Вкус заката на губах

Марк скептически хмыкнул, но в его глазах мелькнуло нечто похожее на заинтересованность. Он взял бутылку в руки, повертел, рассматривая на свет, и Алиса заметила, как изменилось его лицо. Этот жест — внимательный, изучающий — выдавал в нём не просто повара-ремесленника, но человека, глубоко чувствующего продукт.

— Устрицы уже здесь, — сказал он, возвращая бутылку. — Я буду их открывать сам. Не хочу, чтобы вы порезались.

Это прозвучало как колкость, но Алиса уловила в ней заботу. Или что-то, что можно было принять за неё.

Марк взял специальный нож с коротким лезвием и подошёл к раковине, где на колотом льду лежали устрицы. Их тёмные, грубые раковины, похожие на осколки скал, блестели от влаги и пахли океаном — тем самым запахом, который Алиса впервые вдохнула, сойдя с автобуса. Запахом начала.

Движения Марка были отточены до автоматизма, но сейчас в них не было той кухонной спешки, которую она видела вчера. Он работал медленно, уважительно. Ввёл кончик ножа в замок раковины, мягко повернул, разрывая мускул-замыкатель. Послышался тихий, влажный всхлип. Створки разомкнулись, обнажая перламутровое нутро.

Алиса смотрела как заворожённая. Она видела, как открывают устрицы десятки раз, но то, как это делал Марк — с какой-то хирургической нежностью — заставило её сердце биться чаще. Он не просто открывал моллюска, он освобождал его. Его пальцы, такие грубые и сильные снаружи, касались нежного тела устрицы с поразительной деликатностью.

— Готово, — сказал он, выкладывая открытые раковины на блюдо. — Теперь ваша очередь, сомелье.

Алиса взяла бутылку саке. Руки её слегка дрожали, но когда она коснулась прохладного стекла, профессиональное спокойствие снизошло на неё. Она аккуратно срезала восковую печать, извлекла пробку и налила саке в два маленьких керамических стаканчика, которые предусмотрительно захватила с собой. Жидкость была мутной, молочно-белой, с лёгким перламутровым отливом. Аромат, поднявшийся от стаканчиков, был сложным и неожиданным: дрожжевая свежесть, белые цветы, зелёное яблоко и что-то ещё, неуловимое, земное, напоминающее запах мокрого рисового поля после дождя.

Она протянула один стаканчик Марку.

— Сначала саке. Один глоток. Дайте ему раскрыться на языке. Потом устрица. Не жуйте её. Просто дайте ей растаять. И потом — ещё один глоток саке.

Марк взял стаканчик. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Алиса почувствовала электрический разряд, пробежавший от кончиков пальцев до самого сердца. Она отдёрнула руку быстрее, чем следовало, и сделала вид, что поправляет волосы.

Они стояли друг напротив друга у разделочного стола. Двое профессионалов. Двое соперников. Двое людей, связанных одной страстью. И в этот момент на кухне не было никого, кроме них и того, что должно было сейчас произойти.

— Ну, — произнёс Марк, поднимая стаканчик с ироничной полуулыбкой, — за вашу реабилитацию.

Он поднёс стаканчик к губам и сделал глоток.

Алиса наблюдала за ним, затаив дыхание. Она видела, как саке проникает в его рот, как на мгновение замирают его губы, как движется кадык при глотке. Видела, как расширяются его зрачки.

Первое, что произошло — это тишина. Марк замер. Его глаза, только что смотревшие с иронией, вдруг стали глубже, темнее. Он не двигался, позволяя жидкости растекаться по языку, обволакивать нёбо, проникать в каждую клеточку. Его губы чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но не мог найти слов.

— Что вы чувствуете? — спросила Алиса, и её собственный голос показался ей чужим.

— Сливочность... — медленно произнёс Марк, всё ещё глядя куда-то в пространство. — Рисовая каша. Грибы. Какие-то... лесные грибы после дождя. И сладость. Не сахарная. Живая. Как...

— Как лактоза в материнском молоке, — тихо закончила она.

Он посмотрел на неё так, словно впервые увидел. В этом взгляде не было враждебности. Было потрясение.

— Да, — сказал он почти шёпотом. — Именно так.

— Теперь устрица, — напомнила Алиса, сама беря одну из раковин. — И сразу после неё — ещё глоток. Не ждите.

Марк взял раковину в левую руку. Поднёс к губам. И одним плавным движением отправил содержимое в рот.

Алиса сделала то же самое.

Устрица была холодной, упругой, солёной. Она скользнула на язык, как кусочек живой воды, и Алиса почувствовала, как её рот наполняется вкусом океана — йод, минералы, сладкая плоть. Она не жевала, как и учила Марка, а просто позволила устрице таять, отдавая свою суть.

— Теперь саке, — прошептала она.

Они одновременно поднесли стаканчики к губам и сделали по глотку.

И тогда произошло чудо.

То, что случилось у Алисы во рту, не поддавалось никакому рациональному описанию. Это был не просто вкус. Это была синестезия, взрыв ощущений, каскад образов. Саке, встретившись с остатками устрицы, не просто смешалось с ними — оно вступило с ними в химическую реакцию. Йодистая соль океана исчезла, и на её месте родилось нечто третье. Не рыба и не рис. Что-то новое, невозможное, всеобъемлющее. Вкус, который не был ни солёным, ни сладким, ни кислым, ни горьким. Это был умами — пятый элемент. Плотный, обволакивающий, мясной и одновременно эфемерный. Вкус, который, казалось, можно было жевать. Вкус самой жизни.

Алиса открыла глаза (она не заметила, когда успела их закрыть) и увидела, что Марк стоит, опершись руками о разделочный стол. Его глаза были закрыты. На лице застыло выражение, которого она никогда раньше не видела у людей: смесь благоговения, удивления и какой-то детской, незащищённой радости. Шеф-повар, циник, человек, который вчера орал на неё так, что дрожали стены, сейчас выглядел как человек, только что переживший откровение.

Она понимала его. Потому что чувствовала то же самое.

— Боже мой, — выдохнул Марк, открывая глаза. — Что это было?

— Умами, — ответила Алиса, и её голос дрожал от эмоций. — Пятый вкус. Глутамат натрия в чистом, природном виде. То, что содержится в сыре пармезан, в соевом соусе, в грибах шиитаке. И в этом саке. И в этих устрицах. Когда они встречаются, они не складываются — они умножаются.

Марк смотрел на неё. Смотрел долго, пристально, и в его взгляде происходила какая-то внутренняя борьба. Сопротивление. Признание. И что-то ещё — что-то, что заставило Алису внезапно осознать, что она стоит слишком близко к нему, что она чувствует запах его кожи и видит крошечный шрам над его левой бровью.

— Вы... — начал он и осёкся. — Это было... я не могу подобрать слово.

— Я знаю, — просто сказала она.

Они стояли в тишине, и эта тишина была уже не враждебной, а наполненной. Наполненной тем, что только что произошло, и тем, что ещё не было сказано.

— Я должен извиниться, — сказал Марк неожиданно. Его голос звучал хрипло, и он отвёл взгляд. — За вчерашнее. Я был груб.

— Я разбила ваше вино, — тихо ответила Алиса. — У вас было право злиться.

— Злиться — да. Унижать — нет. — Он снова посмотрел на неё. — Это было непрофессионально. Я не привык, чтобы кто-то указывал мне, что делать на моей кухне. Но вы не указывали. Вы предлагали. А я не слушал.

Алиса не знала, что ответить. Она ожидала чего угодно — триумфа, подтверждения своей правоты, — но не этого. Не тихого, искреннего раскаяния от человека, который казался высеченным из камня.

— Спасибо, — сказала она наконец.

— За что?

— За то, что попробовали. За то, что дали мне шанс.

Марк вдруг улыбнулся. И от этой улыбки, неожиданно открытой и тёплой, его лицо преобразилось. Исчез хмурый шеф-повар, исчез циник, и на мгновение показался тот самый гастроблогер, который когда-то влюблял в еду миллионы подписчиков — открытый, страстный, живой.

— Как я мог не дать вам шанс после такого? — он кивнул на пустые устричные раковины. — Это сочетание... оно гениально. Действительно гениально. Я готовил двадцать лет, но ничего подобного не пробовал.

Алиса почувствовала, как тёплая волна поднимается в груди. Не от похвалы (хотя и от неё тоже), а от того, что он понял. По-настоящему понял то, что она хотела сказать.

— Значит, перемирие? — спросила она, протягивая руку.

— Перемирие, — он взял её руку в свою, и на этот раз прикосновение было не мимолётным и не случайным. Его ладонь была тёплой, широкой, с характерными мозолями от ножа, и от этого простого пожатия у Алисы снова что-то ёкнуло внутри.

Она отдёрнула руку. На этот раз чуть менее поспешно.

— Я хочу включить это в меню, — сказал Марк, возвращаясь к рабочему столу и начиная убирать раковины. — Устрицы с саке. Как аперитив. Эксклюзивная позиция.

— Саке трудно доставать, — заметила Алиса. — Оно нефильтрованное, скоропортящееся.

— Значит, доставайте, — он бросил на неё короткий взгляд. — Вы же сомелье. Ваша работа — находить то, чего нет у других.

Она усмехнулась. Знакомая нотка вызова снова появилась в его голосе, но теперь она не раздражала, а скорее забавляла.

— Значит, будем спорить о логистике? Это следующий этап?

— Мы о ней не спорим. Мы её обсуждаем. — Марк вдруг остановился и посмотрел на неё с выражением, которое она не могла расшифровать. — Я могу задать вам один вопрос? Личный.

— Задавайте, — Алиса напряглась.

— Почему вы уехали из Москвы? У вас была карьера, имя, репутация. И вы променяли это на сырой погреб в богом забытом ресторане. Почему?

Вопрос застал её врасплох. Она не была готова к такому — не сейчас, не от него. Слишком рано. Слишком глубоко.

— Это сложно, — ответила она уклончиво. — Скажем так: в Москве было слишком много шума. И слишком много... огня.

— Огня? — переспросил Марк, и его взгляд стал острее.

— Это метафора, — быстро сказала Алиса. — Шумный город, стресс, конкуренция. Я выгорела. Захотелось тишины.

Он кивнул, но по его глазам она видела, что он не поверил до конца. Впрочем, он не стал настаивать. За это она была ему благодарна.

— А вы? — спросила она в свою очередь. — У вас был успешный блог, миллионы просмотров. Почему вы бросили всё и уехали сюда?

Марк помолчал. Он взял одну из оставшихся устричных раковин и повертел её в пальцах.

— По той же причине, что и вы, — сказал он наконец. — Выгорание. Только другого рода. Я перестал чувствовать вкус.

— Вкус?

— Да. Еды. Жизни. Всего. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Когда готовишь на камеру, когда каждый твой обед — это шоу, когда ты думаешь не о том, как раскрыть продукт, а о том, как это будет выглядеть в кадре... еда умирает. Она становится картинкой. У меня были миллионы подписчиков, контракты, деньги. И однажды я посмотрел на тарелку супа, которую только что приготовил, и понял, что не хочу её пробовать. Вообще. Ничего не хочу.

Он замолчал, и Алиса видела, как тяжело даётся ему это признание.

— И тогда я уехал, — продолжил он. — Сюда. К морю. Где еда — это просто еда. Где нет камер, нет продюсеров, нет этого вечного: «Марк, улыбнись, ты в кадре!» Только я, продукты и огонь.

Он произнёс последнее слово, и Алиса вздрогнула. Огонь. Снова он. Снова это слово, от которого у неё холодели пальцы. Но Марк не заметил её реакции. Он смотрел куда-то в сторону плит, и лицо его было задумчивым и немного печальным.

— Значит, мы оба беглецы, — тихо сказала Алиса.

— Да, — он повернулся к ней и вдруг улыбнулся своей кривоватой, мальчишеской улыбкой. — Только я бежал от фальши, а вы — от шума. Интересно, от чего мы побежим дальше?

— Может, мы останемся? — спросила она, и её голос прозвучал более интимно, чем она хотела.

Марк посмотрел на неё. Долго. Внимательно. Так, что она почувствовала, как краснеет.

— Может быть, — сказал он тихо. — Посмотрим.

Вечером Алиса сидела на террасе «Шторма», закутавшись в пальто, и смотрела, как солнце медленно опускается в море. Закат был холодным, осенним, но от этого не менее красивым: серое небо прорезали полосы алого и золотого, и вода отражала их, создавая иллюзию того, что океан горит. В руках у неё был бокал того самого саке — остатки, которые она не стала убирать в погреб.

Она думала о Марке. О том, как изменилось его лицо, когда он попробовал устрицу с саке. О том, как он извинялся — неловко, с трудом, но искренне. О том, как его руки, такие грубые снаружи, касались устричной раковины с нежностью, от которой у неё что-то переворачивалось внутри.

«Прекрати», — сказала она себе. — «Он просто коллега. Трудный коллега, который наконец-то начал с тобой нормально общаться. Не придумывай лишнего».

Но она не могла перестать думать. Не могла перестать вспоминать этот момент — когда они стояли друг напротив друга, и вкус умами взрывался у них на языках, и мир вокруг на секунду перестал существовать.

Вкус. В нём было всё. Вражда и прощение. Спор и согласие. Океан и рисовое поле. Она и он.

Алиса сделала глоток саке и посмотрела на догорающий закат. Где-то на кухне, она знала, Марк всё ещё работал — готовил ужин для немногочисленных осенних гостей. Она слышала далёкий грохот сотейников, шипение масла, и в этих звуках ей чудилась музыка. Музыка места, которое медленно, но верно становилось домом.

«Интересно, — подумала она, — имеет ли этот день такой же вкус для него, как для меня?»

Она не знала ответа. Но впервые за долгое время ей хотелось это выяснить.

Глава 4. Сладость запретного

Утро субботы выдалось на удивление ясным. Октябрьское солнце, обычно прячущееся за плотной пеленой облаков, сегодня решило напомнить о себе, заливая приморский городок холодным, но ярким золотом. Воздух был прозрачным и хрустящим, как тонкий лёд на лужах, а ветер, наконец-то утихший, пах не штормом, а прелой листвой и далёким дымком чьих-то печей.

Алиса стояла у входа в ресторан, кутаясь в мягкий кашемировый шарф, и ждала. Анна Петровна ещё вчера предупредила, что суббота — день закупок, и что Марк обычно ездит на ферму за сырами сам, без помощников, потому что «никто не может выбрать правильную рикотту, кроме него». Алиса, услышав это, вызвалась поехать с ним. Ей нужно было понять местных поставщиков, изучить терруар не только с точки зрения вина, но и с точки зрения продуктов. Так она объяснила своё решение хозяйке. Так она объяснила его и себе самой.

Но где-то глубоко внутри, в том месте, куда она боялась заглядывать, она знала, что причина была иной. Ей хотелось увидеть Марка вне кухни. Вне их профессионального противостояния. Там, где он не шеф-повар, а просто человек.

Старый пикап Марка, потрёпанный «Ленд Ровер» цвета выцветшего хаки, вырулил из-за угла с рычанием, которое больше подошло бы какому-нибудь доисторическому зверю, чем автомобилю. Он остановился прямо перед ней, и Марк, перегнувшись через пассажирское сиденье, открыл дверь.

— Запрыгивайте, сомелье. Ферма ждать не будет. У коз, знаете ли, строгий график дойки.

Голос его звучал бодро, почти весело, и Алиса поймала себя на том, что улыбается в ответ. Она забралась в кабину, и её тут же окутало смесью запахов: старый табак, кофе, машинное масло и что-то ещё — чистый, мужской запах, который она уже начала ассоциировать с Марком.

— А вы всегда заводите машину так, будто она вот-вот взлетит? — спросила она, пристёгиваясь.

— Эта старушка? — Марк ласково похлопал по приборной панели. — Она не летает. Она рычит. Познакомьтесь, это Марта. Моя единственная верная спутница последних трёх лет.

— Марта? — Алиса усмехнулась. — Вы даёте имена машинам?

— Только тем, которые этого заслуживают. Марта спасла мне жизнь дважды: один раз — когда я застрял в горах во время снегопада, второй — когда я пытался сбежать от съёмочной группы в Тоскане.

— Вы сбегали от съёмочной группы?

— Длинная история, — отмахнулся Марк, выруливая на просёлочную дорогу, ведущую прочь от города. — Расскажу как-нибудь за бокалом вина. Кстати, о вине — вы взяли с собой что-нибудь интересное?

— А вы планируете пикник?

— Я планирую дегустацию. Сыр без вина — это как... — он задумался, подбирая метафору.

— Как устрица без саке? — подсказала Алиса.

Марк рассмеялся. Это был первый раз, когда она слышала его смех — не ироничный смешок, не саркастическое хмыканье, а настоящий, открытый, идущий откуда-то из глубины груди звук. От неожиданности она замерла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. У него был красивый смех. Заразительный. Опасный.

— Именно, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Как устрица без саке. Вы меня поняли.

Дорога бежала вдоль побережья, то ныряя в редкие рощицы голых, скрюченных ветрами деревьев, то снова выныривая к морю. Солнце играло на воде, рассыпаясь тысячами ослепительных бликов, и Алиса поймала себя на том, что наслаждается этой поездкой. Просто едет в старом пикапе, слушает урчание мотора и смотрит на мелькающий за окном пейзаж. Давно она не позволяла себе такой простой, безыскусной радости.

— Почему вы выбрали именно это место? — спросил Марк, не отрывая взгляда от дороги. — Я имею в виду, городок. Море. Осень. Это не самое очевидное место для бегства.

— А какое самое очевидное?

— Ну, Таиланд. Бали. Тоскана, в конце концов. Там хотя бы тепло.

Алиса пожала плечами.

— Я не люблю очевидное. И я не люблю тепло. От тепла я... теряю концентрацию.

— А от холода?

— От холода я просыпаюсь. — Она повернулась к нему и вдруг спросила: — А вы? Почему именно здесь? Разве для бегства от славы не лучше подошла бы какая-нибудь альпийская деревушка, где вас никто не знает?

Марк помолчал, переключая передачу на крутом подъёме.

— Меня здесь тоже никто не знал. Когда я приехал три года назад, местные приняли меня за городского сумасшедшего. Пришёл какой-то парень, хочет готовить еду в старом ресторане на скале. Анна Петровна была первой, кто поверил. Дал мне ключи от кухни и сказала: «Готовь. Если будет вкусно — останешься». И я остался.

— Значит, Анна Петровна — ваш ангел-хранитель?

— Можно и так сказать. — Он усмехнулся. — Хотя у неё скорее характер демона. Вы ещё увидите её в гневе, когда кто-то задерживает поставки.

— Уже видела, — призналась Алиса. — В мой первый день. Она разносила рыбного поставщика по телефону так, что чуть трубка не расплавилась.

— И вы не сбежали?

— Я из Москвы. Там такие разговоры — обычный вторник.

Марк снова рассмеялся, и Алиса поймала себя на том, что ей хочется смешить его снова и снова. Это было опасное желание.

Через полчаса езды пикап свернул на узкую грунтовую дорогу, обсаженную старыми яблонями. Ветви деревьев, голые и корявые, сплетались над головой, образуя ажурный туннель. В конце туннеля показался дом — большой, деревянный, с красной черепичной крышей и широким крыльцом, на котором грелся на солнце старый рыжий кот. За домом виднелись хозяйственные постройки, а дальше, на склоне холма, паслись козы — белые, пушистые, с колокольчиками на шеях, чей мелодичный звон разносился далеко по округе.

— Ферма «Солнечный холм», — объявил Марк, паркуя машину. — Владелица — Эльза. Немка, переехавшая сюда двадцать лет назад. Говорит с акцентом, варит лучший козий сыр в радиусе трёхсот километров и терпеть не может, когда кто-то опаздывает. Так что выходим быстро.

Из дома, словно почувствовав их прибытие, уже выходила женщина. Высокая, статная, с серебряными волосами, собранными в тугой пучок, и лицом, которое могло бы принадлежать античной статуе — резкие, благородные черты, пронзительные голубые глаза. Одета она была в простой шерстяной свитер и рабочие брюки, но держалась с достоинством герцогини.

— Марк! — воскликнула она с явственным немецким акцентом, широко раскрывая объятия. — Ты опоздал на семь минут. Я уже начала думать, что ты попал в аварию.

— И тебе доброе утро, Эльза, — Марк обнял её в ответ, и Алиса заметила, с какой теплотой он это делает. — Это Алиса, наш новый сомелье. Алиса, это Эльза. Если бы не она, моя кухня лишилась бы половины своего вкуса.

— О, новая сомелье! — Эльза окинула Алису оценивающим взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Я слышала, вы спорите с Марком. Это хорошо. Ему нужно, чтобы кто-то спорил. Иначе он становится невыносимым.

— Эй! — возмутился Марк, но без настоящей обиды.

— Я говорю правду, — невозмутимо продолжила Эльза. — Пойдёмте, я покажу вам сыры. Сегодня у меня особенно удалась рикотта.

Сырный погреб Эльзы был полной противоположностью винного погреба «Шторма». Здесь царили идеальная чистота, порядок и тот особый, благородный запах выдержанного сыра, который знатоки ценят не меньше, чем аромат старых вин. На деревянных стеллажах рядами лежали головки сыра всех форм и размеров — от маленьких, покрытых белой плесенью козьих «шариков» до массивных, твёрдых кругов, похожих на мельничные жернова.

— Вот, — Эльза взяла в руки небольшую, упругую головку, покрытую тонкой корочкой. — Козий камамбер. Выдержка три недели. Сердцевина должна быть кремовой, но не жидкой. Попробуйте.

Она отрезала тонкий ломтик и протянула Алисе. Сыр был прохладным, бархатистым, с характерным козьим ароматом — не резким, а деликатным, сливочным, с травяными нотами. Он таял на языке, оставляя долгое, обволакивающее послевкусие.

— Это великолепно, — искренне сказала Алиса. — К нему подойдёт Шенен Блан из долины Луары. Сухое, с минеральностью.

Эльза удивлённо подняла брови и переглянулась с Марком.

— А она понимает, — сказала Эльза. — Марк, ты смотри, не упусти эту женщину.

— Мы работаем вместе, — быстро сказала Алиса, чувствуя, как заливается краской.

— Я не о работе, — загадочно улыбнулась Эльза. — Ладно, давайте соберём заказ. Мне ещё мёд нужно показать. Мои пчёлы в этом году постарались на славу.

Через час, загрузив в пикап ящики с сырами, они двинулись дальше. Пасека Эльзы находилась на соседнем холме, в получасе ходьбы через поле. Марк предложил дойти пешком, и Алиса согласилась — слишком хороша была погода, чтобы запираться в машине.

Они шли по узкой тропинке, вьющейся среди пожухлой, но всё ещё золотистой травы. В воздухе витал запах сухих полевых цветов и чего-то ещё — сладковатого, тёплого. Алиса вскоре поняла, что это запах пчелиных ульев, доносящийся с пасеки.

— Вы любите мёд? — спросил Марк, шагая рядом.

— Люблю, — ответила Алиса. — Но пчёл... побаиваюсь.

— Пчёл? — он удивлённо посмотрел на неё. — Почему?

— Укусили в детстве. Несколько раз. С тех пор нервничаю, когда слышу жужжание. Глупо, правда? Сомелье, которая не боится шторма, но боится пчелы.

— Ничего глупого, — серьёзно сказал Марк. — У каждого свои страхи. Главное — не давать им управлять вашей жизнью.

— А вы чего боитесь? — спросила она, прежде чем успела подумать.

Марк замолчал. Они прошли ещё несколько шагов, прежде чем он ответил:

— Я боюсь пустоты. Не внешней — внутренней. Когда ты смотришь на тарелку еды, которую только что приготовил, и ничего не чувствуешь. Когда вкус исчезает. Я боюсь, что это вернётся.

Алиса не знала, что на это ответить. Она просто продолжала идти рядом с ним, и молчание между ними не было неловким. Оно было наполненным. Понимающим.

Пасека оказалась солнечным, жужжащим царством. Десятки разноцветных ульев стояли рядами среди зарослей розмарина и лаванды, и воздух здесь был густым от жужжания тысяч пчёл. Алиса невольно замедлила шаг, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна тревоги.

— Стойте здесь, — сказал Марк, заметив её состояние. — Я сейчас вернусь.

Он направился к небольшому сарайчику, где хранился инвентарь, и через минуту вернулся с двумя защитными сетками и одной рамкой, полной мёда.

— Вот, наденьте, — он протянул ей сетку. — С ней вас не укусят. И потом, пчёлы чувствуют страх. Если вы будете спокойны, они тоже будут спокойны. Это как с вином — если вы нервничаете, оно не раскроется.

— Вы сравниваете меня с вином? — она попыталась улыбнуться, но голос дрогнул.

— Я сравниваю всё с едой и вином. Это профессиональное, — он надел свою сетку и вдруг стал серьёзным. — Хотите побороть свой страх? Пойдёмте. Я покажу вам кое-что.

— Что?

— Доверьтесь мне.