S Золотой рыбы

Казалось, он больше всех в этом понимает.

- Очень сладкая производная, - гнула Владка свою подлую линию, активно прижимаясь ко мне бедром.

- А вот я знакома с одним скульптором, который помешен на изображении гениталий, - сообщила Лола, давно забросившая свою скрипку и сейчас подрабатывающая натурщицей.

- Я его тоже знаю, - ревниво встряла Владка.

- Он что, сексуальный маньяк? - оживился Голубок, облизывая чувственные губы.

- Этого я точно не знаю, скажу но все предметы в его доме, имеющие подходящую форму, сделаны в виде фаллоса.

- Я себе это представляю, - оператор мечтательно закатил подведённые глаза.

- И в чём же смысл его… э-э-э… творчества? - высунув голову из-под пледа, поинтересовался Валентин Иванович.

- Утверждает, что фаллос - основа основ, что, мол, с него всё началось и им же, закончится.

- Мне почему-то всегда казалось, что основа в другом, - буркнул В.И. из своего укрытия.

- А как у него с воплощением женского начала? - осведомился, говоривший, когда того хотел, довольно неплохо по-русски, «бой-фрукт» Пашка.

- О, это его конёк, - сообщила Владка. - Над кроватью у него висят гипсовые слепки интересующего тебя органа всех некогда любивших его женщин.

- Господи, прямо как посмертные маски! - ужаснулась впечатлительная хозяйка.

- Скорее, как охотничьи трофеи, - поправил я. - И много их там?

- Я не считала, - заверила Влада и потупилась.

- «Искусство принадлежит народу», - ни к селу ни к городу процитировал классика чернокожий «фрукт».

Все замолчали, соображая, с какой стороны прицепить известное утверждение к теме разговора.

- Не всегда, - первым нашёлся я и поведал собравшимся, что на последней выставке Союза художников творения этого мастера не допустили к экспозиции.

- Какая реклама! - восхитился Голубок, перебирая нефритовые чётки.

- Ну что вы, - подал голос из своего укрытия В.И. - Вот раньше его бы посадили в психушку… а, возможно, и расстреляли. Это реклама.

В знак солидарности с незаслуженно не расстрелянным мастером народ потянулся к стаканам, но оказалось, что всё было уже выпито.

- Видно, пора по домам, - сказал, потягиваясь, Голубок, - А где мой пёсик?

- А где мой ребенок? - опомнилась Лолка.

Неугомонный малыш и его четвероногий приятель безмятежно спали в обнимку, примостившись у Валентина Ивановича под боком. Старик заботливо прикрыл их пледом и сам уже мирно похрапывал...

На улице занимался рассвет. Было свежо и сыро. Тротуар кружился под ногами, перед глазами всё расплывалось. Последнее, что сохранила память в это утро, была Владка, которая куда-то меня тащила. На этом животрепещущем месте я словно провалился в омут. Погружаясь все глубже и глубже, я неожиданно оказался в бескрайнем пространстве космоса, окружённый мерцающей звёздной пылью. Прямо на меня, в абсолютной тишине, медленно вращаясь, летел кусок мёртвой породы, бывший когда-то нашей прекрасной Землёй. На её заснеженной макушке торчал чёрный крест. Я закричал от охватившего меня ужаса и... проснулся. Медленно открыв глаза, увидел давно не беленый потолок своей мастерской со знакомым переплетением трещин и тёмным пятном от шампанского в форме мыса Доброй Надежды. Слава Богу, это был только ночной кошмар. Тяжело дыша после пережитого, я встал с постели и, подойдя к окну, рывком раздвинул шторы. Вместо привычной картины залитого полуденным солнцем соседского двора предо мной был всё тот же леденящий душу пустынный пейзаж погибшей планеты.

5. Рок

Вяжи, будет, что развязывать.

Поговорка.

Впервые я увидел Марику на комсомольском собрании Молдгипростроя, где мы оба работали архитекторами в самом начале перестройки. Помнится, как раз решался вопрос о сборе средств в фонд помощи голодающим детям малоразвитых стран, и я решил, что это подходящий повод для знакомства.

Как молодые специалисты мы занимались, в основном, типовой рутиной, считая за счастье каждый индивидуальный проект, пусть даже и какой-нибудь проходной-сторожки. Зато наша общественная жизнь била ключом. Мы вместе трудились на субботниках, ездили на сельхоз работы и ходили на первомайские демонстрации, где дружно кричали: «Трэяскэ партидул комунист!» и «Либертате пентру Луис Корвалан!»*

Маричка была юная, веселая, нежная и я, незаметно для себя, вскоре утонул в её чёрных очах. Она тоже не осталась равнодушной к моим «проискам», и мы стали встречаться. Наш роман разразился на закате Советской Империи, когда от пустых прилавков и талончиков на трусы уже веяло сквозняком грядущей катастрофы. С азартом добывая банку зеленого горошка к Международному дню трудящихся, мы ещё жили сладкими иллюзиями, свято веря в необходимость космических полетов и «дружбу народов во всем мире», а поражение нашей хоккейной сборной переживали, как проигранную битву. Доказательством моей безграничной веры в светлое будущее, в котором я обязательно буду нужен своей Родине, могут послужить несколько строк из дневника, записанные мной незадолго до этого в студенческом стройотряде на БАМе.

Тогда, с юношеским восторгом глядя на расстилающийся предо мной захватывающий таежный пейзаж с розовыми сопками, горящими в лучах восходящего солнца, с синими туманами, блуждающими по излучинам рек, и бескрайними просторами моей страны, простирающимися на все четыре стороны, я занёс в свой блокнот: «За далекими соснами мелькнул серебристой стрелой летящий по Магистрали поезд. Он направляется туда, где будут возведены новые величественные города, укрощены бурные реки и напоены водой пересохшие пустыни. Дух захватывает, когда думаешь, сколько работы ещё предстоит. К счастью, всё это выпадет на долю моего поколения. И я вместе со всеми буду трудиться на переднем крае строительства коммунизма»…

Может, сейчас это звучит и пафосно, но в ту пору я чувствовал себя, словно космонавт перед полётом. Вот-вот должна была прозвучать команда: «Ключ на старт!» и начаться беспримерное путешествие к сияющим звездам. Но случилось так, что я вместе со всей страной отправился совсем в ином направлении - туда, где безмозглый попугай старого пирата не устаёт повторять: «Пиастры, пиастры, пиастры!..». История сделала «мертвую петлю», и мы вновь оказались в пещерах, за стенами которых слышен рык обнаглевших от вседозволенности хищников…

Но в то время всё было иначе. Сталинские репрессии остались в воспоминаниях старшего поколения, а не имеющая срока давности Победа в Великой Отечественной давала нам ощущение полной безопасности. К тому же мы с Марикой были влюблены и вообще ничего кругом не замечали. Нам хотелось лишь одного: всё время быть рядом, говорить, касаться друг друга. И мы находили такую возможность при каждом удобном случае. Вместе дежурили в народной дружине, рисовали стенгазеты, писали плакаты. Бывало по вечерам оставались в институте, и я помогал ей делать курсовики (она училась заочно), или отправлялись ко мне домой и занимались этим там. Порой по выходным мы выбирались за город, где я мазал пейзажи, а она готовила пикничок, расстелив на траве скатерть, на которой я потом, толком не смахнув крошки, «учил её азам изобразительного искусства».

Время шло, нам хорошо было вместе, и чтобы не усложнять жизнь ни себе, ни родственникам, мы решили расписаться. По этому поводу Маричкины родители устроили мне смотрины. Под жаркое и водочку они расспрашивали меня о семье, осторожно выведывали планы на будущее. В целом, ко мне отнеслись доброжелательно, хотя и не без некоторых опасений. Но… на что не пойдешь ради любимой дочери?! Даже на зятя- художника.

Через несколько дней мы подали заявление в ЗАГС. Наши «старики» на высшем дипломатическом уровне провели переговоры о свадьбе. В лучшем ресторане города был заказан праздничный ужин, рассылались приглашения многочисленной Маричкиной родне, шилось свадебное платье…

И тут меня словно обухом по голове шандарахнуло! Я внезапно осознал, что шутки кончились и пора платить по счетам. Мои чувства к Марике были всё те же - я её любил, но когда представлял пупса, распятого на радиаторе свадебного катафалка (в смысле экипажа), возложение цветов к памятнику основоположников марксизма, троекратный сбор традиционной «дани» с гостей, вопли «Амар!»* и зажигательные местные танцы, меня начинала бить нервная дрожь. А перспектива обзавестись кучей новых родственников, составляющих крепкий клан, уходящий корнями глубоко в землю Княжества, жирную, как сливочное масло, которые станут примерять на меня, как смирительную рубашку, свои взгляды на жизнь, вызывала полный ступор. Вот если бы всего этого можно было как-нибудь избежать… Быстренько расписаться, юркнуть с Маричкой в троллейбус и уехать на край света… И потом, я не всё ещё взял от жизни, у меня огромные творческие планы! Семья, дети - здесь не до искусства. Да какая свадьба, господа?! От раздирающих противоречий у меня подскочила температура.

Мандраж прошёл только, когда я, прометавшись несколько дней в горячечном бреду, заявился к Марике и, избегая смотреть в глаза ничего не понимающей девушке, объявил о своем решении перенести свадьбу на более поздний срок. Узнав об этом, мои родители только схватились за голову, а её, конечно, уверились в том, что я - подлец, который опозорил их дочь, унизил перед родней и ввёл в материальные издержки. За это несостоявшийся тесть посулил мне оторвать голову... или что-то там ещё, находящееся значительно ниже.

Казалось, что после всего случившегося Маричка должна была меня возненавидеть и бросить, а я - обходить её стороной… но произошло совершенно обратное: мы вцепились друг в друга мертвой хваткой утопающих, и никакие увещевания и угрозы оскорбленных родственников не могли на нас подействовать. Более того, мы вскоре подали новое заявление на брак.

Родители, узнав об этом «скорбном» событии, сложили с себя всякую ответственность за нашу дальнейшую судьбу. Воспользовавшись этим, мы, как старые рецидивисты, повторно тянули установленный законом трехмесячный срок до свадьбы, без зазрения совести наслаждаясь друг другом. Но вскоре эта идиллия была нарушена самым неожиданным образом. Однажды утром какой-то ушастый фраер вручили мне повестку из военкомата.

Из злополучной бумажки следовало, что я призываюсь на сборы, что должен иметь при себе военный билет, паспорт, кружку, паек на два дня, и, ко всему прочему, еще несу уголовную ответственность за неявку на призывной пункт. Таким образом, все наши свадебные планы снова летели к черту. Марика, конечно, посчитала, что это моя очередная попытка увильнуть от брачных уз, я же что-то блеял о священном долге и умолял ещё немножко повременить.

На следующий день, проходя положенный медосмотр, я в одних трусах, спущенных до колен, стоял перед молоденькой феей в белом халате, которая с профессиональным любопытством разглядывала мои мужские достоинства.

- Можешь идти, - наконец сказала она, что-то записав в журнал.

Я уныло подтянул трусы и перешел в руки к следующему эскулапу. В конце концов оказалось, что лейтенант запаса Линсу здоров и пригоден, и даже дорогой его позвоночнику сколиоз куда-то бесследно исчез.

В темных коридорах военкомата вместе со мной в ожидании своей участи томилось много самого разного люда. Здесь были и совсем зеленые пацаны, и ребята моего возраста, и сверкающие лысинами мужчины с опухшими от пьянки рожами. Про сборы нам ничего определенного не говорили, но вскоре, все же, просочились тревожные слухи о том, что сбивают очередную команду для отправки в Чернобыль. Катастрофа на АЭС, которая до сих пор была лишь страшным и печальным фактом в сообщениях программы «Время», неожиданно становилась нашей общей судьбой.

Я попытался представить радиацию - нечто неосязаемое, не имеющее ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Да по сравнению с такой жутью даже отец Марички, который в моих ночных кошмарах кровожадным монстром гонялся за мной, размахивая секатором, казался милым и добрым человеком. Лозунг над дверьми военкомата, призывающий к защите Отечества, незаметно в моих глазах превратился в Дантовское «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Только теперь я понял, что участь моя была решена еще полгода назад, когда в самый разгар творческой работы над уникальным проектом районного сортира, подполковник в отставке из первого отдела направил меня на курсы ГО. По возвращении же на работу мне торжественно вручили удостоверение дозиметриста, о котором я тут же благополучно забыл. Но, как бы то ни было, я прошёл медкомиссию и попал в сборную команду «счастливчиков».

На другой день рано поутру мы с вещами толпились у ворот военкомата. В дальний путь меня провожали отец и Марика. Она была словно заморожена, смотрела на меня совершенно пустыми глазами и отвечала невпопад. Стоящий рядом родитель только молча вздыхал. А я, чувствуя свою вину перед ними обоими, переминался с ноги на ногу и нёс всякую чушь. Когда наконец подошел автобус и всех позвали на посадку, я с явным облегчением, обнял папу, чмокнул Маричку в безжизненные губы и, подхватив рюкзак, поспешно полез в салон.

Запасники кое-как разместились в машине, завалив сумками весь проход. Сопровождающий нас капитан сделал перекличку, автобус тронулся в путь, и я в последний раз с тоской оглянулся на стоящую в стороне от остальных провожающих, неподвижную фигуру Марики.

Пока ждали посадки, кое-кто из «гвардейцев» успел «отметиться». Под горячими лучами солнца, врывающимися в салон через мутные стекла, их основательно развезло, и нам пришлось несколько раз останавливать машину и выводить мужиков проветриться.

К середине дня нас привезли в Краснознаменку и высадили у штаба воинской части расположенной за бетонной оградой с колючей проволокой. Окружающая обстановка - показная активность офицеров, уставная зависимость солдат и пыльная серость казарм подействовали на меня угнетающе. В течение нескольких бесконечных часов, изнывая от жары и неизвестности, нам пришлось ждать главного здесь человека - начальника вещевого склада. У одного из наших выпивох счастливо подскочило давление, и его отправили домой вместе с каким-то длинным лысым типом, вообще непонятно как затесавшимся в наши «героические» ряды. Он врал, что провожал кума и «за компанию» залез в автобус. Да и вообще думал, что мы едем на рыбалку, судя по количеству взятого вина. А куда подевался куманёк, не знает, наверное, отстал по дороге…

Когда всё же соизволил появиться дышащий тёщиным борщом тучный красномордый прапор в расхристанной гимнастерке, мы сдали свои пожитки на склад и получили обмундирование. Я надел пудовые кирзачи и только тут в полной мере осознал всю безнадежность положения. Мне показалось, что для всех нас время остановилось.

Уже после отбоя из казармы, где, разя перегаром, храпели «вольные стрелки», меня потянуло на свежий воздух. На спортивной площадке я влез на брусья и закурил, наверное, сотую за этот день сигарету. Надо мной тускло светила похожая на рыбий глаз луна. За высоким забором виднелись, словно обглоданные, кроны деревьев. Нарушая покой городка, тревожным воем оглашали окрестность местные «кабыздохи». Мне пришлось сжать зубы, чтобы не поддаться искушению завыть вместе с ними.

Утром следующего дня на крытых военных ЗИЛах нас повезли дальше. Трясясь на ухабах разбитой многочисленными машинами дороги, ребята помалкивали, мучаясь с похмелья, и лишь нервно курили. Городок Белая Церковь, куда нас доставили к вечеру, когда-то тихий и провинциальный, уже год являлся плацдармом для переброски техники и живой силы в район катастрофы. Каждый день тысячи людей по его узким пыльным улицам направлялись в Чернобыль и возвращались обратно. И, честно говоря, вид возвращенцев мне не понравился. Их сразу можно было отличить по черным кругам у глаз и сухому кашлю.

Только днем позже мы добрались до места назначения. Наш полк располагался в еловом лесу по соседству с болотом, на самом краю «мертвой» зоны, окружающей взорвавшуюся станцию. В центре лагеря находился заасфальтированный плац, по одну сторону которого стояли выгоревшие на солнце солдатские палатки, укомплектованные двухэтажными деревянными нарами и осоловевшими ото сна дневальными, а по другую - фанерные офицерские бараки, клуб, столовая, штаб и бани для рядового и командного составов. Нас распределили согласно «прейскуранту» на места убывающих домой «партизан», получивших свою порцию радиоактивной похлебки. Мне припомнили дозиметрические курсы и назначили в роту радиационно-химической разведки. Моим командиром стал недавно вернувшийся из Афгана капитан. За большие печальные глаза на совершенно детском лице ребята дали ему прозвище «Чебурашка». После афганской командировки ему было «всё пофиг». Нехитрую работу в своем подразделении он перепоручил младшим офицерам и, чувствуя себя как на курорте, ждал возвращения домой к семье. На наши расспросы о славном боевом прошлом «Чебурашка», храня военную тайну, только грустно улыбался.

Кроме основной работы по наблюдению за радиационным состоянием территории, наша рота выделяла людей для дежурства в автопарке, отстойнике зараженной техники, на КПП, а также для дезактивации станции. Такое задание считалось «дембельским» - за него полагалось большее количество «радиков» и, значит, быстрейшее возвращение домой. Работы на АЭС проводились силами десятков полков, личный состав которых радиация перемалывала за пару-тройку месяцев. По вечерам мы все подсчитывали полученную дозу облучения и активно интриговали за наиболее доходные наряды. Для поездки на станцию выстраивалась негласная очередь, хотя вряд ли кто смог бы ее пропустить, даже если бы и захотел.

Работа начиналась ранним утром с общего построения. Нестройными колоннами роты проходили перед командиром полка. Зарядкой мы не занимались, чтобы не глотать вместе с пылью лишней «заразы». После завтрака каждое подразделение выполняло свою особую задачу. Вскоре пришла и моя очередь во главе команды «партизан» прогуляться на АЭС.

С помощью реактивных швабр, энергоемких ведер, электронных тряпок и супер-пупер стирального порошка «Лотос» я со своими «чудо-богатырями» несколько дней кряду усердно драил одно из помещений станции. Но каждое утро радиация вновь оказывалась на прежнем недопустимом никакими нормативами уровне. Я доложил об этом начальству, и комната была опечатана как непригодная для нахождения людей. Нас перевели на новую площадку, и там все повторилось сызнова. Поняв на практике, что борьба с радиацией - дело бесперспективное, я перестал усердствовать и лишь старался по возможности уберечь людей от лишнего облучения.

Хотя в части и был сухой закон, все же иногда, после отбоя, мы с «господами офицерами» снимали напряжение в дружеской попойке. Однажды на КПП задержали нашего ротного бутлегера Жукова - чернявого злого мужика, везшего в лагерь ящик водки. По тревоге построили полк, и командир самолично провел экзекуцию, разбив все бутылки об асфальт. И хотя осколки подмели, а лужу смыли из брандспойта, ещё несколько дней все с вожделением принюхивались к едва уловимому запаху «свободы», витающему над плацем. Наш «контрабандист» отделался легким испугом, зато Чебурашке «надрали уши» за низкую дисциплину во вверенном ему подразделении.

Летели дни. Вместе со всеми, стиснув зубы, я копил «радики» и ждал возвращения домой. Правда, под конец умудрился простыть во время плановой поездки по зоне и несколько дней провалялся с температурой в госпитале. За это время мне подыскали замену среди нового пополнения. Я тепло распрощался с однополчанами и, прихватив в штабе документы да на память выворачивающий кашель, на перекладных воротился в Вишёнки.

Добравшись домой, я сразу же позвонил Маричке, но её в городе не оказалось. Через общих знакомых с трудом удалось выяснить, что, по решению семьи, девушку отправили к каким-то дальним родственникам в деревню.

Итак, всё было кончено. Я ничего не мог с этим поделать… во всяком случае, пока.

*

Новости Вишёнок:

Необычно жаркая погода установилась на территории нашего Княжества. Старожилы не помнят такого со времён добровольного присоединения Вишёнок к Российской империи. Тогда, 200 лет назад, вода в Бычке, ещё полноводном, как Миссисипи, кипела, и варёную рыбу, по словам очевидцев, можно было сразу же подавать к столу. Лавровый лист, соль, леущан* и головки лука предусмотрительные граждане загодя бросали в бурлящий поток…

Зарубежные новости:

Телекомпания СиБиэС предложила Пентагону повторить ракетный обстрел Ирака, так как все уже имеющиеся в распоряжении компании видеоматериалы оказались случайно испорченными…

В Прибалтике установлен памятник нацистам.

6. Архивный работник в горячем деле

Апишкульк - высокий, тощий, лысый, словно колено, субъект с большими ушами и мигающими попеременно разнокалиберными глазами стоял перед старинным, венецианской работы зеркалом и, хмурясь, разглядывал свой язык. Тот напоминал покрытую пепельным налётом шершавую губку и явно ему не нравился.

Впрочем, своим здоровьем Апишкульк интересовался мало. Бренная оболочка, которой он обзавёлся ради возложенного на него дела, была лишь ширмой, скрывающей создание высшего порядка - Посланника (в просторечии именуемого Ангелом), эфирную сущность которого волновали совсем иные проблемы.

В данное время, которое его не касалось своим крылом, Апишкульк исполнял обязанности Хранителя при Департаменте Преображения. Помимо этой официальной должности у него была ещё и тайная миссия. Он состоял секретным агентом для особых поручений при САМОМ.

На нынешнее место деятельности Апишкульк был переброшен совсем недавно по личному распоряжению высшей инстанции во Вселенной. До этого он весьма долгое время пребывал в Архивах (подвал Мироздания), где занимался систематизацией и составлением каталога так называемых Несозданных шедевров. Правда, и туда агент угодил не по своей воле. Когда-то, числясь Вестником при Департаменте Чистой Любви, он успешно выполнил некое тайное поручение САМОГО. А поскольку оно шло вразрез с ЕГО же предыдущими директивами, был, для вида, «с позором лишён крыльев и низвергнут на вечные времена».

Но, к счастью, даже бессрочным ссылкам приходит конец.

Полное название нового места службы Апишкулька было длинным и заковыристым: «Департамент Охраны и Преображения Искры Божьей в Пожар Творчества». По этой причине сами Хранители зачастую именовали себя для краткости «пожарниками». Главной же их задачей было способствовать развитию творческого начала в человеке.

Попав в Департамент, сверхзасекреченный агент был незамедлительно брошен на полевую работу. Но, в отличие от коллег, которым, как правило, определяли под опеку фигурантов в день их зачатия (а порой даже раньше), ему почему-то достался в разработку вполне половозрелый объект.

По правде говоря, решением этой загадки «низвергнутый ангел» особо себя не утруждал. Выполняя с незапамятных пор личные установки САМОГО, он уже давно ничему не удивлялся и теперь вполне довольствовался полученным свыше заданием, согласно которому под личиной «пожарника» должен был приглядывать за подопечным. Простота предписания вполне устраивала агента, поскольку позволяла осуществлять и некоторые личные проекты.

Резиденция Хранителя находилась на крыше облупленной пятиэтажки, стоящей на самой окраине Вишёнок, среди разросшихся кустов жасмина и сирени. Снаружи этот «пентхауз» был похож на обычную голубятню, но внутри представлял собой вполне приличный кабинет с большим арочным окном, заплетённым виноградной лозой, кондиционером и вместительным подпространством, используемым в качестве чулана.

Всё рабочее помещение резиденции было заставлено стеллажами с самой разнообразной литературой. На особой полке здесь размещались сочинения пишущих на «потусторонние» темы авторов. Среди них Апишкульк особенно выделял Николая Васильевича Гоголя, чьи произведения полагал близкими к своей родной необъективной реальности. А его «Вечера на хуторе близ Диканьки» вообще считал чуть ли не cписанными с натуры, поскольку и сам как-то по молодости принимал участие в похищении второго спутника Земли.

Помимо печатных книг, тут были также и рукописные свитки, манускрипты, глиняные таблички, руны и берестяные грамоты, а в самом дальнем углу кабинета, символизируя прогресс человеческой цивилизации, ещё и неработающий компьютер.

Свою подведомственную площадь Апишкульк делил с покрытым густым тёмно-коричневым мехом, зверьком. Это была выхухоль из старой брошюры о размножении в неволе мускусных животных, когда-то случайно попавшейся ему на глаза. Изображение почти слепой божьей твари так тронуло секретного агента, что он не удержался и вызволил её из бумажного небытия.

Как раз в тот самый момент, когда Апишкульк разглядывал свой язык, выхухоль, смешно морща нос-хоботок, заверещала у его ног, требуя еды. Погладив любимицу по серебристо-белому брюшку, Хранитель выудил для неё из подпространства несколько мелких рыбёшек и уселся за рабочий стол.