Так сказала бабушка

Анечка встала. Поправила майку и сказала, что ей пора идти наверх.

– Иди, раз пора, – разрешил Коновалов. И тут же посмотрел на часы.

Обогнув кресло, Анечка прошла мимо, даже не взглянув в мою сторону. Напротив коридора, ведущего в кабинет дяди Толи, остановилась, прислушиваясь к тому, что ее пьяный муж кричит Романову, и направилась дальше.

«Ну вот, – подумал я. – Пройдет минута-другая – и, как поется в той песне, настанет мой черед».

– Ну а ты чего сидишь? – через минуту-другую спросил Коновалов. – Заснул?

Решив не спорить, я поднялся по лестнице. Прошел в нашу с бабушкой комнату и лег на свою кровать.

«Ну и что дальше? – спросил себя. – Часа через полтора в сопровождении толпы зевак, желающих присутствовать при моем разоблачении, сюда придет бабушка. И первый вопрос, который мне зададут, будет о том, почему она не видела меня здесь вчера. И что я отвечу? Что в это время ходил убивать Виктора? А Коновалов спросит, почему в таком случае я в спальне, а не там, в кабинете? Что мне сказать? Что в зале полно народа и я не могу незамеченным пройти сквозь них? Чушь какая-то!»

Ничего не придумав, вышел в коридор. Подошел к краю лестницы, оперся локтями на перила и стал наблюдать за тем, как проходил следственный эксперимент.

А проходил он, надо сказать, довольно скучно. Бабушка, словно ее интересовало количество жертв на шахте Донбасса, неотрывно смотрела на экран телевизора, Рыльский, по своему обыкновению, дремал, Коновалов громко зевал и изредка бросал взгляд на часы.

– Сколько времени? – спросила бабушка.

Коновалов ответил: три двадцать пять.

Бабушка молча кивнула и снова уткнулась лицом в телевизор.

На экране появилась заставка программы «Прогноз погоды». Бабушка повернулась к Коновалову и сказала, что вчера в это время из кабинета вышел Константин и попросил принести выпивку с закуской.

В зале появился Виктор Худобин. Пьяной походкой проследовал до бара, открыл его, достал бутылку «Мартеля». Обвел хмурым взглядом комнату и спросил, обращаясь к бабушке, где закуска.

– В холодильнике, – ответила та.

– Ладно, – пробормотал Виктор. – Пойдем к холодильнику.

Натыкаясь на кресла, он прошел на кухню. Минут через пять вернулся, остановился возле мирно сидящего на диване Коновалова, нагнулся и показал ему поднос с блюдцем мелко нарезанных лимонов: смотри, мол, ни прокисшей икры, ни чего другого твоего тут нет. После чего отдал честь рукой с бутылкой коньяка и, попросив разрешения отбыть в кабинет для дальнейшего продолжения следственного эксперимента, вышел в коридор.

– Паяц, – громко прошептал ему вслед Коновалов.

Это точно. А еще он – шут, клоун и, по мнению Романова, убийца.

И тут я внезапно подумал:

«А почему, собственно, по мнению Романова? Почему Виктор на самом деле не мог быть убийцей ну хотя бы для начала своей родной сестры Виолетты? У него как раз и мотив для этого подходящий имелся – наследство».

Эта мысль показалась мне настолько интересной и, чего там греха таить, приятной, что я решил обдумать ее самым тщательным образом. А обдумав, нашел подтверждение своей догадке… Где-то после Нового года, когда стало известно о том, что болезнь дяди Толи неизлечима, Виктор занял значительную сумму денег, чтобы, как сказала бабушка, покрыть убытки от бизнеса.

«А раз занял, – сделал я вывод, – значит, эту значительную сумму надо возвращать? А как ее возвращать, если бизнес приносит убытки?»

Ответ очевиден – только из денег грядущего наследства.

«Но если каждый день, – продолжал я выстраивать логическую цепочку, способную превратиться для Виктора в арестантскую цепь, – жрать черную икру ложками и пить французские коньяки ведрами, так, пожалуй, не то что половинки – целого наследства не хватит для того, чтобы расплатиться с долгами».

Доказав таким образом, что убийство Виолетты явилось результатом финансового кризиса, в котором оказался ее родной брат, я переключился на обращение дяди Толи к наследникам. Теперь, когда мне известен убийца, можно спокойно порассуждать о причинах, побудивших к написанию его. Итак… Началось все, как мне кажется, с ошибки анонима. Аноним, будучи уверен в том, что Худобин-старший не пожалеет денег на то, чтобы найти убийцу дочери, прислал письмо, в котором за долю наследства предложил назвать его имя. Но! Он не учел одного важного, на мой взгляд, обстоятельства – дядя Толя умирал. И поэтому ничего его в этом письме не волновало. Какой смысл спрашивать, как ее повесили, когда он и так знал: как. Ради чего интересоваться деталями убийства, если детали ровным счетом ничего не значат? И зачем просить назвать имя преступника, если об этом он мог догадаться сам… Не знаю, какое наказание дядя Толя придумал для Виктора, но то, что оно не предусматривало уголовной ответственности, видно из написанного им послания. В нем дядя Толя не только предупредил Виктора об анониме – свидетеле преступления, – но также поставил анонима перед простым и очевидным выбором: либо он затыкается и спокойно доживает до старости, либо как последний дурак идет в милицию и там, без фактов и доказательств, пробует довести дело до суда, что при ближайшем рассмотрении представляется занятием совершенно бесперспективным.

Возникает, правда, вопрос: почему дядя Толя не предупредил Виктора об этом раньше, когда был жив?

«Да потому, – сам собой нашелся ответ, – что дядя Толя, как любой нормальный отец, воспитывавший сына по своему образу и подобию, то есть честным, добрым, справедливым, видимо, так до конца не смог поверить в то, что его чадо способно задушить собственную сестру».

И тут мне в голову пришла еще одна мысль. А может, подумал я, дядя Толя не говорил с Виктором об убийстве Виолетты только потому, что боялся услышать от него правду? Ведь как однажды справедливо заметила моя бабушка: «Правда, что цепная собака: на кого спустят, в того и вцепится».

А то, что вцепится она дяде Толе в инфарктное сердце, можно было не сомневаться.

Вот так, в сомнениях и размышлениях о судьбах семьи Худобиных, прошел час. За это время я успел поваляться на кровати, спуститься вниз (благо Коновалов куда-то пропал), перекинуться парой фраз с бабушкой, перед тем как она, согласно условию эксперимента, поднялась в нашу комнату поправлять мою постель, и даже перехватить бутерброд на кухне.

В это время или чуть позже проснулся Рыльский. Когда с бутербродом в одной руке и стаканом молока в другой я вернулся в зал, он уже стоял возле камина, переминаясь с ноги на ногу. Увидев меня, виновато улыбнулся и сказал, что решил немного размяться.

– Что, раздражающая реклама началась? – поинтересовался я.

Максим Валерьянович бросил взгляд на экран телевизора, по которому транслировали футбол, и сказал, что ничего подобного, кажется, не говорил.

– Да ладно, – сказал я. – Это я так пошутил.

В этот момент по лестнице спустилась бабушка. Посетовав на изнуряющую жару, она спросила, почему мы находимся не там, где должны находится.

– Вы знаете, сколько сейчас времени?

– Без десяти пять, – посмотрел я на часы. – А что?

– Ничего! Давайте, живо расходитесь по местам, пока Коновалов вас не увидел. Аня уже скоро выйдет.

И действительно. Пока я объяснял бабушке, что участвовать в эксперименте, не имеющем юридической силы, так же глупо, как убеждать Худобиных в том, что банкротство предприятий – не коммерчески выгодная сделка, а статья Уголовного кодекса, в зале появилась Анечка. Одетая по-домашнему, в свободные джинсы и большую навыпуск рубашку с широко распахнутым воротом, она выглядела расстроенной и уставшей. Круги под глазами, опущенные плечи, медленная, слегка заторможенная походка – говорили о том, что последние сутки дались ей с большим трудом.

Увидев в зале Рыльского, она удивленно вскинула брови. Однако тут же опустила их и, не останавливаясь, молча проследовала в сторону коридора.

А я снова посетовал на судьбу.

«Ну почему, – думал я, – одним достается все: “Мерседесы”, загородные коттеджи, красивые женщины, от одного вида которых теряешь голову, другим – диван в хрущевке, родительская “копейка” и девочки из числа тех, кому не нашлось мест в “Мерседесах”? Почему, чтобы добиться желаемого, одним достаточно фамилии, другим – тройной меры ума и таланта не хватит для того, чтобы обеспечить себе достойное существование?»

Я спросил себя: кем был бы Виктор, носи он фамилию, допустим, Курочкин? И ответил: в лучшем случае тем, кем он является на самом деле – вульгарным убийцей и бездарным бизнесменом.

«А кем мог бы стать я, будь я Худобиным не на четверть, а хотя бы наполовину?»

Решив не травить душу, я поставил стакан с недопитым молоком на полку камина.

– Пойду-ка я, пожалуй, туда, куда меня определила судьба, – сказал бабушке.

– Это куда же?

– На свое место!

Только я подошел к лестнице, как из коридора вышла Анечка. Медленно шевеля губами, она прислонилась к стенке, заскулила и медленно спустилась на пол.

Ну и ладно. Я поднялся на первую ступеньку и остановился, задумавшись над тем, что делать дальше. В спальню идти не хотелось, а оставаться в зале – означало нарываться на очередной скандал с Коноваловым. Постоял несколько секунд и решил наведаться в кабинет.

«Пусть у меня нет денег, – утешал я себя, – пусть мою “копейку” не видно из окна лимузина, зато, в отличие от многих, я порядочен и честен! Я не какая-то там тварь дрожащая – я право имею! Покажусь в кабинете и буду говорить всем, что убил Константина… Пусть потом доказывают что хотят».

Открыв дверь кабинета, я вошел внутрь. Осмотрелся и увидел знакомую картину: на одном конце письменного стола, уронив голову на руку, рядом с которой стояли бутылка коньяка, два бокала и одно блюдце с кружочками лимонов, сладко сопел Романов, на другом – неподвижно сидел Виктор Худобин. Голова Виктора была откинута назад, на спинку кресла, а из залитой кровью груди торчала рукоятка кухонного ножа.

Несмотря на приоткрытое окно, из которого доносился противный визг газонокосилки, было жарко. Я вынул из кармана носовой платок – вытер пот с шеи. Посмотрел в застывшее лицо Худобина и вдруг, сам не знаю отчего, задался вопросом: интересно, о чем он думал за секунду до смерти? О том, что будет с ним в будущем? Или о том, что было в прошлом? А может, он думал о том, что такого-то числа, месяца и года надо было сделать то, а не это? Или это, а не то? Ведь наверняка в этот момент в голову еще не мертвого человека лезет какая-нибудь несусветная чушь, вроде мысли о том, что времени подумать о чем-то действительно важном уже не осталось.

Дверь с треском распахнулась. В кабинет, тяжело дыша, вбежал Коновалов.

– Что?! Что?! – крикнул мне.

Я кивнул в сторону письменного стола, давая ему самому оценить результаты проводимого им следственного эксперимента.

Увидев нож в груди Виктора, Коновалов протяжно застонал. Развернулся на триста шестьдесят градусов и что есть силы ударил кулаком левой руки по правой ладони.

Быстро спросил:

– Кто его, знаешь?

Я отрицательно покачал головой:

– Не я.

– И не я, – сказала вошедшая вслед за Борисом Сергеевичем бабушка.

– И не я тоже, – утирая слезы, чуть слышно прошептала стоявшая на пороге рядом с Рыльским Анечка.

– А кто?! – заорал Коновалов. – Кто, я вас спрашиваю?!

– Дед Пихто! – сказал Рыльский. И хихикнул. После чего вышел вперед, посмотрел на Виктора и, не сдержавшись, хихикнул еще раз. Правда, тут же извинился и пообещал взять себя в руки.

Занятное это было зрелище – наблюдать за тем, как Рыльский берет себя в руки. То подобно не в меру разволновавшемуся актеру он старательно хмурил брови, то кривил в легком презрении губы, то скорбно опускал глаза и приносил соболезнование вдове гробовым голосом – ничего не помогало: улыбка несмываемым пятном то и дело проступала на его лице.

Наконец он не выдержал и захохотал во все горло.

– Что это с ним? – испуганно прошептала бабушка.

Максим Валерьянович захохотал еще громче. Помахал в воздухе ладонью, мол, не обращайте на меня внимания, и сквозь смех выдавил из себя:

– Все, кролики, баста!.. Ни одного Худобина… Ни одного… Как корова языком слизнула!

И снова зашелся в хохоте.

– Очень смешно, – усмехнулся Коновалов.

Рыльский вытер слезы, градом катящиеся с глаз, и сказал, что ничего веселого в этом, конечно, нет.

– Мне просто вспомнились слова Анатолия…

– Какие?

– О том, что мир делится на хищников и жертв… Что если хочешь жить по-людски – надо становиться хищником… Он и детей своих этому учил… А невдомек-то ему, дураку, что в природе редкий хищник умирает своей смертью… Так вот и тут – я жив, а их, хищничков, корова языком слизнула… Правда, смешно?

Еще раз хихикнув, Максим Валерьянович внезапно насупился. Поправил воротник пиджака, посмотрел на Анечку с таким видом, будто хотел высмотреть на ее теле наиболее уязвимое место, и пожаловался на то, что шестнадцать лет назад Худобины заняли у него тысячу рублей – огромные по тем временам деньги – и до сих пор не вернули.

* * *

Все было как в прошлый раз. Прокурор вместе со следователем ходил по этажам и восхищался убранством дома, судмедэксперт осматривал тело убитого, эксперт-криминалист снимал отпечатки пальцев, милиционеры в форме и штатском допрашивали свидетелей, писали, переговаривались по телефону – словом, вели себя так, как их предшественники вели себя четыре месяца назад, когда задушили Виолетту, вчера, когда зарезали Константина, и будут вести себя завтра, если, конечно, к этому времени убийца не поленится и убьет кого-нибудь еще.

«Но даже если никто никого не убьет, они, наверное, все равно приедут – по привычке».

Не знаю, кому как, а мне это порядком надоело. Из раза в раз отвечая на одни и те же вопросы очередного пинкертона, я внезапно поймал себя на мысли о том, что убийства, регулярно происходящие в доме дяди Толи, и не менее регулярное появление в нем людей, призванных найти убийцу, стали неотъемлемой частью моего бытия, как дождь в июне, как неснашиваемое бабушкино пальто, как мысль, которой я проникаюсь каждый раз, когда посещаю Мыскино: «Курочкины – дикие предки Худобиных».

А еще меня огорчило поведение Анечки. Выходя после допроса из кабинета дяди Толи, мы нечаянно столкнулись в коридоре. Ударившись мне в плечо, она вздрогнула, как от пощечины, инстинктивно отгородилась от меня забором скрещенных рук и закричала, чтобы я не прикасался к ней.