Федор Нитов

– Положи тысячу.

– Нет.

– Пятьсот.

– Что? Мне послышалось? Ты сказал: пятьсот? Это же два раза пообедать!

Нитов пожалел, что позволил себе спросить так мало.

Он стал думать, как выкрутиться.

– Пойми, старик, мое положение. Что я скажу, когда меня спросят? Штукин Федю Нитова не признал! Вот история! Штукин Федю Нитова принял за гаврика! Что обо мне подумают? А о тебе что подумают? Если бы я знал, что ты скурвился, промчался бы мимо на своей лихой тройке.

Улыбаясь, Штукин закрыл дверь.

Деревянная нога снова застучала по полу.

Приняв грузное тело, заскрипел кожаный диван.

– Я не скурвился, Феденька. Ты слюной брызгай на правительство. Это оно затеяло амнистию – подарок уголовному элементу. А что получилось? В городе сейчас ваших больше, чем пионеров. И все ищут дело. А откуда же они его возьмут, если все уже давно схвачено? Нет, ты мне скажи. Ответь, сокол.

– Мне до остальных нет печали.

– Нету хорошего дела.

– Есть, Аристарх.

– Нету, нету.

– Мануфактура. Бостон, венгерский плюш, драп. Роскошные слова! Столичные пижоны их во сне повторяют.

Штукин перестал теребить ухо.

– Это красиво, Федя, но это – звуки. Ваши ребята столицу через сито просеяли. Не верю, что есть такое дело.

– Это потому, что ты скурвился. Но смотри! Тебе еще жить. Ведь не завтра ты помрешь, верно? Скоро о тебе обратная слава пойдет. Скажут: «Был Штукин, король эфиопский, а теперь пустое место!»

– Не груби, Феденька.

– Какое падение нравов!

– Мальчик разозлился. Не злись, Федя.

– Курва. Что скажет Жора-Ермак, когда узнает? Это, скажет, жалкая комедия.

– Жоре хорошо. Он курит дорогой табак. Носит новенькие перчатки. Дамы ему вышивают вензеля. К нему приходят только красивые сны, а ко мне – ваши ребята, да все нервные.

– Грустный конец, Аристарх. Был человек, а стал курва. Прощай и писем не пиши. Ты почти рассеялся в моих воспоминаниях.

Нитов знал, что теперь нужно немного помедлить – не больше минуты.

Для этого он поставил ногу на стул и перевязал шнурок ботинка.

Штукин, глядя на это, усмехнулся.

– Не лепи, Федя. Я сам был когда-то артистическая натура. Иди в пивную возле прудов и жди там. Но только учти: процент не тот, что раньше. Даю две тысячи, а принесешь три с половиной.

– Это фраерский процент. Ты давай человеческий, в цвет.

– Время такое настало, Федя. Так было и сразу после войны, помнишь? Трудно было, очень трудно. Мне тогда часто снились неприятные сцены. И теперь снятся.

– Я не в пивную пойду, а в буфет в бакалейном, – сказал Нитов.

– Нет, иди в пивную.

Нитов молча вышел.

…Войдя в пивную, он сразу заметил знакомые лица.

Злые и внимательные глаза кинулись разглядывать его через весь зал и сквозь ватные клубы дыма. Они оценивали и сравнивали. При этом знакомые улыбались.

Нитов вернулся на улицу и пошел навстречу Штукину.

– Что, Феденька? Неужели мест нет? – просил Штукин.

Он показывал тростью куда-то вперед.

– Там Коля Лихач и еще кое-кто, – ответил Нитов. – Они сразу нарисуют себе всю подлинную картину. Давай здесь разбежимся.

Штукин сунул Нитову бумажный сверток.

– А как же выпить за день рождения, сокол?

– Ты мне испортил настроение, – сказал Нитов. – Завтра пришлю. Выпьешь за мое здоровье.

– Пришли коньяку, как обещал, а не водки.

Нитов зашагал прочь.

Он трогал в кармане сверток с деньгами и воображал, как закурит хорошую и крепкую папиросу. В буфете закажет пива и водки. Сосисок с горошком. Если будет холодец с хреном, закажет и холодца.

В буфете было немноголюдно. Ни одного знакомого. Нитову это понравилось. Двое военных пили пиво. Нитов купил пива, сосисок и коробку папирос. Буфетчица подала ему тарелку с хлебом.

Он выпил кружку до дна и закурил.

Приятно закружилась голова.

Он купил водки, любительской колбасы, спросил горчицы. Еда исчезала так быстро, словно это снег таял на солнце.

Облокотившись на стол, Нитов закурил третью папиросу.

«Как поднимусь – найду красивую бабу, хозяйку сердца, – думал вор. – Буду лежать на ее диване и читать газеты. Пойду с ней в ресторан. Закажу осетрины, икры, шампанского, шоколадных эклеров, мороженого, какао. Куплю корзину роз. Шик – он как северное сияние – оглушает на месте. Сошью себе пальто, как у того иностранца в шляпе. Только бы дело было верное!»

Нитову захотелось как можно скорее заняться квартирой Тараса Бурыса.

Он стал думать о первых шагах.

Сначала он наймет молодого, начинающего вора следить за Бурысом и выяснит, когда тот выходит из дома и когда возвращается, и что вносят в дом и выносят.

Затем найдет помощника, опытного налетчика.

Нитов купил еще водки, выпил и улыбнулся, припомнив выражение: «Человеку нельзя без мечты».

Он любил свою мечту, и ему нравилось думать, что пусть он хотя и медленно, но двигается в ее направлении.

Он мечтает стать аристократом преступного мира, медвежатником, взломщиком сейфов. Эти люди никогда не суетятся. Они холодны и невозмутимы. Ни объяснений, ни оправданий. Этого они просто не умеют.

Каждый из них всегда элегантно одет и «только что от портного». Их почитают даже милицейские чины: с гордостью рассказывают молодому поколению о своем «аристократическом» знакомстве.

В тюремных стенах эти люди пожинают еще большую славу. Каждое мгновение – им уважение.

«Как только поднимусь, брошу налеты и начну изучать сейфы», – сказал себе Нитов.

После этих приятных мыслей он подумал о ночлеге.

Теперь, когда у него есть деньги, он отправится на Шаболовку. Там живет Паклинский-Дулич по прозвищу Пакля, скупщик краденого. За четыреста рублей он устроит к своей сестре Агафье, торговке.

Агафья зажарит яичницу, принесет прохладного пива, подаст блинов с маслом. Так было в прошлый раз. Красиво.

Нитов вышел на улицу и снова обрадовался весне.

…Очутившись у дома Пакли, он стал глядеть по сторонам. Улица, пустынная и унылая, нисколько не изменилась: повсюду по-прежнему невысокие темные строения, в один и два этажа.

Неожиданно из паклинкской двери появился знакомый. Это был Шпунс, карлик, тонкий человечек с телом ребенка-школьника, с вытянутыми ногами и руками, с пухлым и недовольным лицом.

– И ты здесь? – спросил Нитов.

– А что, Федя, здороваться необязательно? Я тебе что – гаврик? Или ты так поднялся, что не дотянуться?

– Приятная встреча, – сказал Нитов. – А я слышал, ты на Печоре – гнешь свою десятку.

– Амнистия, – сказал Шпунс. – Иначе и твоя десятка была бы при тебе.

Нитову не хотелось стоять на улице и разговаривать с налетчиком. Если бы это был аристократ, медвежатник, он простоял бы здесь сколько угодно. Но Шпунс был обыкновенный вор.

– Послушай совета, Нитов, не иди туда, – сказал вдруг Шпунс. – Там наших, как клопов под рейкой. Дышать нечем. Пятеро на одной лавке сидят. Я сам в углу сплю. Ужас.

Нитов поразился услышанному.

Он держал в памяти адрес Пакли как название порядочной гостиницы.

– А кто там? – спросил Нитов. – Что за люди?

– Все смешалось, Федя. Там и скокари, и щипачи, и фармазоны. Вавилон! Никогда такого не было.

– Мало ли у Феди Нитова хороших мест в столице! Через час буду лежать на бархатном диване, кушать бисквит и слушать канареек.

– Многие сейчас живут воспоминаниями. Одни идут к Глуше и страшно удивляются, когда она их заворачивает. Другие прут к Штукину и тоже психуют. И ни те, ни другие не понимают, что амнистия пришла не только за их душами.

Шпунс сердито сжимал и разжимал детские кулачки.

– В городе тесно, как в сортире! – выкрикнул он. – Приличному вору не повернуться. Как быть, я тебя спрашиваю?

– Нервный ты стал, Шпунс, после Печоры.

Нитов вынул папиросы и ловко распахнул перед Шпунсом коробку.

– Шикарные куришь, – сказал Шпунс. – Это хорошо. А куда пойдешь? Я тебе дам совет. Иди к Бутлеру. Да, да, не удивляйся. О нем сейчас мало кто говорит. Все думают, что он умер. А я его видел – давеча на базаре. Идет себе, довольный, сытый, и пальто на нем драповое. Я бы и сам пошел, да у меня с Бутлером когда-то стычка вышла.

Длинная папироса в руке Шпунса выглядела бревном.

О стычке с крепким, рослым человеком он сказал с пренебрежением.

– Я подумаю, – сказал Нитов.

– А может быть, у тебя наклюнулось дело? Если нужен второй номер, возьми меня, Федя, не прогадаешь.

Нитов улыбнулся.

– У меня все номера первые, – сказал он. – Но я буду иметь в виду, Шпунс.

Он пошел по улице, зная, что Шпунс пристально смотрит ему в спину. Из-за этого он не торопился и делал только уверенные шаги.

Однако ему очень не понравилось то, что он услышал.

«Пятеро на одной лавке! – думал Нитов. – Что за времена такие? Почему так? Что будет дальше?»

Он вспомнил Николая Бутлера, мошенника, сбывавшего в победном сорок пятом году стекло под бриллианты и латунь под золото. Однажды Бутлеру не повезло – он случайно встретился в коммерческом ресторане с одной из своих жертв и в него выстрелили из револьвера.

Выписавшись из больницы, Бутлер бросил прежнее ремесло и занялся наводками.

Два года назад он куда-то исчез. Кто-то сказал, что он выпил отравленного вина и умер. Нитов слышал об этом в тюремном бараке.

Поверив Шпунсу, он поехал на Ордынку.

3

Улицы погрузились в вечернюю мглу. Стало холодно. Под ногами захрустел лед.

На Ордынке Нитов вошел в магазин и купил водки и колбасы. Еще купил папирос, пряников и конфет к чаю.

Он вошел во двор, где жил когда-то Бутлер, поглядел на окна на третьем этаже и разочарованно сплюнул. Там было темно. Но ругать Шпунса не было причины. Маленький человек ничего не утверждал, он видел лишь, что Бутлер жив и носит хорошее пальто.

Бутлер мог быть в кино или в бане. Он мог быть в гостях и в ресторане.

Нитов чувствовал, как холод забирается ему под одежду.

«Пойти, что ли, подождать на лестнице? – озадаченно подумал он. – Но эта сволочь может не вернуться ни сегодня, ни через неделю».

Нитов пошел назад, к магазину, и вдруг увидел идущего навстречу Бутлера с какой-то дамой.

Улицу освещали тусклые фонари, но все же Нитов узнал бывшего фармазона.

– Какие, однако, персоны ходят по улице! – сказал он так громко, что на него нельзя было не взглянуть. – Знакомые лица!

Бутлер остановился и нахмурился, но тут же улыбнулся, а его спутница продолжала глядеть перед собой.

– Привет жителям героического севера, – спокойно сказал Бутлер. – Нитов на фоне столицы!

Нитову было приятно.

– Такую встречу словами не отметишь, – сказал он. – Пойдем, выпьем водочки. Дама, конечно, не против?

– Это моя сестра. Она слепая.

– Сестре – конфет и пряников.

– Пригласи знакомого к нам домой, – сказала женщина, не поворачивая головы.

Бутлер немного подумал.

– Да? А что, приглашаю! – сказал он. – Пойдем, Федя, закусим. Но только никаких разговоров о прошлом. Я теперь служу в метрострое. Доставляю материалы. Изоляционный кабель в катушках. Ты знаешь, с какой скоростью идет поезд под землей?

– Я знаю только, что на ночь лучше слушать сказочные романы. Чтобы снились голубые и розовые сны.

Они пришли в квартиру Бутлера, пропитанную запахами пыли и копоти. Он жил в самой дальней комнате. В других комнатах жили старые люди.

Сестра Бутлера поджарила на сковороде колбасы. Нарезала хлеба, заварила чаю.

– Видал? – спросил Бутлер. – Все делает в кромешной темноте. Вечная ночь! Пойду, принесу стаканы.

– Он мне не брат, а я ему не сестра, – сказала женщина, когда Бутлер вышел. – Этот человек сумасшедший. Он думает, что я ангел и должна спасти его душу. Он меня не отпускает. Он уголовник. Ни в каком метрострое не служит. Помогите мне, вступитесь за меня, отвезите на вокзал и посадите в поезд, я хочу уехать в Белгород. Я вам оттуда вышлю деньги за ваши хлопоты. Клянусь.

Нитову было все равно. Он почти не слушал женщину.

Услышав шаги, она встала со стула и пересела на кровать.

Бутлер принес стаканы, тут же налил водки и быстро выпил, не говоря ни слова.

Нитов выпил свою водку медленно, как подобает уважающему себя вору.

– Хорошо! – сказал Бутлер. – А почему молчим? Нужно говорить о радостях жизни.

Он налил еще.

Нитов стал есть колбасу.

Бутлер, довольный и улыбающийся, раскачивался на стуле.

– Ты слышал о моем приключении, Федя? – спросил он. – Это было в Ленинграде, в «Англетере». Я пришел туда с дамой сердца. Имел при себе сто тысяч. Пачки лежали в саквояже. Даму звали Карина Черноброва, и она так и выглядела: карие глаза, а брови, как угли. Губы – как яркие вишни. Все время улыбалась. Не выносила табачный дым, пила только сладкое вино, какао, а пирожные предпочитала только с кремом. Я покупал ей цветы три раза в день. Вечером она меня отравила… Представь себе, я умер. Я лежал на кровати, раскидав руки, совершенно без дыхания, а она неторопливо пересчитывала деньги и укладывала их в чемодан. Я видел это сверху, потому что парил под потолком. Очень странное явление… Потом один старичок, трамвайный кондуктор, сказал, что это моя душа вышла из тела. Я видел, Федя, как эта хладнокровная особа выворачивает мои карманы. Вынула все, забрала даже папиросы и спички. Сняла часы. Заглянула в рот – нет ли золота. Перед уходом она кому-то позвонила: «Дело сделано, мой серебряный. Жди свою кралю». И ушла.

Нитов слышал эту историю Бутлера от других людей, но ничего не говорил. Ему рассказывали, что Бутлера отвезли на кладбище.

– Как же ты ожил? – только спросил он.

Бутлер улыбался.

Он выпил еще водки и закурил. Дым сильной струей вырвался из его крепкого рта и ударился об стену.

– Старичок, трамвайный кондуктор, предположил, что я еще не прошел свой жизненный путь. Явилась горничная и увидела меня мертвого. А в соседнем номере жил докторишка. Он давил мне на грудь. Он взбивал мою грудь, как тесто. Сделал укол прямо в сердце. И я упал с потолка на кровать. Открыл глаза и сказал: «Я все видел!»

– Вот история, – равнодушно сказал Нитов.

Ему нравилось слушать лишь про королей и принцев – какие интриги они плетут в своих замках и какие подлые нападения устраивают под покровом ночи.

– Но ты не знаешь главного, Нитов, – сказал Бутлер. – Давай выпьем, и я скажу самое важное.

Они выпили и закусили колбасой.

– Человеку, если он хочет жить долго, нужен ангел, Федя. Я два раза глупо умирал, но больше этого не случится. Теперь у Коли Бутлера имеется то, что его стережет.

– Ну да?

– Среди людей живут ангелы. Это женщины, но только особенные. У них золотистые волосы и белая кожа.

Нитов взглянул на слепую. Только сейчас он обратил внимание, что она белокурая, и кожа у нее белая.

– Понятно, – сказал он. – Я таких ангелов видел связками. В ресторанах, с лихими ребятами. У Жиги Насонова были сразу два таких ангела.

– Смеешься?

– И не думал.

– Смотри, Нитов, я тебя, как апельсин надрежу и очищу.

Нитов от удивления выпучил глаза.

– Ты кому это сказал – мне?

– Тебе, кому же еще.

Нитов поднялся с места.

– А ну, идем в коридор, потолкуем, – грозно проговорил он.

– Пойдем. Но сначала выпьем.

Бутлер встал и разлил остатки водки.

Неожиданно он резко повернулся и ударил своего гостя в челюсть.

Сильный удар швырнул Нитова к стене. Он стукнулся головой и прикусил щеку.

В одно мгновение он вскочил на ноги и схватил стул, но тут же шарахнулся назад, увидев у Бутлера револьвер.

– Чего погрустнел, Федя? – спросил Бутлер.

– Убери шпалер. Я тебя, суку, руками разорву.

– Ну? А что, давай поглядим, как это выйдет.

Попятившись, Бутлер положил револьвер на шкаф.

Нитов сделал шаг вперед.

Он был зол и чувствовал, как сила из плеч и груди течет по его рукам и накапливается в кулаках.

– Живыми отсюда выйдут не все, – усмехаясь, сказал Бутлер.

Нитов опустил плечи, собираясь броситься на обидчика.

Внезапно слепая женщина вскочила с кровати.

– Отпусти этого человека, Николай! – закричала она. – Дай ему уйти! Иначе тебе не поможет даже ангел!

Бутлер изменился в лице и схватил со шкафа револьвер.

Нитов, глядя на оружие, медлил.

– Так и быть, я тебя отпускаю, – сказал Бутлер. – Не стану квасить в бочке. Иди отсюда. Даю минуту. Иначе пулей вышибу тебе все зубы.

– Мы еще встретимся, – сказал Нитов, надевая пальто.

Он вышел на улицу и стал рубить ладонью воздух.

От досады он плевался и встряхивал головой.

Он жалел, что не схватил со стола нож и не бросился с ним на Бутлера, когда тот был без нагана. Он мог бы всадить нож ему в печень. Бутлер, скорее всего, уже не поднялся бы.

Нитов шел по улице, сконфуженный мыслями о том, что однажды об этом происшествии узнает Жора-Ермак и другие известные личности. Если Жора-Ермак засмеется, то и все остальные поднимут Нитова на смех.

«Приду завтра и порежу Бутлера, – подумал Нитов. – Или пришлю кого-нибудь».

Он вдруг вспомнил, что наступает ночь.

Было морозно.

В его памяти нашелся адрес мелкого скупщика по фамилии Рогов. Он жил за Павелецким вокзалом, в переулке.

Комната барыги пыльная и закопченная, зато в тихом углу за ширмой стоит широкая купеческая кровать. На ней приятно лежать и курить. Мысли текут тоже приятные. Приличному вору в подобном месте можно оставаться недолго, три дня. Но этого времени как раз хватит, чтобы найти другое подходящее место.

– Эй, морячок, – спросил Нитов какого-то парня в военной форме, – метро еще открыто?

– Еще сорок минут будет открыто. А я не моряк, а артиллерист.

– Ты еще многого о себе не знаешь, – пошутил Нитов.

Так шутили в тюремных бараках.

4

Он подошел к низкому дому, где жил Рогов, постучал в окно.

За дверью послышались шаги.

– Хозяева, краска для полов нужна? Свежая, только с завода, – сказал Нитов.

Это был пароль.

Дверь открылась, и он увидел Рогова.

Скупщик располнел, глаза его тоже изменились – они излучали еще большую жадность. Впустив Нитова, он с удивлением стал глядеть на его пустые руки.

– Сам пришел? – проговорил он. – А почему не прислал человека? А вещи где?

– В гостинице. В номере класса «люкс».

– А ко мне зачем?

– Океан вопросов. Я могу утонуть при такой волне.

Рогов недовольно засопел.

Нитов вынул сто рублей.

Он протянул их, держа между пальцами. При этом он глядел в сторону, пребывая в «красивой задумчивости». Как всякий опытный вор, он умел показать легкомысленное отношение к жизни, к каждому моменту.

Так держали себя приличные воры перед мелкими скупщиками.

– Останусь до утра или до обеда, – сказал Нитов. – Стаканы прошу подавать мытые.

Не дожидаясь ответа, Нитов прошел в комнату и сел на стул.

Зажигая папиросу, он покачал головой.

– Какая дикая обстановка, Рогов. Где линза, телевизор? Уважающие себя люди приобретают этот предмет сейчас вперед хлебницы.

– Мне и под радио хорошо живется.

– Ну, стели постель гостю. Буду спать здесь, за ширмой. Нынче я устал, дел было много. Встречи, разговоры. На цветы даме потратил состояние.

– А чего у нее не остался?

– Любит меня сильно, а мне это в меланхолию. И потом, я еще не выбрал, какая из них мне больше нравится – брюнетка или шатенка. Ведь их две, а я, Федя Нитов, один.

Рогов ничего не ответил.

Сколько мог, он скрывал свое любопытство, но все же не выдержал.

– Я думаю, Федя, ты пришел не просто так. А по делу.

– А ты не такой чугунный, как кажешься. Разбогатеть хочешь через Федю? Это верно, можешь разбогатеть. Но об этом – завтра.

Нитов знал, что его слова понравятся хозяину дома.

Рогов бросился стелить постель. Принес Нитову войлочные домашние туфли. Поставил на стол графин с водой. Вымыл и вытер пепельницу. И терпеливо стал слушать гостя.

– Как, однако, странно, Рогов. Я почему-то совершенно не озабочен работой американского конгресса, в частности по поводу очередной поправки к конституции. Больше думаю о побережье Черного моря и чашечке кофе в бистро. Я – в летнем костюме и с роскошной брюнеткой. На рейде – океанские лайнеры. На их палубах – соль далеких морей. В трюмах – хлопок, кофе и лакированные автомобили. Жизнь – это открытка с видами, у одних она простая и тусклая, у других – как афиша Лотрека, парижского неудачника и гения.

Нитов повторил слово в слово то, что слышал от другого вора.

Это была «музыка» – лихо закрученная, артистическая речь.

Кто такой Лотрек, Нитов не знал, но ему было все равно. Речь имела прямое назначение – поддерживать в Рогове уважение к воровскому куражу и шику.

Нитов лежал на купеческой кровати и курил.

– Спокойной ночи, Федя, – послышался голос Рогова. – Ты уж про меня не забудь, когда по делам отправишься.

Нитову был отвратителен этот барыга. Если бы он мог, он разговаривал бы с ним по-другому. Как с лагерным штымпом.

Он потушил папиросу и уснул.

Утром его разбудил неприятный запах.

Это Рогов поджарил картофель на старом сале и приготовился завтракать.

– Благоухание, как в аду, – проговорил Нитов, выходя из-за ширмы.

Он едва сдерживался. Ему хотелось ударить ногой по старой, закопченной сковороде – чтобы она описала в воздухе какую-нибудь фигуру и вылетела в окно.

– Ты с ума сошел, сын джунглей, – сказал Нитов. – На завтрак ешь падаль зебры. Что за воспитание?

И снова это были чужие слова.

– Картошечка на сале, Феденька. Уважаемое блюдо. Я и на твою долю пожарил. Садись, благодетель.

– Предпочитаю кофе с ложечкой коньяку.

Рогов насупился.

Нитов подумал, что ужасный запах может стать причиной отвода барыги.

– Нет, ты меня страшно расстроил, – сказал он. – Что за козни? К тебе является человек – говорить о деле, а у тебя аромат мертвечины. Какая идиотская выходка.

Нитову очень нравилась роль аристократа. Некоторые воры годами жили в этой роли, как в благоустроенной квартире, если рядом не появлялся Жора-Ермак или подобные ему фигуры, которые и сами были аристократами.