Так сказала бабушка

Романов молчал.

– Законы цитируешь, права качаешь. Может, ты еще и адвоката себе потребуешь?

– Зачем адвоката? – почувствовав неладное, еле слышно произнес поверенный. – Не надо мне никакого адвоката.

– Молчать! – Коновалов что есть силы ударил кулаком по подоконнику.

Все, кто находился в кабинете, вздрогнули.

– Говорить будешь, когда прикажу!

Плотно сжав губы и сузив зрачки, Коновалов зло посмотрел на поверенного, не последуют ли возражения, и, как змея перед броском, громко зашипел:

– Ты что, и вправду думаешь, будто самый умный? А ты знаешь, что не далее как сегодня утром один такой вот, вроде тебя, битый час ползал у меня в ногах, умолял считать себя придурком. Прощения просил за то, что нечаянно таблицу умножения вспомнил… Чего молчишь? Думаешь: шучу?

Не знаю, как остальные, а я капитану поверил сразу. И Романов поверил сразу. Поэтому, как только представилась возможность выполнить требование капитана, он выскочил из кабинета и через секунду принес портфель. Протянул Коновалову конверты с завещаниями и предложил ознакомиться с ними лично. Коновалов взял их, подержал на весу с таким видом, будто решал, что делать дальше: то ли швырнуть в ненавистную рожу того, кто считает себя самым умным, то ли смилостивиться и прочесть. Решив смилостивиться, он подошел к окну, отвернулся и вскрыл первое завещание.

В эту минуту в кабинет вошли два санитара. Спросив разрешения забрать труп, погрузили его на носилки и вынесли.

Семеныч захлопнул кейс. Зевнул и коротко, в двух словах, доложил капитану об окончании работы.

Не отрывая от листков взгляда, Коновалов махнул рукой, чтобы не мешали.

Дочитав до конца, поднял голову и спросил Романова, когда состоится оглашение завещания.

– Если аноним не объявит себя, через три дня, в понедельник, – ответил тот.

Коновалов отошел от окна и, немного подумав, сказал, что останется в Мыскино.

– А вы, – обращаясь к Семенычу, добавил он, – через три дня, в понедельник, пришлите за мной машину.

– Как знаешь.

Семеныч, а за ним и судмедэксперт пожали капитану ладонь и, пожелав удачи, вышли из кабинета.

* * *

С отъездом следственно-оперативной группы в доме стало тихо. Так, словно находящиеся в нем люди только сейчас осознали, какое несчастье случилось в их семье. Ходили на цыпочках, разговаривали между собой короткими фразами, ругались полушепотом. И если кто-то случайно заглядывал собеседнику в лицо, то видел, к своему стыду и стыду тех, с кем собеседовал, не жалость к внезапно умершему родственнику, а растерянность вперемешку со страхом. Даже Анечка, необыкновенно трогательная в своей скорби, плакала, на мой взгляд, исключительно по причине того, что ей, еще не хоронившей родных и близких, впервые в жизни пришлось столкнуться со смертью. И не брата мужа жалела она – себя.

«Все мы Худобины, – вздохнул я. – И Анечка, к сожалению, уже тоже».

Капитан Борис Сергеевич Коновалов – оперуполномоченный уголовного розыска – в сопровождении Романова вышел из коридора. Прошел на середину зала и, подняв указательный палец, попросил минутку внимания.

– В общем, так, – сказал он. – Как вы знаете, Константин Петрович Худобин, ваш родственник, погиб от рук убийцы. Кто этот убийца, нам пока неизвестно…

– Как это неизвестно? – перебил его вальяжно развалившийся в кресле Виктор. – А Романов?

– Так, кто это сказал? – Плотно сжав губы и сузив зрачки, Коновалов резко повернулся в его сторону. – Как фамилия?

– Худобин.

– Имя?

– Виктор Анатольевич.

– Где вы были в период с трех до пяти часов дня?

– Я…

– Отвечать быстро! Я спросил: где?

Виктор пожал плечами.

– Здесь был, – произнес он неуверенным голосом. – Сначала до трех часов мы обедали, потом смотрели телевизор. А в кабинет я вообще не входил.

– Кто подтвердит?

«Умеет все-таки наша милиция работать с населением, – с удовольствием подумал я. – Смотреть приятно: не прошло пяти секунд с начала разговора, а Виктор, судя по жалкому виду, уже ни в чем не уверен, и особенно в том, что никого не убивал».

– Я еще раз спрашиваю: кто подтвердит? – повысил голос Коновалов.

– Я подтвержу! – подняла ладошку бабушка. – Мы все сидели здесь, в этом зале. Я, Виктор и еще Максим… И Аня с Игорем тоже были с нами.

– Да, – согласно кивнул Максим Валерьянович. – Это так.

Подобно добросовестному дружиннику, разглядывающему стенд «Их разыскивает милиция», Коновалов внимательно посмотрел на Рыльского. Встретившись с ним взглядом, поежился.

– Если не ошибаюсь, – сбавив тон, обратился он к бабушке, – единственный вход в кабинет, где произошло убийство, ведет из этого зала, где вы, по вашим словам, находились с трех до пяти часов дня.

– Да. Одно замечание. Мы находились здесь не с трех до пяти, как вы только что выразились, а с одиннадцати до нынешней минуты.

– То есть вы утверждаете, что никто в интересуемое нас время в кабинет не входил?

Бабушка отрицательно покачала головой: кроме Анечки, первой обнаружившей тело Константина, никто.

– Это так? – Коновалов обратился с вопросом к Рыльскому.

– Да, – ответил тот. – Я все помню. Сначала мы смотрели трехчасовые новости по НТВ, потом передачу про Кремль… И никого не было!

– Вы что скажете? – Вопрос к Виктору.

Почувствовав, что все идет к тому, что поверенного опять признают виновным, Виктор осмелел. Намекнув на то, что убийцей Константина мог быть только тот, кто все время находился рядом с ним, он, стараясь выражаться как можно деликатнее, дабы опять не обидеть капитана, заметил, что самые запутанные загадки, как правило, имеют самый простой ответ.

– Никого, кроме господина Романова, – добавил он, – в период с трех до пяти часов, в кабинете не было… Да!

Коновалов не обиделся. Достав из внутреннего кармана пиджака кармана блокнот с ручкой, он что-то чиркнул в него. Сказал, что в число подозреваемых входит не только Романов, но и те, кто в момент убийства находился в доме.

– Послушайте! – воскликнула бабушка. – А может, убийца проник через окно? Вы не думали об этом?

– Исключено. Окно закрыто изнутри.

– Ну, тогда не знаю! Прямо чудеса какие-то!

Коновалов согласно кивнул. Перевел взгляд на Виктора и заявил, что сделает все возможное, чтобы кудесник, на глазах родни совершивший это чудо, получил не менее десяти лет.

– Итак, – добавил он после небольшой паузы, – я хочу знать, где и в каком месте каждый из вас находился в период с пятнадцати до семнадцати часов дня.

Бабушка первой сказала, что все время сидела перед телевизором. Максим Валерьянович подтвердил это и добавил, что он, как и Екатерина Николаевна, с трех до пяти смотрел НТВ.

Виктор повторил сказанное Рыльским.

Коновалов записал все это в блокнот и обратился ко мне:

– Твоя очередь!

Моя так моя. Я сказал, что в пятнадцать часов пятнадцать минут поднялся на второй этаж и вниз спустился только после того, как запричитала Худобина. Если точнее, то в шестнадцать пятьдесят пять.

– Вы! – Коновалов обратился к Анечке.

– Я? – Анечка, как мне показалось, испугалась. – Я, как только начались новости, пошла отдыхать к себе в комнату.

– Долго отдыхали?

– Нет. Около пяти я спустилась вниз и зашла в кабинет.

– И увидели труп?

– Да.

– Зачем вы зашли в кабинет? Что вы там искали?

Не зная, что сказать, Анечка вопросительно посмотрела на Виктора и густо покраснела. В отличие от остальных Худобиных, лгать она, похоже, еще не научилась.

«Это плохо, – подумал я. – Могут застукать».

– Я… я искала мужа.

Не знаю, для кого как, а для меня ответ Анечки прозвучал как гром среди ясного неба. В том, что Виктор способен убить, и не только Константина, я никогда не сомневался. Дай ему волю, за пару лет население города он бы сократил как минимум на четверть. Но вот то, что он солгал по мелочи и попался, меня, признаться, немало удивило.

– То есть вы хотите сказать, что его в зале не было? – вместе со мной удивился Коновалов.

Еще раз виновато посмотрев на мужа, Анечка отрицательно покачала головой.

– Послушайте! – Виктор встал с кресла. – Я действительно буквально на несколько минут отлучился. В туалет. Надеюсь, все сидящие здесь подтвердят, что меня весь день мучила диарея?

Все сидящие, в лице одной бабушки, охотно подтвердили это.

– Ну вот! – развел руками Виктор. – Всего-то пару раз вышел, а разговоров…

– Однако вы сказали, что не выходили из зала вообще, – заметил капитан.

– Я сказал, что вообще не заходил в кабинет! А это, согласитесь, не одно и то же!

– Хорошо! В какое время вы были в туалете?

– Не помню. Где-то около пяти.

– Как долго?

– Ну, не знаю… Минут десять, может, пятнадцать.

– В кабинет заглядывали?

– Я же говорил: нет!

– Жаль! – Коновалов внес в блокнот очередную запись. – Ну хорошо! – произнес он бодрым голосом. – Давайте посмотрим, что у нас получается… Константин Худобин с Василием Романовым сразу после обеда, около трех часов, прошли в кабинет, попасть в который можно только из зала, где Екатерина Николаевна, Рыльский, Виктор Худобин, Анна Худобина и Игорь Курочкин смотрели телевизор. В три пятнадцать Курочкин пошел отдыхать… А когда пошли отдыхать вы? – обратился он с вопросом к Анечке.

Анечка ответила, что, когда она уходила, все, включая меня, сидели перед телевизором и смотрели новости.

Значит, сделал вывод капитан, где-то между тремя часами и тремя часами пятнадцатью минутами пополудни.

– Обратно вы спустились около пяти, – продолжал Коновалов. – Не найдя мужа, который, по его словам, находился в туалете, вы зашли в кабинет, где обнаружили труп Константина Худобина… Что делал Романов?

Анечка ответила: спал на столе.

– Потом вы закричали, и все сбежались в кабинет… Так?

– Нет, – возразила бабушка. – Она заплакала, когда вышла из кабинета. Уже в зале.

– Понятно. – Коновалов снова что-то чиркнул себе в блокнот. – Это всё?

– Вроде все. – Бабушка переглянулась с Рыльским. – Да! – вспомнила она. – Когда начался прогноз погоды, где-то в половине четвертого, из кабинета вышел Константин. Он попросил выпивку с закуской.

– Что дальше?

– Виктор сходил на кухню и принес, что просили.

– А нож он принес?

– Да. И нож тоже.

– Кто-нибудь еще в кабинет входил после этого?

– Нет.

Коновалов покачал головой.

– В три тридцать, – сказал он назидательным тоном, – Константин Худобин был еще жив, а без пяти минут пять уже мертв. Не кажется ли вам, что это довольно странно, если учесть, что никто, по вашим словам, в это время в кабинет не заглядывал?

Виктор встал и открыл рот. Он, видимо, хотел спросить Коновалова, почему тот по-прежнему отказывается признавать Романова убийцей, если ежу понятно, что никто, кроме него, убийцей быть не мог. Но не решился – струсил. Немного постоял, помолчал, закрыл рот и сел на место.

– И вот еще что, – добавил Коновалов. – Я не знаю, что здесь произошло на самом деле и кто из вас врет мне в лицо, но одно я знаю абсолютно точно. Если окажется, что убийство Константина Худобина как-то связано со смертью Виолетты Худобиной, то тот, кто сейчас покрывает убийцу, играет с огнем. Человеку, дважды совершившему преступление, ничего не стоит совершить его в третий раз. Запомните это!

Не знаю, как остальные, а я расценил эти слова как угрозу: убийца может или, хуже того, должен убить снова.

Первым на предупреждение оперативника отреагировал Романов. Чтобы привлечь к себе внимание, он шумно заворочался на диване. Потом поднял руку и, предварительно извинившись, сказал, что, нисколько не желая обидеть Максима Валерьяновича, человека, как он выразился, несомненно, порядочного, тем не менее должен обратить внимание следствия на его привычку дремать перед телевизором.

– То есть ты хочешь сказать, – сразу оживился Коновалов, – что Рыльский мог проспать убийцу. Так?

Несмотря на громкие протесты Максима Валерьяновича, Романов, а потом и я подтвердили это опасение, чем несказанно обрадовали капитана.

– Это уже кое-что! Ну а вы, – обратился он к бабушке, – случайно, не выходили из зала? А? На минутку?

Словно задавшись целью в точности повторить движение Романова, бабушка заворочалась в кресле. Бросила недовольный взгляд на оперативника и пробурчала что-то по поводу холодного дома и шали, которая лежала в нашей комнате.

– И долго вы там были, в вашей комнате?

– Не знаю… Поднялась, поправила постель на Игоревой кровати, взяла шаль и спустилась. Минут десять, наверное.

– Замечательно! – Коновалов оживился еще больше. – Я так понимаю, что вы выходили из зала в то время, когда Рыльский спал, а Худобин был в туалете. Я прав?

– Не помню!

Бабушка отвернулась. Всем своим видом показывая, что более не намерена продолжать беседу, сложила руки на коленях и уставилась в окно.

– Ну что же, спасибо и на этом!

Коновалов довольно потер ладони. Потом сказал, что в связи с вновь открывшимися обстоятельствами вынужден сообщить нам пренеприятное известие: ни у кого из нас, как он и предполагал с самого начала, алиби нет.

– Поэтому давайте продолжим наш разговор с начала. Итак… Константин Худобин вместе с Романовым около трех часов дня уединились в кабинете, попасть в который, повторюсь, можно только из зала, где Екатерина Николаевна, Рыльский, Виктор Худобин с женой и Игорь Курочкин смотрели телевизор. Дальше… Между тремя и тремя пятнадцатью Анна Худобина отправилась отдыхать в свою спальню. Следом за ней в три пятнадцать ушел Курочкин. Примерно в три тридцать Константин Худобин вышел в зал, взял коньяк, закуску, нож, которым его впоследствии убили, и вернулся обратно в кабинет. После того, как Рыльский уснул, Екатерина Николаевна поднялась к себе в комнату. Около пяти часов Анна спустилась в зал и, не найдя мужа, зашла в кабинет, где первой обнаружила труп Константина Худобина… Я ничего не напутал? – обратился он с вопросом к Анечке.

Анечка в ответ всхлипнула. Отрицательно замотала головой и, опустив голову, снова заплакала.

Не меняя положения тела, сидящий в кресле Виктор повернул к жене лицо и попросил успокоиться.

Жена согласно кивнула и заплакала громче.

– Вот что мы с вами сделаем, – не обращая внимания на Анечку, продолжил Коновалов. – Проведем следственный эксперимент. Завтра, начиная с пятнадцати часов, повторим с точностью до минуты все ваши сегодняшние действия. Кто где сидел, кто что делал, кто куда ходил. И я уверяю вас, господа: после этого любое фальшивое алиби развалится аки карточный домик! Так что предлагаю, кому надо, оформить добровольное признание прямо сейчас – завтра будет поздно!

Последние два предложения Коновалов произнес с такой уверенностью, что я ему в очередной раз поверил: завтра мы обязательно узнаем имя убийцы.

На этом, возможно, события сегодняшнего дня и закончились бы, если бы не очередная выходка Виктора.

Не смирившись с тем, что человек, присутствовавший при убийстве брата и даже на время признавшийся в нем, о чем я в двух словах успел сообщить родственникам, находится вне подозрений, встал и попросил минутку внимания.

– Вы знаете, кто это? – спросил он, протянув руку в сторону Романова.

– Поверенный в делах вашего отца, – ответил Коновалов.

– А еще?

– Вахтер в общежитии, насколько мне известно.

– А еще?

– Не знаю! Говорите!

Виктор многозначительно улыбнулся. Выдержал театральную паузу и сказал, что, по словам его покойного брата Константина, человека, как известно, весьма информированного в делах, касающихся негативных сторон жизни города, Романов тесно связан с местной мафией.

– Сам Романов, конечно, с кистенем по ночам не ходит, – добавил он, – возраст не тот, но вот научиться у своих дружков обращению с ножом, на мой взгляд, очень даже мог!

Коновалов усмехнулся, видимо, представив, как поверенный в свободное от вахты время тренирует перекрестные удары ножом, и спросил у него, так ли это.

– Нет, не так, – ответил Романов. – Я действительно пару раз встречался с руководством самсоновских и белогорских группировок, но, уверяю вас, при встречах мы говорили исключительно о взаимоотношении этих группировок, об их внутренних проблемах, а вовсе не о том, как обращаться с холодным оружием.

В зале воцарилась тишина. Не стесняясь, все уставились на Романова с таким видом, будто хотели разглядеть в нем то, чего не замечали раньше.

«Видимо, мы сошли с ума, если допустили, чтобы человек, помогающий бандитам решать их грязные дела, сидел с нами за одним столом», – было написано на лицах моих родственников.

Прошептав чуть слышно: «Чтоб я сдох!», Коновалов, перейдя на «вы», попросил Романова сказать, кто он.

– Третейский судья?

Романов ответил, что на самом деле он больше поэт, чем вахтер, и уж, конечно, никому не судья.

– Ах, он еще и поэт! – засмеялся Виктор. – К штыку приравнял перо и проткнул им горло Константина! Понимаю.

Вот так у нас всегда! Когда нечего сказать – надо осмеять, когда не над чем смеяться – опошлить и насмешкой заткнуть собеседнику рот! Это по-нашему, по-худобински!.. Я посмотрел Виктору в глаза и понял, что он – единственный человек на свете, которого я искренне ненавижу. За хамство, за всегдашнее высокомерие, за Анечку-птичку, очарованную блеском золотой клетки, за нескрываемое презрение к тем, кто не может позволить себе купить в магазине товар, предварительно не поинтересовавшись его ценой, за все то, чего у меня нет, а главное, за предательское желание иметь все это.

– Ты бы поэтов не трогал! – не выдержал я. – Они все-таки будут посильнее той девочки-восьмиклассницы! Могут и в пятак врезать!

– Заткнись! – рявкнул Виктор.

– Какой еще восьмиклассницы? – повернулся ко мне Коновалов.

– Той, которую он убил!

Виктор бросился на меня. Не успел я поднять руки, как получил удар в лицо…

Секунд через пять – десять я встал. Утерся и сказал, что ту девочку, вполне возможно, Виктор ударил таким же макаром.

Не давая разгореться драке, бабушка, Анечка, Рыльский налетели на Виктора. Обхватили с трех сторон и оттеснили в сторону.

Виктор отступил, но не сдался.

– Я еще вырву твой поганый язык! – крикнул он мне.

В ответ я пообещал свернуть ему шею.

Удивительно, но ненависть к Виктору тут же пропала. Я, видимо, был настолько уверен в том, что обязательно выполню свое обещание, что этих слов оказалось достаточно для того, чтобы удовлетворить жажду мести.

Потрогав пальцем губы, нет ли крови, облизал их и в сопровождении Рыльского вернулся на свое место.

Минутой позже Виктор силами двух женщин был препровожден в дальнее от меня кресло, откуда в течение всего вечера бросал в мою сторону яростные взгляды.

– Ну что, петушки, угомонились? – спросил Коновалов.

Я промолчал, а Виктор сказал, что угомонится только тогда, когда повстречает меня где-нибудь в темном переулке.

– Ну, раз угомонились, – пропустив угрозу мимо ушей, продолжил капитан, – тогда, может, расскажете мне, что это за девочка-восьмиклассница, которую убили?

– Да не слушайте вы его! – махнула рукой в мою сторону бабушка. – Все было не так, как он вам расскажет! Просто однажды, много лет назад, когда Виктор и Виолетта были маленькими, во время детской игры погибла одна девочка. Произошел самый настоящий несчастный случай! Ничьей вины там и в помине не было! Поверьте мне!

Коновалов согласно кивнул. Повернулся ко мне и, несмотря на бабушкины протесты, предложил высказать свою версию.

Моя версия звучала так. Виктор с Виолеттой решили заняться бальными танцами. Пришли на свое первое, оно же последнее занятие, по обыкновению повздорили с кем-то из занимавшихся там девочек, потом подкараулили ее после репетиции и завели в парк.

– В общем, не знаю, что там было дальше, врать не буду, но только потом эту девочку нашли с проломленной головой.

– Мы баловались, и она упала на висок! – воскликнул Виктор.

– Так звучит последняя, официальная версия, – согласился я. – А до этого, насколько мне известно, речь шла о непредумышленном убийстве. Это уже потом, после того как дядя Толя продал машину и занял денег у родни, стали говорить о несчастном случае. Дескать, детки Худобина здесь ни при чем, они хорошие – в папу.

– Да откуда ты это можешь знать? – вскочив на ноги, закричал Виктор. – Тебе тогда было шесть лет!

Я ответил ему спокойно, не повышая голоса, что, во-первых, мне было тогда не шесть лет, а семь, во-вторых, у меня всегда была отличная память и, в-третьих, мне об этом случае совсем недавно рассказала бабушка.

Виктор бросил на бабушку злой взгляд, отчего та сразу стала меньше, сплюнул и, не говоря ни слова, сел на место.

– Да-да-да, как же, помню, – глядя в пол, задумчиво закивал Максим Валерьянович. – Было дело… Анатолий занял у меня тогда тысячу рублей. Огромные, знаете ли, по тем временам деньги.

– И ты туда же! – развел руками Виктор.

Подняв голову, Рыльский удивленно посмотрел на него. Потом опомнился и сказал, что имел в виду совсем другое.

– Ты бы уж лучше помолчал! – посоветовала ему бабушка. – Тоже мне, вспоминальщик выискался! Ты бы лучше вспомнил, как кошкам кишки выпускал! Мясник!

Она повернулась к Коновалову и рассказала о том, что Максим – младший брат покойной жены дяди Толи – развлекался в детстве тем, что мучил всякую попавшуюся в его руки живность.

– То птичке крыло отломает, то кутенку лапку! А то порежет осколком стекла какому-нибудь малышу кожу и смотрит, как тот, бедненький, заливается слезами!

Не знаю, какая муха укусила бабушку и чего она добивалась, рассказывая Коновалову о садистских наклонностях Максима Валерьяновича, которые, как считалось, остались в далеком прошлом, но только Коновалов понял ее так, как и должен понять сотрудник убойного отдела, расследующий жестокое немотивированное убийство.

Не подходя близко к Максиму Валерьяновичу и стараясь не смотреть ему в лицо, спросил, как часто, на какую тему и когда в последний раз он общался с Константином Худобиным.

Максим Валерьянович в ответ обиженно нахмурился, отчего морщины на щеках стали глубже, а кожа белее, посмотрел на Коновалова так, словно хотел найти на его теле наиболее уязвимое место, и сказал, что с Константином, как и со всеми Худобиными, общался и общается крайне редко.

– И вообще, у меня не было причин убивать его, – добавил он. – У нас с ним не было никаких дел. Я не испытывал к нему ни любви, ни ненависти, в отличие, кстати, от Екатерины Николаевны, его родной тетки.

– А что Екатерина Николаевна? – живо заинтересовался Коновалов.

Выпрямившись в кресле, Рыльский с нескрываемым удовольствием рассказал всем известную историю о том, как однажды бабушка гонялась по квартире со скалкой за Константином и кричала, что задушит его собственными руками.

– И задушила б, если б поймала! – подтвердила бабушка. – Вы только послушайте, что он со мной учудил! Дал какой-то спекулянтке денег взаймы, а после того, как та его обманула, прибежал ко мне в слезах, сказал, что его якобы обворовала продавщица на толкучке! Назвал ее имя, Суслик, кажется, и попросил написать жалобу в ОБХСС! Каково, а?! Я приняла это за чистую монету, написала, как он велел, отослала куда надо, да потом еще показания ходила давать, дура!.. Скажите, разве можно так поступать с родной теткой?

Коновалов отрицательно покачал головой – нет, с родной теткой так поступать нельзя. Спросил только, как давно это было. Бабушка на секунду задумалась и ответила, что, если ей не изменяет память, это случилось одиннадцать лет назад.

Судя по тому, как поскучнело лицо Коновалова, стало ясно: одиннадцать лет – слишком большой срок для того, чтобы подозревать бабушку в убийстве.

– Но осадок-то остался! – не унимался Рыльский. – Ведь никто не станет отрицать того, что одного племянника, Виктора, она любила и продолжает любить, другого, Константина, – нет.

В этот момент Виктор, которому, по всей видимости, надоело слушать пустую болтовню Максима Валерьяновича, хлопнул по подлокотнику раскрытой пятерней.

– Ладно! – произнес он решительным тоном. – Честно говоря, не хотел никому рассказывать об этом случае, нехорошем, позорном для нашей семьи, ну да видно обойтись без этого уже нельзя.

Бросив на меня злой взгляд, он рассказал о том, как четырнадцатого февраля, в день тридцатилетия Виолетты, стал невольным свидетелем происшествия, которое теперь, в свете сегодняшних событий, выглядит совсем не так, как оно представлялось ему пять месяцев назад.

– Я ведь тогда думал, что на этом все закончится! А тут…

Вместо продолжения фразы Виктор огорченно махнул рукой. Собрался с мыслями и добавил, что собственными глазами видел, как я, пользуясь известной слабостью Виолетты к мужчинам и вину, а точнее, сначала к вину, потом к мужчинам, поздним вечером тискал ее в чулане.