка, автосервис, кафе - все должны были кому-то платить. Отказ означал неприятности, и неприятности эти были не символическими. Разбитые витрины, поджоги, избиения, угрозы, исчезновения - все это было частью системы, а не исключением. Закон существовал формально, но фактически значительную часть городской экономики регулировали группировки.

Если старый криминальный мир, о котором можно прочесть в мемуарах или дореволюционных очерках, строился вокруг отдельных воров, шулеров, налетчиков, то московский криминал 1990-х носил уже индустриальный характер. Это были хорошо организованные структуры со своими территориями, иерархиями, связями в милиции, бизнесе и власти. Солнцевские, ореховские, таганские и другие группировки делили город на зоны влияния так, будто речь шла о средневековых княжествах.

Октябрь 1993 года

Если август 1991 года вошел в память как драматическая, но все же почти героическая сцена, то октябрь 1993-го стал для Москвы подлинной трагедией. Внутриполитический конфликт между президентом и парламентом, долго назревавший и усиливавшийся, вылился в вооруженное противостояние в центре столицы.

Сентябрьское решение Ельцина о роспуске парламента раскололо политическую систему окончательно. Верховный Совет не подчинился, депутаты засели в Белом доме, вокруг начали собираться их сторонники. Москва снова стала ареной уличной политики, но теперь все было куда опаснее и мрачнее. 3 октября толпа пошла к Останкино, начались столкновения, стрельба, хаос. 4 октября по Белому дому били танки.

Мне было двенадцать лет. Я смотрел по телевизору, как горит парламентское здание в центре моего города. Черный дым, пробоины, огонь, растерянные ведущие, кадры, которые казались невероятными именно потому, что были московскими, а не заграничными. Это был момент, когда я окончательно понял: Москва - не безопасная столица большого государства, а пространство, где государство способно стрелять по себе на глазах у всех.

Впоследствии о тех днях будут спорить бесконечно: кто прав, кто виноват, кто спровоцировал, кто спас страну, кто разрушил конституционный порядок. Но на уровне личной памяти остается одно: ощущение войны, которая внезапно пришла в центр города. И вместе с этим - ощущение окончательного конца советского, постсоветского, перестроечного переходного периода. После октября 1993-го стало ясно, что новая Россия рождается не в результате договоренности, а в результате силы.