Федор Нитов

– Что же делать, Федя? – сказал Рогов. – Ведь это такая еда.

– Какие глупые дети играют в саду. Сломали вековой дуб. Нет, я не могу здесь оставаться. Прощай, чудище.

Рогов вскочил.

– Погоди, Федя! Зачем сердиться? Все будет по-твоему.

Он унес сковороду, и на столе появились стаканы с чаем, белый хлеб и сахар.

– Намекни, Феденька, на что мне рассчитывать, – попросил Рогов. – Ты человек серьезный, решительный, и дело у тебя, должно быть, большое, как солнце.

– Мануфактура: драп, венгерский плюш, бостон.

Рогов присвистнул.

– А когда, отец родной, ждать вестей?

– Опять Индийский океан вопросов?

– Молчу, Федя. Только ты знай: приму все, каждую штуку мануфактуры. Все до сантиметра. Плачу сразу. Решительно.

– Я подумаю.

Рогову это понравилось. Его жадные глаза забегали. Зачесались руки.

Нитов уже знал, как получить назад свои сто рублей.

– А как записать твое оскорбление? – спросил он. – Ведь если рассказать известным людям, они страшно удивятся. Спросят: «Этот проказник еще жив?» И непременно спросят, за что я положил тебе сто серебряных гульденов. Или, может быть, ты себя человеком считаешь? И мы с тобой равны?

– Что ты, Федя! Ты – личность, фигура. А я кто? Мелочь. Так, беру у людей вещички… Куда мне до ваших!

Рогов принес деньги и положил на стол.

Нитов сунул их в карман.

– Пойду, позавтракаю в «Национале», – сказал он. – Масло розочкой, жаром пышущие булки, густой, раскаленный кофе с рюмочкой элегантного ликера – без этого утро для Феди Нитова не утро.

Это тоже была выученная наизусть «музыка».

Нитов никогда не был в «Национале» и никогда не пил раскаленный кофе даже без ликера.

– На то вы и персоны, чтобы завтракать в роскошных гостиницах, – сказал Рогов.

Нитов думал о том, что уже не вернется сюда, а найдет другое место.

Он отправился в буфет Павелецкого вокзала и купил себе двойную яичницу с колбасой и пива.

Размышляя о Бурысе, он говорил себе, что удача совсем близко. Еще немного – и она коснется его кончиками своих изящных пальцев.

Ему не терпелось заняться делом.

Он поехал на улицу Володарского, чтобы взглянуть на место и составить план действий.

Очутившись перед домом Бурыса, Нитов стал рисовать в своем воображении схему налета. В деле участвуют три человека. Двое устраивают налет на квартиру. Третий ждет за рулем автомобиля.

Перед домом нет детской площадки, и это очень хорошо.

Двор не глухой, а открытый. И это тоже большая удача.

Нитов поглядел на окна третьего этажа. Там никто не мелькал, никто не трогал занавески, на подоконнике – никаких крупных предметов.

В его голове зазвучала мелодия, аргентинское танго. Эту музыку он слышал в вагоне поезда по радиоприемнику. Если бы он знал слова, он запел бы. Ему было весело.

Он закурил папиросу, и вдруг кто-то неслышно прошелся рядом с ним, легко коснувшись его одежды.

Нитов быстро повернулся.

Перед ним стоял молодой вор в широкой футбольной кепке. Он был так молод, что походил на подростка. И все же он был не просто молодой житель столицы.

– Мое почтение, – сказал парень. – Такое дело, что с тобой хотят говорить. Вон за тем домом. Там ждут люди. Сказали: «Передай, что возникли некоторые острые вопросы».

Молодой вор дружески улыбался.

Нитов пошел за ним, догадываясь, что это приглашение означает, скорее всего, встречу со знакомыми.

За углом дома у стены стояли сосредоточенные личности в мрачных пальто и кепках. Шарфы, накрученные на особый манер на короткие, толстые шеи, были по-дамски узкими и тонкими, по «воровскому фасону». Поднятые воротники. Дорогие папиросы.

Их было трое, и Нитов знал всех троих.

– Гляжу в подзорную трубу и вижу: одинокий парус бродит в пустынном море, – сказал один вор, которого звали Толокай. – Какую удачу он ищет на просторе судьбы? А это, оказывается, Федя Нитов. Ты здесь отдыхаешь, Федя, или по делу?

– Федя здесь просто прогуливается, – сказал другой вор. – Это же видно. Это мы тут на работе, а Феденька просто вдыхает весенний воздух.

– Если тебе что-то говорит фамилия Бурыс, то это вопрос закрытый, Федя, – сказал третий вор. – Лучше тебе любоваться другими видами.

– А что за тон? – спросил Нитов, сжимая зубы от злости. – Ты что, Толокай, в тузы вышел? Или вы двое?

Толокай улыбнулся.

– Мы тут третий день, а ты – пять минут, – сказал он. – Если хочешь обсудить это на правилке, только скажи – устроим. Жора-Ермак здесь, в столице.

Нитов быстро представил себе, как проиграет этот спор, если его вызовут на правилку.

– Я тут по сердечным делам, да не могу узнать дом, – медленно сказал он. – Как будто здесь был, а как будто нет. Подозреваю в этом коньяк в пять звездочек. Помню лишь, что дама была пылкая брюнетка. Я у нее один сверточек забыл…

Воры принялись качать головами и широко улыбаться.

– Завидуем тебе, Феденька, – сказал Толокай. – Вот как нужно жить! Красивый образ.

– Да уж, – подтвердили остальные.

Нитов вышел в переулок, спустился к реке и остановился у гранита.

Ему всегда нравились гранитные набережные, но сейчас он был занят другими мыслями. Он зашел на чужую территорию и был изгнан. Его обошли.

Квартира Тараса Бурыса стала делом других людей.

Глядя на воду, Нитов рассеянно покусывал губы.

Ему захотелось посидеть в теплой пивной с кружкой пива, прогнать печальные мысли.

Но стоило ему подумать об этом, как вдруг вспомнилась жаркая парильня.

– Кто куда, а я на экватор! – произнес он, пересчитав оставшиеся деньги.

Прямо сейчас он отправится в самые лучшие бани и купит номер. Закажет «Мартовского» или «Ленинградского» пива, самого крепкого. Спросит сушеной рыбы. Потребует лучший березовый веник. Закутавшись в горячую простыню, предастся млению, которое ценит всякий приличный вор. Иные находят удивительные слова, описывая это чрезвычайно приятное ощущение.

Улыбаясь, Нитов быстро зашагал к автобусной остановке.

…В банях не нашлось свободных номеров.

Купив место в общем зале, рядом с двумя посетителями в очках, Нитов подозвал банщика и выложил перед ним «музыку», соответствующую моменту.

– Я не знаю, какую жижу предпочитают эти четырехглазые бухгалтеры, а ты принеси мне пару прохладного «Мартовского» пива. Но не сейчас, а когда выйду из парильни. Только не говори «нету». Не оскорбляй мой слух этим дрянным словом. Ты банный министр, и в твоем департаменте должно быть все. Но сначала – хорошее воспитание.

Огромный ажурный крест, вытатуированный на груди Нитова, многое рассказал банщику о клиенте.

Поэтому он слушал молча, лишь немного грустно улыбаясь.

– Есть превосходные веники, – сказал он. – Есть сушеная щука. Бутерброды с сыром. Пиво только что привезли. «Мартовского» нет, а «Ленинградское» будет. Разумеется, только для вас.

– Получишь медаль за отвагу, – сказал Нитов. – А сейчас неси горячую простыню. Раскаленную!

– Сию минуту.

Выйдя из парильни, Нитов посидел минуту с закрытыми глазами, а после выпил крепкого, прохладного пива.

Он чувствовал себя очень хорошо.

Ему стало любопытно, какие люди наняли кабинет, играют ли они в карты или просто пьют и закусывают. Или увлеклись разговорами.

Он слышал, что так любят отдыхать столичные футболисты.

Когда банщик понес в кабинет тарелки с закусками, там вдруг мелькнуло знакомое лицо.

– Птюха! – почти выкрикнул Нитов. – Не может быть. Вот гад. Шикарно отдыхает!

О Птюхе обычно говорили одно и то же: особенный вор, вор-картинка.

Это был человек с красивым, ленивым лицом. «Купеческий сын в обнимку с везением», – сказал о нем Жора-Ермак. И после этого все стали так думать.

Птюха всегда действовал один.

Высокий и плотный, когда он шел по улице в пальто с меховым воротником, его принимали за иностранца.

Нитов не мог припомнить другого вора, который бы, как Птюха, носил только белые тонкие рубашки с запонками. Но в своей зависти к этому человеку он не любил признаваться даже себе.

Птюха вернулся из тюрьмы после войны и сразу стал жить на удивление хорошо. Его видели на бегах с известными личностями. С Жорой-Ермаком он однажды три часа сражался на бильярде. Кто-то видел его в кинотеатре с красивой блондинкой.

Нитов мечтал стать такой же загадочной и удачливой персоной.

Он дождался, когда Птюха отправится в парильню, и появился там через минуту.

– А ну, папаши римские, подкиньте жару, – громко сказал он двум посетителям, вошедшим следом.

Не торопясь, словно взбираясь на королевский трон, он устроился на полке рядом с Птюхой и закрыл глаза.

– Чудное мгновенье, – прошептал он громко.