Бажаник. Семь сфер. Книга VII Исцеление

— Потому что это трудно измерить, — ответил я. — Приборов, которые меряют надежду, пока не изобрели. Но это не значит, что надежды нет.

— «Не всё, что считается, имеет значение, и не всё, что имеет значение, можно сосчитать», — процитировал Михаил.

— Кто это сказал? — спросил Пётр.

— Кажется, Эйнштейн. Или кто-то из его учеников.

— Это правда, — сказал я. — Мы не можем измерить любовь. Но мы знаем, что она существует. Мы не можем взвесить веру. Но мы знаем, что она исцеляет.

— Я хочу учиться у вас, — внезапно сказал Пётр. — Не просто медицине. Тому, что вы знаете. Тому, как вы видите людей. Вы смотрите на пациента — и видите больше, чем симптомы. Я тоже так хочу.

— Я ещё сам учусь, — возразил я.

— Тем лучше. Будем учиться вместе.

«Учитель — это не тот, кто учит, — писал философ Мартин Бубер. — Учитель — это тот, кто помогает ученику найти свой собственный путь». Я не был готов быть учителем. Я сам ещё сидел за партой, сам ещё зубрил анатомию, сам ещё путался в латинских названиях. Но Лена, Михаил и Пётр смотрели на меня так, словно я уже знал ответы на все вопросы.

«Тот, кто делится знанием, не теряет его, а приумножает», — говорила бабушка. Может быть, она была права. Может быть, уча других, я учился сам.

«Врач должен быть наставником, — писал Гиппократ. — Ибо исцеление — это не только лекарство, но и знание. Знание того, как быть здоровым». Я решил делиться знанием. Не только медицинским — тем, что я узнал за годы странствий по мирам. Знанием о свете. О сферах. О том, что тело и душа — это одно.

Но не все были на моей стороне.

После занятий, когда я шёл по коридору, меня остановил Денис. Он был не один — с ним стояли ещё двое студентов, такие же скептически настроенные.

— Артем, — сказал он. — То, что вы проповедуете, — это опасно.

— Почему?

— Потому что вы внушаете людям, что они могут исцелиться силой мысли. А когда они не исцеляются, они чувствуют себя виноватыми. «Я недостаточно сильно верил». «Я недостаточно старался». Это жестоко.

— Я никогда не говорил, что исцеление зависит только от мыслей, — возразил я. — Я говорил, что мысли — это часть процесса. Одна из многих. Не заменяющая лекарства, а дополняющая их.

— Но люди слышат то, что хотят слышать. Они услышат «мысль лечит» и перестанут принимать таблетки. А потом умрут. И виноваты будете вы.

— А что вы предлагаете? Говорить пациентам, что они беспомощны? Что от них ничего не зависит? Что они — просто мешки с костями, которые должны пассивно ждать, пока врач их починит?

— Я предлагаю придерживаться доказательной медицины. Без мистики. Без эзотерики. Без «света внутри».

— Свет внутри — это не мистика, — спокойно ответил я. — Это метафора. Метафора надежды. Метафора воли к жизни. А воля к жизни — это доказанный фактор выздоровления. Об этом писал ещё Виктор Франкл, психиатр, прошедший концлагерь. Он говорил: «У того, кто знает, ради чего жить, есть шанс выжить в любых условиях». Это не мистика. Это психология. Это наука.

Денис замолчал. Его прищуренные глаза сверлили меня, но я видел в них не только скепсис. Что-то ещё. Может быть, страх. Может быть, зависть. Может быть, просто нежелание признать, что мир устроен сложнее, чем ему хотелось бы.

— «Нет большего заблуждения, чем считать, что истина, которую ты постиг, — единственная», — процитировал я. — Это сказал не мистик. Это сказал Клод Бернар, французский физиолог, один из основателей экспериментальной медицины. Наука — это не догма. Наука — это поиск. И если мы перестанем искать, мы перестанем быть учёными.

Денис развернулся и ушёл. Его спутники — за ним. Но я заметил, что один из них, уходя, обернулся и посмотрел на меня с сомнением. Сомнением в своей правоте. А это уже начало.

Вечером в саду собрались наши друзья.

Такшака, который стал в последнее время молчаливее обычного — он много медитировал, и я подозревал, что он общается с кем-то из своих собратьев-Нагов на глубоких уровнях. Адитья, чьи золотые крылья блестели в закатных лучах. Синга, чья лунная грива сияла особенно ярко — он, кажется, впитывал весенний свет и возвращал его обратно. Архитектор и Маара сидели под дубом, держась за руки и о чём-то тихо беседуя. Три Эринии — София, Элеос и Элпис — расположились на траве и рисовали. После Галереи Вечности они не расставались с альбомами.

— Как прошёл семинар? — спросила Алиса, подавая мне чашку чая.

— По-разному. У меня появились ученики. И оппоненты.

— Это хорошо, — заметил Такшака. — Если у тебя нет оппонентов, значит, ты говоришь то, что все и так знают. А если у тебя есть оппоненты, значит, ты говоришь что-то новое.

— Или что-то старое, но забытое, — добавил Архитектор. — Мы с Маарой видели, как в древности лечили снами. Жрецы в храмах Эскулапа погружали пациентов в священный сон, и во сне им являлись боги и давали советы. Это была психосоматика. Задолго до того, как появилось это слово.

— «Всё новое — это хорошо забытое старое», — процитировала Маара.

— Именно. И то, что ты делаешь, Артём, — это не ново. Это древняя мудрость, облечённая в современные термины. Ты не придумываешь велосипед. Ты просто напоминаешь людям, что у них есть ноги.

После чая я пригласил Лену, Михаила и Петра в сад. Они пришли впервые и смотрели по сторонам с изумлением: золотые крылья Адитьи, лунная грива Синги, переливающаяся чешуя Такшаки, Архитектор и Маара, сотканные из снов, три Эринии, чьи лица хранили отпечаток былой тьмы и нынешнего света.

— Это… ваши друзья? — спросила Лена, и её голос дрогнул.

— Да. Это моя семья.

— Они… люди?

— Не все. Но это не важно. Важно, что они здесь. И они помогут нам понять то, чему не учат в учебниках.

Я посадил учеников в круг под дубом и начал с простого: с дыхания. С того, как дыхание связано с эмоциями. Как страх заставляет дыхание замирать. Как гнев делает его частым и поверхностным. Как покой делает его глубоким и ровным.

— Это физиология, — говорил я. — Когда вы дышите глубоко, блуждающий нерв посылает сигнал мозгу: «Всё в порядке». Мозг снижает уровень кортизола. Иммунитет укрепляется. Вы становитесь спокойнее. Это не магия. Это наука. Но для пациента, который впервые за много месяцев смог вдохнуть полной грудью, это чудо.

— «Дыхание — это мост между телом и душой», — процитировала Алиса, сидевшая рядом с альбомом.

— Да. И первый шаг к исцелению — это научиться дышать.

— Но как отличить, — спросил Пётр, — когда болезнь вызвана внутренним настроем, а когда — внешним воздействием? Вы говорили об этом на семинаре, но я не до конца понял.

— Хороший вопрос. — Я встал и подошёл к доске, которую Алиса приспособила для рисования, а теперь использовала для моих импровизированных лекций. — Представьте себе свечу. Она горит ровно. Вдруг пламя начинает колыхаться. Почему?

— Сквозняк, — ответил Михаил.

— Верно. Внешнее воздействие. А теперь представьте, что пламя начинает гаснуть, хотя сквозняка нет. Почему?

— Масло заканчивается.

— Именно. Внутренний ресурс. Так и с человеком. Если на его ауре есть тени, которые имеют чёткие границы и отбрасываются чем-то извне, — это внешнее воздействие. Сглаз, порча, энергетический вампир — называйте как хотите. Если же аура просто тускнеет, равномерно, без пятен, — это истощение внутреннего ресурса. Депрессия, выгорание, потеря смысла.

— И как лечить первое? — спросила Лена.

— Защитой. Нужно убрать источник воздействия или поставить щит. Этому я вас научу позже — это ближе к эзотерике, чем к медицине. Но даже в традиционной медицине есть аналог: если у пациента аллергия, мы убираем аллерген. Если инфекция — назначаем антибиотик.

— А второе?

— Восстановлением ресурса. Смыслом. Надеждой. Любовью. Это труднее. Антибиотик можно прописать. А смысл нельзя. Его можно только найти. Или создать.

— И как его найти? — спросил Пётр.

Я посмотрел на Алису. Она поймала мой взгляд и улыбнулась.

— С помощью тех, кто вас любит, — ответил я. — Смысл не существует в одиночку. Он рождается в отношениях. В любви. В служении. В творчестве. В том, что вы отдаёте миру.

«Тот, кто знает, ради чего жить, может вынести почти любое», — писал Фридрих Ницше. Виктор Франкл, психиатр, прошедший через четыре концентрационных лагеря, подтвердил это своей жизнью. Он заметил: те узники, у которых был смысл — дождаться родных, закончить научную работу, увидеть море, — выживали чаще. Те, кто терял смысл, умирали.

«Смысл — это не роскошь, — писал Франкл. — Это необходимость. Это кислород для души». Без кислорода тело умирает за минуты. Без смысла душа умирает за годы. Но умирает так же неотвратимо.

Бабушка говорила: «Если человек говорит, что ему незачем жить, — не спорь. Просто будь рядом. Твоё присутствие — это уже смысл».

Когда ученики ушли, Алиса подошла ко мне и взяла за руку.

— Ты создаёшь школу, — сказала она.

— Школу? — я усмехнулся. — Пока это кружок под дубом.

— Все великие школы начинались с кружка под деревом. Академия Платона — это была оливковая роща. Университет в Болонье — несколько студентов, собравшихся вокруг учителя. Ты на правильном пути.

— Я не чувствую себя учителем. Я чувствую себя учеником, который просто делится тем, что узнал.

— Это и есть лучший учитель. Тот, кто не перестаёт учиться.

Она поцеловала меня в щёку и вернулась к мольберту. А я остался стоять под дубом, глядя на звёзды, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько лет назад я был курьером на велосипеде, который не знал ничего, кроме дорог и сроков доставки. Теперь я стоял в саду, окружённый существами из разных миров, и учил людей тому, что когда-то узнал от бабушки.

«Знание — это сила, — писал Фрэнсис Бэкон. — Но мудрость — это умение этой силой делиться».

Я делился. И это делало меня сильнее.

Г