Так сказала бабушка

– Не человек – глыба! – сказал я в ответ на предложение помянуть Константина. – Стопроцентный Худобин! Без изъяна!

– Да, это правда, – приняв мои слова за похвалу, согласилась бабушка. – Он был очень похож на своего отца.

Виктор покосился на меня, пытаясь понять: прикалываюсь ли я или говорю серьезно. Не найдя к чему придраться, кивнул:

– Согласен… Вот только не повезло ему в жизни. Родителей молодыми похоронил, сам рано умер. Даже жениться, блин, не успел.

– Никого у него не было, – вздохнула бабушка.

Виктор тут же поправил ее:

– Никого, кроме нас!

В эту минуту в зал вошел Михаил. Стараясь говорить как можно медленнее и внятнее, потому что говорить как обычно уже не мог – язык заплетался, спросил: согрелись ли мы и не надо ли добавить тепла.

Бабушка поблагодарила его. Сказала: не надо.

– Ну, тогда к вам гость! – Михаил махнул рукой себе за спину и вышел.

Вместо него появился парень примерно моего возраста. Высокий, худой, я бы даже сказал, тощий, с заплетенной на затылке косичкой, золотой серьгой в ухе и шелковой косынкой, повязанной замысловатым узлом на шее, он выглядел так, как, по его мнению, должна выглядеть творческая личность. Надо признать, ему это удалось. Причем настолько, что ни у кого из нас, глядя на это чучело, ручаюсь, даже мысль не мелькнула о том, что оно могло оказаться банальным инспектором какого-нибудь газэлектронадзора.

Парень представился дизайнером фирмы «Интерьер-сервис». Выдержал паузу, во время которой, видимо, ждал приглашения войти, а мы ждали, чего он скажет дальше, и высказал желание увидеть господина Худобина.

– А ты кто такой? – Коновалов сделал вид, что не расслышал этих слов. – А ну-ка, предъяви документы!

Парень предъявил. Документы, судя по недовольному лицу капитана милиции, оказались в порядке.

– Так зачем, ты говоришь, приехал в Мыскино?

– У меня заказ.

– Какой заказ?

– На изготовление проекта реконструкции дома.

– Какого дома?

– Этого.

– Этого? – удивился Коновалов.

– Ну да! Поселок Мыскино, улица Сосновая, дом четыре… Может, я не туда попал? – забеспокоился дизайнер.

– Туда, туда! – Виктор встал с кресла. – Вы не ошиблись. Худобин – это я.

Не успел парень назвать свое имя, как Виктор, небрежно извинившись, попросил приехать его в следующий раз.

– Я понимаю, вы проделали немалый путь, – добавил он сухим тоном, – но дело в том, что у нас тут случилось несчастье… Поэтому, я надеюсь, вы не станете возражать против того, чтобы перенести нашу встречу на потом?

Парень стал. Он сказал, что у него есть задание, начальство, которое дало ему это задание, потом еще что-то… Не дослушав, Виктор демонстративно повернулся к нему спиной и, обращаясь к Анечке, попросил напомнить, где у них записаны телефоны других дизайнерских фирм.

Парень, не будь дураком, тут же извинился за то, что его неправильно поняли.

Пообещав приехать в другое, удобное для всех время, он торопливо поблагодарил присутствующих за доставленное удовольствие от общения, попрощался и быстро вышел.

– Странный тип! – бросил в сторону закрывшейся двери Коновалов. – Серьга, косичка, косынка, «Интерьер-сервис»… Терпеть не могу!

Романов возразил, сказав, что фирма «Интерьер-сервис» одна из наиболее крупных и уважаемых фирм в городе, а ее сотрудники, насколько ему известно, профессионалы высокого уровня. Потом вдруг вспомнил о том, что давно хотел сделать ремонт в своей квартире, да не знал как, и выбежал вслед за дизайнером.

– Ты хочешь перестроить дом? – обращаясь к Виктору, спросила бабушка.

– С чего ты взяла?

– Ну как же? Проект! Реконструкция!

– Да нет! – Виктор махнул рукой. – Это просто слова такие. На самом деле ничего серьезного.

Бабушка не поверила. Сказав, что дядя Толя вложил в этот дом не только миллионы денег, но и частичку своей души, она в категоричной форме потребовала сохранить в нем следы его пребывания.

– Вот умру – тогда и делай что хочешь. А пока…

А пока она жива, Виктору, значит, нельзя делать ремонт в доме, где в трещинах потолка хранилась память о ее родном брате, мои родители не имели права трогать в переполненном шкафу принадлежавшие покойному дедушке вещи, а я, соответственно, не мог пить, курить, водить подружек…

Кстати, пока не умерла бабушка, ночевать вне дома мне тоже категорически запрещалось.

Романов вернулся через пять минут. Сел за стол, помахал ладонью возле лица и выдохнул:

– Жарко тут у вас!

У нас и вправду было жарковато. Радиаторы отопления, скрытые за тонкой шторой, раскалились до такой степени, что я чуть не ожег пальцы, нечаянно прикоснувшись к ним.

Увидев это, Виктор довольно улыбнулся.

– Это я велел Михаилу натопить! – похвастался он.

Нашел, идиот, чем гордиться. Хотел ему сказать, что в тридцать два года не уметь пользоваться газовым котлом теперь уже своего дома – первый признак умственной деградации, да передумал – не хотел накалять обстановку.

Вместо этого предложил открыть окно.

Разгоряченный после выпитого коньяка Романов поддержал меня. А Анечка – нет. Покосившись на кресло, в котором еще вчера сидел Рыльский, она высказала опасение, что в окно может кто-нибудь влезть.

– Кто? – рассмеялся Виктор. – Дядя Максим? Брось! Он уже давно грызет глотки где-нибудь километрах в ста отсюда!

– А вдруг он вернется?

– Не вернется! А если вернется – ему же хуже будет. Ты меня знаешь! Я колья тесал не для того, чтобы Михаил к ним саженцы подвязывал. Правда, – тут Виктор бросил на Романова уничижительный взгляд, – они недостаточно остры для серьезных дел, но ведь и грудь русского упыря тоже, небось, не железная! Я правильно говорю?

Я сказал: правильно. И добавил:

– За исключением того, что упырь Рыльский, по мнению Василия Сергеевича, Константина зубом не трогал.

Не знаю, возможно, с моей стороны было не совсем этично передавать слова, сказанные в приватной беседе, к тому же не совсем трезвым человеком, но уж очень в этот момент мне хотелось осадить Виктора. Смотреть на то, как он с важным видом несет откровенную чушь, было выше моих сил.

Бабушка всплеснула руками.

– Что я слышу?! Вы действительно так сказали? – обратилась она к Романову.

Пьяно улыбнувшись, Романов ответил: да.

– Объясните! – потребовал Коновалов.

– А чего тут объяснять? Вы, как я понял, считаете Рыльского упырем единственно на основании показаний Анны, которая видела, как он то ли пил кровь Константина, то ли, как только что выразился Виктор Анатольевич, грыз ему глотку. А между тем хочу напомнить, что, по заключению эксперта, Константина убили обычным кухонным ножом, который убийца держал в правой руке.

– Да, это так, – после секундного замешательства согласился Коновалов. – Но ведь Рыльский мог сначала убить Худобина ножом, а уж потом…

– Уверяю вас, – приложил ладонь к груди Романов, – он его не только не грыз, он его даже не убивал!

– Почему вы так решили?

– Потому же, почему Виктор Анатольевич не мог убить своего брата, а именно из-за отсутствия отпечатков пальцев на бокалах из-под коньяка… Давайте рассуждать логично. Если убийца стер свои отпечатки с бокалов, значит, он брал их в руки. Так?

– Допустим.

– Что, в свою очередь, указывает на то, что убийца, перед тем как заколоть Константина, пил из них…

– Ну и что? – перебил Коновалов. – Что это доказывает?

– То, что Максим Валерьянович в принципе не мог оказаться в данной ситуации. А не мог он оказаться в ней потому, что, в отличие от меня, грешного, не пьет. То есть совершенно! Он, уверяю вас, серьезно болен. И я, кажется, даже догадываюсь чем.

– Чем? – спросила бабушка.

– Вы когда-нибудь слышали про болезнь под названием порфирия?

– Постойте, постойте! – замахал руками Коновалов. – Если я вас правильно понял, то, по-вашему, Рыльский не мог убить Константина по причине того, что является трезвенником, тогда как убийца, насколько нам известно, перед тем как совершить преступление, пил с убитым?

– Верно.

– Хорошо! – согласился Коновалов. – В смысле, хорошо, если Рыльский действительно закоренелый трезвенник! А если нет? Если он все-таки выпивает? Пусть даже чуть-чуть, в исключительных случаях: на поминках, свадьбах, днях рождения начальства? Что тогда?

Бабушка сказала, что на ее памяти за последние пять-шесть лет таких случаев не было. А я, в свою очередь, напомнил присутствующим о том, как вчера за обедом Максим Валерьянович в категоричной форме отказался от коньяка, предложенного Константином.

– Это что же тогда получается? – спросила Анечка. – Если дядя Максим не убийца, то убийц среди нас, выходит, нет?

Я мысленно поаплодировал ей. Хороший вопрос. А если принять во внимание тот факт, что все мы не далее как вчера дружно признались в убийстве Константина, просто-таки замечательный!

Не успела Анечка закрыть свой прелестный ротик и в ожидании ответа посмотреть на мужа, как Коновалов вскочил на ноги. Делая огромное количество ненужных движений, оббежал стол и, размеренно махая указательным пальцем перед лицом Виктора, проорал, что он не верит ни нам, ни нашим словам, ни нашим алиби.

– Сегодня ровно в пятнадцать ноль-ноль вы все! до единого! по моей команде! займете те места! которые занимали вчера! и станете делать то! что делали ровно сутки назад! Ясно вам?!

Анечка испугалась. Сидя на стуле, она непроизвольно выпрямила спину и сказала: ясно.

– А вам? – Коновалов обратился к Виктору.

– Тоже.

– И вот еще что! – Сжав пальцы в кулак, Коновалов затряс им в воздухе. – Если кто-то вдруг во время эксперимента окажется там, где, по словам свидетелей, оказаться не мог, или чьи-то действия не состыкуются со временем, когда эти действия должны были произойти, – не взыщите! Нагружу по полной программе, кто бы он ни был!

Тут Коновалов внезапно умолк. Удивленно захлопал ресницами и, ничего не говоря, быстрым шагом вышел в коридор.

– Что с ним? – спросила бабушка.

Романов, а потом и Виктор, посмотрев вслед удаляющемуся милиционеру, удивленно пожали плечами.

Всё прояснилось через пятнадцать минут. С зеленым от злости лицом Коновалов вернулся в зал. Сел за стол, взял блюдце с черной икрой, понюхал и сказал, что протухшими продуктами у них в КПЗ не кормят даже ушедших в несознанку преступников.

– Так вот в чем дело! – догадалась Анечка. – А ведь я вас, Борис Сергеевич, предупреждала: не ешьте много икры! Витя съел вчера натощак две ложечки, и вот вам…

Коновалов досадливо махнул рукой: дескать, какой смысл говорить о том, что уже сделано. Вытер пот со лба и попросил открыть окно – жарко.

Я открыл. Не прошло и минуты, как комната наполнилась запахами дождя, скошенной травы, дыма топящейся на соседней улице бани и какими-то тонкими, еле уловимыми ароматами, придающими запахам дождя, дыма и травы особый, ни с чем не сравнимый вкус.

Проветрив комнату, я неплотно прикрыл створку. Развернулся и как бы между прочим заметил, что проводить следственный эксперимент в условиях, когда один из его непосредственных участников событий отсутствует, по меньшей мере бессмысленно.

– А чего это ты вдруг так разволновался? – прищурив глаз, спросил Виктор. – Что, сердечко ёкнуло?

Приложив руку к груди, я ответил, что с сердечком, как и с желудочком, у меня полный порядок. А волнуюсь я не за себя, а за него – моего хоть и двоюродного, но все ж таки дядю. Вдруг окажется, что туалет, в котором он пропоносил убийство Константина, все это время был кем-то занят…

– Что тогда подумает милиция? А?

Не давая разгореться новой ссоре, бабушка решила прибегнуть к испытанному средству – обратилась с интересующим всех вопросом к Романову.

Повернувшись к нему, она громко спросила, что это за болезнь, которой страдает Рыльский.

– Порфирия-то? – Романов задумчиво посмотрел на бутылку «Мартеля». – Да так… Есть такая зараза, говорят, генетическая.

Отодвинув пустую чашку, он широким движением пьяного человека, решившего продемонстрировать, что по-прежнему находится в отличной форме, закинул ногу на ногу и сказал, что название болезни, если ему не изменяет память, произошло от фермента порфирин, чей избыток в крови, собственно, и приводит к этому заболеванию.

– Для этой заразы характерны следующие симптомы, – принялся загибать он пальцы. – Во-первых: быстрое старение организма, деформация кожи под воздействием солнечных лучей, так называемый синдром «лимонной корки», и ухудшение зрения. Во-вторых: поражение центральной нервной системы, возникновение галлюцинаций, бреда. И в-третьих…

А вот что оказалось в-третьих, мы так и не узнали. Загнув после мизинца с безымянным пальцем средний, Романов икнул и сказал, что все остальное, в общем-то, не суть важно. За исключением того, что у больных порфирией белки глаз становятся розовыми, кожа – белой, ногти – кривыми, характер – паршивым.

«Всё как у Худобиных!» – сразу подумалось мне.

Решив на всякий случай проверить, не болеет ли Виктор порфирией, я устроил ему визуальный медосмотр. Внимательно осмотрел с головы до ног, прикинул на глаз состояние кожи, цвет белка, кривизну ногтей и с большим сожалением вынужден был признать, что, кроме паршивого характера и поражения нервной системы, других симптомов, указывающих на то, что он генетически больной и ему пора лечиться, нет.

Виктор поймал мой взгляд. Спросил: чего это я на него пялюсь.

– Да вот гляжу на тебя и думаю, чем ты, дяденька, займешься во время следственного эксперимента? Понос у тебя прошел, причем как-то подозрительно быстро, да и коньяк в кабинете пить не с кем?

Не успел Виктор, что по-латыни означает «победитель», встать из-за стола, дабы продемонстрировать мне на деле (или на теле, уж не знаю, как правильно), чем он, победитель двоюродных племянников, собирается заняться в самое ближайшее время, как бабушка, отвлекая его внимание, высказалась по поводу задуманного Коноваловым эксперимента. По ее мнению, которое она выразила в весьма резкой форме, ставить опыты на людях, каждый из которых пользуется заслуженным уважением в обществе, затея изначально порочная. А ставить их без Рыльского – глупая и порочная вдвойне.

– Нас это унижает! – положив руку на плечо Виктора, воскликнула она. – А вам, Борис Сергеевич, это, уверяю, ничего не даст!

– И что вы предлагаете? – усмехнулся Коновалов. – Пойти в лес, хором позвать Рыльского?

– Ничего я не предлагаю! – ответила бабушка. – Вы – милиция, вы и должны предлагать!

Последнее замечание, не знаю почему, всерьез задело Коновалова. Он что есть силы хлопнул ладонью по столу и заявил, что, кроме соседа, у которого год назад занял сотню и до сих пор не отдал, никому ничего не должен.

– А эксперимент, несмотря ни на что, будет проведен! Ясно вам? С Рыльским или нет – мне по барабану! И прошу всех на этом успокоиться! Всё! Диспут окончен!

Однако не тут-то было. Ни на этом, ни на чем другом бабушка успокаиваться не пожелала. С упрямством уверенного в своей правоте человека она принялась методично объяснять Коновалову и всем нам, что без Рыльского, без его перемещений по дому результат эксперимента непременно исказится, а последствия окажутся не только непредсказуемыми, но и, что самое страшное, ошибочными.

– И что прикажете делать? – снова спросил Коновалов. – Поднять на ноги егерей, чтобы те еще раз прочесали лес, а вас, извинившись за причиненное беспокойство, развезти по домам?

– Я не знаю, – ответила бабушка.

– А кто знает? Пушкин?

– Может, Пушкин! Может, Маяковский! Может, Романов скажет, он тоже, говорят, поэт. Мне все равно, – уперлась бабушка. – Но эксперимент, говорю я вам, без Максима проводить нельзя!

Услышав свою фамилию, Романов оторвал взгляд от бутылки «Мартеля». С видом мученика, вынужденного сидеть в компании людей, рассказывающих историю, конец которой ему давно известен, извинился за то, что вмешивается в чужой разговор. Подождал, когда бабушка успокоится, и сказал, что, если надо, может указать место, где прячется Максим Валерьянович.

– Да неужели? – Коновалов ехидно улыбнулся. – Ну и где же, позвольте узнать? В логове волка-оборотня, я так полагаю?

– Нет. В доме.

– В каком доме?

– В этом.

Как кожа, облитая кипятком, сползает с тела, обнажая красное мясо, так улыбка медленно сползла с лица Коновалова. Уголки смеющихся губ, от которых в разные стороны разбегались мелкие морщинки, были еще приподняты вверх, а глаза уже выражали озабоченность и тревогу.

Он осторожно, двумя пальцами, потрогал побагровевшие щеки, словно боялся нечаянным движением причинить им боль, и, стараясь говорить как можно спокойнее, спросил Романова, откуда ему это известно.

– Ну как же? – Романов, как мне показалось, искренне удивился вопросу. – Да вы сами подумайте. Во-первых: Максим Валерьянович не надел ботинки, что, согласитесь, довольно странно для человека, который на ночь глядя решил побегать под дождем. А во-вторых, как сказал Виктор Анатольевич, бежать-то ему, собственно говоря, некуда: с одной стороны Мыскино, если я все правильно понял, – лес, с другой – река.

Не знаю, что больше напугало моих родственников – сознание того, что Рыльский всю прошедшую ночь провел с ними под одной крышей, или то, что он продолжал находиться под ней до сих пор, но слова Романова, который, как показала практика, не ошибался в своих предположениях, вызвали легкий переполох в их рядах. Бабушка пересела на другой конец стола – подальше от двери, Анечка придвинулась к Виктору, а сам Виктор, едва услышав о том, где находится Рыльский, призвал собравшихся взяться как один за осиновые колья. Подождал, когда Коновалов – единственный откликнувшийся на его призыв – достанет из-под пиджака пистолет, и с решительным видом направился к выходу.

– Ищите в чуланах, где темно! – не вставая с места, крикнул вдогонку Романов. – Я думаю, он там!

И он действительно оказался там. Не прошло десяти минут с момента начала поисков, как Рыльский был обнаружен, схвачен и выставлен на всеобщее обозрение.

Увидев его, я обомлел. Обычно насупленный и слегка надменный, Максим Валерьянович выглядел как ребенок, пойманный на воровстве. Его прищуренный подслеповатый взгляд, не зная, за что зацепиться, бестолково рыскал по полу, губы дрожали, руки, выражая общую неуверенность, то лезли в карманы пиджака и гремели мелочью, то складывались на животе и цеплялись друг за друга пальцами.

– Вы не имеете права! – первое, что произнес он, увидев нас.

– Еще как имеем! – замахнулся осиновым колом Виктор. – Кровосос несчастный!

– Я не кровосос!

– А кто вы? – спросил Коновалов. – Убийца? Ведь это вы убили Константина Худобина? Правильно? Разругались с ним, а потом в состоянии аффекта прикончили ножом… Признавайтесь, суд учтет.

– Неправда! Я его даже пальцем не трогал!

– Зубом, – поправил Виктор.

Взгляд Максима Валерьяновича перестал рыскать по полу.

– У нас теперь принято говорить: «Зубом не трогал», – пояснил Коновалов. – Так где вы, говорите, его не трогали? В кабинете?

– А уж в кабинете тем более!

– Это ложь! – подскочила к Рыльскому Анечка. – Я все видела!

– Что ты видела? – перебил ее Максим Валерьянович. – Что?

– Видела, как вы… как вы… – Она захлебнулась слезами. – Как вы наклонились над Константином и что-то там делали!

Грустно улыбнувшись, Рыльский покачал головой. Протянул ладонь, желая погладить Анечку по голове, но, видимо, испугался того, что его жест будет неправильно истолкован, и отдернул руку. Поправил воротник пиджака и сказал, что когда вошел в кабинет, Константин был уже мертв. Причем смерть, добавил он, по всей видимости, произошла незадолго до его прихода.

– Почему вы так решили? – спросил Коновалов.

– Кровь еще продолжала течь. – Максим Валерьянович глубоко задумался. Еще раз покачал головой и медленно произнес: – Вы бы только видели… Густая, как клюквенный сироп, она сочилась на рубашку… Сочилась и сочилась… потом вдруг перестала, да так неожиданно, что я даже не заметил, в какой момент это произошло. И вот что интересно! Как только она перестала сочиться, ее цвет стал меняться. Догадались почему? Она высыхала! Завораживающее, скажу вам, зрелище… А потом я почувствовал запах! Сначала он казался противным, даже отвратительным, но… Чем ниже я склонялся к ране и глубже вдыхал его, тем он становился менее неприятным. Он был, как бы вам точнее описать, немного терпким, чуть-чуть сладковатым, приторным, от него так кружилась голова и колотилось сердце, что…

– Хватит! – Анечка затопала ногами. – Я прошу вас: хватит! Хватит! Я больше не могу этого слышать! – Она закрыла уши ладонями и повалилась на спинку кресла.

Рыльский опомнился. Опустил руку, которую поднял, когда с восторгом говорил о вкусе крови Константина, жалко улыбнулся и глазами ребенка, пойманного на воровстве, растерянно посмотрел по сторонам.

– Зачем вы вошли в кабинет? – спросил Коновалов. – С какой целью?

Максим Валерьянович оббежал глазами комнату и, остановив взгляд на одном из кресел, в котором сидел вчера, неуверенно пожал плечами.

– Я не знаю… Я смотрел телевизор. А потом началась реклама. Знаете, такая громкая, раздражающая. Я встал и решил размять ноги.

– Кто еще в это время находился в зале?

– Кажется, Екатерина Николаевна.

– И все? Больше никого?

– Нет. Она одна.

– И что было потом, после того как вы нанюхались крови?

Посмотрев на Анечку, Рыльский сказал, что потом ничего такого, что могло бы заинтересовать милицию, не было. Просто в кабинет вошла одна глупая девочка, и эта девочка, судя по тому, какими глазами смотрела на него, вообразила себе невесть какие страсти.

– Я попросил ее никому ничего не рассказывать. Сами знаете: скажешь людям одно, а они обязательно все переиначат.

– Вы пили с Константином коньяк?

Максим Валерьянович не задумываясь ответил: нет.

– А его кровь? – спросил Романов. – Только честно!

– Честно?

Все думали, что Максим Валерьянович начнет отпираться. А он глубоко вздохнул, потом поморщился, так, словно у него внезапно разболелась голова, и признался, что не знает, – может, и попробовал капельку.

– Ну зачем вы мучаете меня? – Он с укором посмотрел на Романова. – Я не помню, все так перемешалось… Поймите, я больной человек, мне нехорошо. Видите, какое сегодня солнечное утро?

Прищурившись, Максим Валерьянович бросил жалобный взгляд в сторону окна. Прикрыл ладонью глаза и отвернулся.

Не знаю, может, мнение Романова, выступившего в защиту Рыльского, оказало влияние на решение Коновалова, может, была какая-то другая, более веская причина, но допрос Максима Валерьяновича на этом, по существу, закончился. Коновалов мягко пожурил его за то, что тот оказал сопротивление находящемуся при исполнении служебных обязанностей сотруднику милиции, но тут же успокоил, пообещав, при условии сохранения взаимного уважения, забыть об этом досадном инциденте.

– Ну что, договорились? – спросил он, пристально всматриваясь Рыльскому в глаза. – Я имею в виду: уважать друг друга.

Уж что-что, а уважать себя Рыльский не возражал. Хотя, думаю, прекрасно обошелся бы и без этого.

Равнодушно пожав плечами, он сказал: да, договорились.

А вот я бы на его месте сказал: нет. Потому что после слова «да» никто и никогда не узнает о том, как один храбрый Тузик пытался разорвать грелку в неравном бою. А теперь…

– А теперь, – прошептал я на ухо бабушке, – придется молчать. Не каждый день Тузики предлагают мир грелкам.

Бабушка подумала и сказала:

– Не каждый.

* * *

На НТВ начались трехчасовые новости. Вместе с бабушкой, Максимом Валерьяновичем, Анечкой и капитаном милиции Борисом Сергеевичем Коноваловым я сидел перед телевизором, смотрел, как на экране одна беда сменяет другую, как за сюжетом об авиационной катастрофе следует сюжет о катастрофе железнодорожной, и думал о начавшемся следственном эксперименте. И пришел к выводу: ничего хорошего этот эксперимент мне не сулит. Что делать дальше, я по-прежнему не знал, где провести ближайшие два часа – не придумал, и как разойтись с бабушкой в спальне – не решил.

Услышав пьяный хохот, доносящийся из кабинета дяди Толи, я оторвался от телевизора, по которому показывали пожар в Москве, и попросил объяснить: как можно проводить следственный эксперимент, когда треть испытуемых – Виктор Худобин и Романов – не в состоянии участвовать в нем.

Коновалов тут же поправил меня: не треть испытуемых, а всего лишь один из них.

– Романов как спал вчера на столе в кабинете, так, судя по всему, будет спать и сегодня, что для чистоты эксперимента даже хорошо, – пояснил он свою мысль. – А что касается Худобина, то и тут особой проблемы нет: все его действия известны вплоть до минуты. С пятнадцати ноль-ноль до шестнадцати сорока он находился в зале, а с шестнадцати сорока до того момента, когда закричала Анна, – в туалете.