Бажаник. Семь сфер. Книга VII Исцеление

Бажаник. Семь сфер. Книга VII Исцеление

Глава 1. Анатомия света

ачало учёбы в медицинском колледже Артём поступает в медицинский колледж, чтобы стать фельдшером и научиться отличать внешнее негативное воздействие от внутреннего настроя человека. Первый урок анатомии. Знакомство с преподавателем Иваном Петровичем. Размышления о бабушке-враче и её мудрости. Цитаты Гиппократа, Галена, Экзюпери.

Глава 2. Ученики и скептики

Два месяца учёбы Семинар по психосоматике: спор с Денисом, который считает психосоматику лженаукой. Артём приводит научные аргументы — исследования Адлера, Перт, Франкла. Появление первых учеников: Лена, Михаил, Пётр. Денис остаётся скептиком, но начинает слушать. Цитаты Бэкона, Ослера, Бернара.

Глава 3. Практика исцеления

Три месяца учёбы Первый приём пациентов под руководством Ивана Петровича. Женщина с психосоматическими болями — исцеление через разговор. Мужчина с болями в суставах — случай энергетического вампиризма. Коррекция медикаментозного лечения. Спор с Денисом, который приходит в сад. Цитаты Вейль, Ослера, Пирогова.

Глава 4. Фельдшер

Выпускные экзамены Артём сдаёт экзамены и получает диплом фельдшера. Праздник в саду с друзьями. Первая работа в сельском фельдшерском пункте в Ольховке. Встреча с Анной Степановной, местной знахаркой, которая знала бабушку Артёма. Первый пациент — мальчик Ваня с приступом астмы. Цитаты Дьюи, Кьеркегора, Боткина, Кеннона, Бенсона.

Глава 5. Пробуждение внутреннего света

Два месяца работы в Ольховке Артём учит пациентов активировать сферы для исцеления. Работа с Анной Степановной — активация всех семи сфер пожилой женщины. Обучение деревенских женщин диагностике ауры, зарядке амулетов, использованию камней. Работа с самовнушением, аффирмациями, зеркальной сферой. Цитаты Алкмеона, Чопры, Бейтсона, Бенедетти, Павлова, Джеймса.

Послесловие

О призвании фельдшера. О слушании как высшей форме исцеления. О том, что исцеление — это путь, а не событие. Цитаты Швейцера, Гиппократа.

Глава 1. Анатомия света

Весна в яблоневом саду начиналась робко, словно пробуя почву подтаявшим снегом. Первые проталины темнели на склонах, и в них уже зеленела прошлогодняя трава. Воздух пах влажной землёй и чем-то неуловимо новым — тем, что бывает только в марте, когда зима ещё не ушла, но уже сдалась. Я стоял на крыльце и смотрел, как Алиса идёт по саду с корзиной: она собирала прошлогодние яблоки, уцелевшие под снегом, — сморщенные, но всё ещё сладкие.

Она остановилась, заметив мой взгляд.

— Ты опять на меня смотришь.

— Я всегда на тебя смотрю. Ты же знаешь.

— Знаю. — Она улыбнулась, и её улыбка, как всегда, началась в уголках губ и медленно разлилась по лицу, достигая серых глаз с янтарными крапинками. — Но сегодня ты смотришь как-то иначе. Что-то случилось?

— Я думаю. О бабушке. О её книге. О том, что она была врачом.

— Ты никогда не рассказывал подробно.

— Она была не просто врачом, — сказал я. — Она была целителем. Не только тела — души. К ней приходили люди, которым не помогали лекарства. Потерянные, отчаявшиеся, разуверившиеся в себе. Она сажала их на стул, наливала чай и говорила: «Расскажи мне свою историю. Но не так, как ты её помнишь. А так, как ты хотел бы, чтобы она была». И пока они рассказывали, она слушала. И часто этого было достаточно, чтобы человек начал выздоравливать.

— Слушание как лекарство, — задумчиво произнесла Алиса.

— Да. Она знала то, что потом подтвердила наука: слово лечит. И слово калечит. Всё зависит от того, с каким намерением оно произнесено.

— Ты хочешь пойти по её стопам?

— Не совсем. — Я помолчал. — Я хочу понять. Мы столько сражались с внешними врагами: Адитьи, Аннигил, Архитектор, Эринии. Но самые опасные враги — они внутри. Болезнь. Боль. Страх. Отчаяние. Мы умеем исцелять светом сфер. Но я не всегда понимаю, где заканчивается внешнее воздействие и начинается внутренний настрой. Где грань между порчей и самовнушением? Где граница между вирусом и тоской, которая ослабила иммунитет?

— И что ты хочешь делать?

— Учиться. Получить образование. Настоящее, земное. Фельдшер — это первый шаг. Бабушка говорила: «Чтобы лечить душу, нужно знать тело. Чтобы лечить тело, нужно знать душу. Они неразрывны».

Мария Васильевна, моя бабушка, была врачом в те времена, когда врач — это не просто профессия, а призвание. Она работала в сельской больнице, где один доктор на три деревни, и принимала роды, лечила воспаления лёгких, вправляла вывихи, утешала умирающих. Она знала, что таблетка помогает не всегда. Что есть болезни, которые не лечатся химией. Что иногда человеку нужен не антибиотик, а разговор. Не капельница, а прикосновение.

«Медицина — это не наука, — говорила она. — Это искусство. Искусство понимать. Искусство слушать. Искусство любить». Она верила, что тело и душа — это не два разных существа, а одно. Что болезнь тела часто начинается с болезни души. И что исцеление души часто начинается с исцеления тела.

«Врач лечит, природа исцеляет», — писал Гиппократ. Но бабушка добавляла: «А любовь помогает и тому, и другому».

Медицинский колледж находился в соседнем городе. Старое кирпичное здание с облупившейся штукатуркой, пахнущее хлоркой и старыми книгами. Я вошёл в него с трепетом — не тем трепетом, что бывает перед битвой, а тем, что бывает перед таинством. Здесь не сражались с демонами и тёмной материей. Здесь сражались с болезнью. С болью. Со смертью.

В первый день занятий я чувствовал себя чужим. Вокруг были студенты — молодые, взволнованные, кто-то только после школы, кто-то постарше. Они смотрели на меня с любопытством: возраст, спокойный взгляд, шрам на скуле, которого не было раньше, но который я получил в битве с Теневиками. Я не говорил им, кто я. Не рассказывал о сферах. Я пришёл сюда не учить — учиться.

— Артем? — окликнул меня преподаватель, пожилой мужчина с усталыми глазами и седыми усами. — Вы на фельдшерский?

— Да.

— Почему? В вашем возрасте обычно идут на повышение квалификации, а не с нуля.

— Хочу понимать, — честно ответил я. — Как устроено тело. Как связаны душа и плоть. Где проходит граница между болезнью, которая приходит извне, и болезнью, которая рождается внутри.

Он посмотрел на меня внимательно — так, как смотрят врачи, привыкшие видеть больше, чем говорят пациенты.

— Это правильный вопрос, — сказал он наконец. — Большинство студентов хотят выучить симптомы и назначения. А вы хотите понять суть. Это сложнее. Но интереснее.

— Я готов.

— Тогда добро пожаловать в анатомичку.

Анатомический зал встретил меня запахом формалина и тишиной, нарушаемой только шорохом шагов. В центре стояли столы, накрытые белыми простынями. Преподаватель — его звали Иван Петрович — подошёл к одному из столов и откинул простыню.

— Это тело человека, — сказал он. — Он завещал его науке. Относитесь к нему с уважением. Он — ваш первый учитель.

Я смотрел на тело — пожилой мужчина с тонкими руками и спокойным лицом, — и думал о том, как странно устроена жизнь. Я видел тела элементалей, сотканные из кварков и глюонов. Я видел тела Адитьев, состоящие из света. Я видел тела Архитектора и Маары, сотканные из снов. Но это тело — человеческое — поразило меня больше всего. Потому что оно было настоящим. Уязвимым. Конечным. И в то же время — вместилищем души.

— Мы начнём с костной системы, — сказал Иван Петрович. — Скелет. Основа. То, на чём держится всё остальное. Если вы не знаете, как устроены кости, вы не поймёте, как работает тело.

Я вспомнил Муладхару — красную сферу корня. Она тоже была основой. Той костью, на которой держался весь энергетический скелет. Без неё всё остальное теряло опору.

«Скелет — это архитектура тела, — говорил преподаватель. — А мышцы — его двигатели. Нервы — провода. Сосуды — трубы. А мозг — центр управления».

— А душа? — спросил кто-то из студентов.

Иван Петрович усмехнулся в усы.

— Душу, молодой человек, изучает не анатомия. Но если вы спросите меня, где она находится, — я скажу: везде. В каждой клетке. В каждом нерве. В каждом ударе сердца. Душа — это не орган. Душа — это жизнь.

«Тело — это храм души», — говорили древние. Но храм — это не просто здание. Это место, где обитает священное. Каждая кость, каждая мышца, каждый нерв — это часть храма. И когда храм разрушается, священное покидает его.

«Врач должен быть философом, — писал Гален, великий медик античности. — Ибо нет большой разницы между мудростью и медициной». Мудрость — это понимание связи между телом и душой. Медицина — это умение эту связь восстанавливать.

Бабушка говорила: «Болезнь — это не наказание. Болезнь — это послание. Тело говорит с нами на языке боли. И если мы не слушаем, оно говорит громче. Пока мы не услышим».

Дни учёбы летели быстро.

Я погрузился в анатомию, физиологию, патологию с той же страстью, с какой когда-то погружался в изучение семи сфер. Я сидел над учебниками до поздней ночи, рисовал схемы, запоминал латинские названия. Алиса иногда заходила ко мне в комнату, ставила чашку чая на край стола и уходила, не говоря ни слова. Она знала: сейчас мне нужно сосредоточиться.

Особый интерес у меня вызывали темы, связанные с психосоматикой — связью между психикой и телом. Преподаватель, Иван Петрович, однажды прочитал лекцию, которая перевернула моё представление о медицине.

— Психосоматика, — говорил он, расхаживая перед доской, — это не шарлатанство, как думают некоторые. Это научный факт. Стресс вызывает выброс кортизола. Кортизол подавляет иммунитет. Подавленный иммунитет открывает дорогу инфекциям. Инфекция вызывает болезнь. Болезнь усиливает стресс. Круг замкнулся.

— Но как разорвать этот круг? — спросил я.

— Вот! — он поднял палец. — Правильный вопрос. Разорвать круг можно двумя способами. Первый — убрать стресс. Второй — укрепить иммунитет. В идеале — и то, и другое.

— А если болезнь вызвана не стрессом? Если это внешнее воздействие? Вирус, бактерия, травма?

— Тогда мы лечим тело. Но даже в этом случае психика играет роль. Человек, который верит в выздоровление, выздоравливает быстрее. Человек, который опускает руки, умирает даже от неопасной болезни. Это не магия. Это наука. Плацебо и ноцебо — два брата-близнеца. Один исцеляет, другой убивает. И оба работают через мозг.

— Значит, грань между внешним и внутренним размыта?

— Именно! — Он посмотрел на меня с интересом. — Вы, Артем, задаёте вопросы, которые обычно задают на пятом курсе, а не на первом. Вы раньше учились?

— Учился, — уклончиво ответил я. — Но не медицине. Жизни.

«Душа и тело — это не две разные субстанции, — писал философ Барух Спиноза. — Это два атрибута одной и той же субстанции». То, что происходит в душе, отражается в теле. То, что происходит в теле, отражается в душе. Это не мистика — это физиология. Но в этом есть и магия.

Когда я смотрел на пациентов, которые выздоравливали благодаря вере, и на тех, кто умирал из-за отчаяния, я видел ту же энергию, что течёт через семь сфер. Свет, который мы носим в себе, — это не метафора. Это реальная сила. Сила, которая может исцелять. И сила, которая может убивать, если её заблокировать.

«Словом можно убить, словом можно спасти, — писал поэт Вадим Шефнер. — Словом можно полки за собой повести». Слово врача — это тоже оружие. Или лекарство. В зависимости от того, как его произнести.

Однажды вечером, после особенно трудного дня, я сидел на крыльце и смотрел на звёзды. Алиса вышла ко мне с двумя чашками чая и села рядом.

— Устал? — спросила она.

— Есть немного. Но это хорошая усталость. Как после битвы.

— Ты изменился за эти недели.

— В какую сторону?

— Ты стал… спокойнее. Глубже. Раньше ты был воином. Теперь ты становишься целителем.

— Одно другому не мешает. Воин защищает. Целитель восстанавливает. И то, и другое — служение.

— «Служение — это высшая форма любви», — процитировала она.

— Кто это сказал?

— Не помню. Может быть, твоя бабушка.

— Может быть. Она много чего говорила о служении. О том, что врач — это не профессия, а призвание. Что пациент — это не клиент, а гость. Что болезнь — это не враг, а учитель.

— Ты будешь хорошим врачом. Я знаю.

— Я ещё даже не фельдшер.

— Дело не в дипломе. Дело в сердце.

Она прижалась ко мне, и мы долго сидели молча, глядя на звёзды. Где-то там, в Набха-локе, Савитар и Ушас учили новые поколения Адитьев. Где-то в Шамбале Ригден Джапо читал мантры. Где-то в ноосфере Стражи Пробуждения охраняли сны людей. А здесь, на Земле, я учился тому, что знала моя бабушка: исцелять.

Такшака пришёл поздно ночью, когда Алиса уже спала. Он выполз из своей норы под дубом и сел рядом со мной на крыльцо. Его чешуя мерцала в лунном свете, а плащ из лунного шёлка струился, как вода.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Думаю.

— О чём?

— О том, как отличить внешнее воздействие от внутреннего. Как понять, что болезнь — это результат порчи, а не собственного настроя?

Такшака долго молчал. Потом ответил:

— В древней Индии, когда человек заболевал, к нему призывали двух целителей. Один — вайдья, врач тела. Другой — брахман, врач души. Вайдья осматривал тело: пульс, язык, цвет кожи. Брахман осматривал душу: мысли, эмоции, поступки. И только вместе они ставили диагноз.

— Почему же сейчас не так?

— Потому что люди забыли о душе. Они думают, что тело — это машина. Сломалось — починили. Но тело — не машина. Тело — это храм. А в храме нужен не только механик, но и священник.

— Значит, я должен стать и тем, и другим?

— Ты уже становишься. Ты изучаешь тело. Но ты уже знаешь душу. Семь сфер, которые пробуждены в тебе, — это мост между ними. Используй их. Смотри не только на симптомы. Смотри на свет. Если свет человека тускнеет — значит, что-то поразило его изнутри. Если на свете есть тень — значит, что-то воздействует извне.

— Как отличить тень от тусклости?

— Тень имеет границы. Она отбрасывается чем-то. Тусклость — это угасание. Она не имеет границ. Она просто… уходит.

«Болезнь — это нарушение равновесия», — писал Гиппократ. Но он не уточнял: равновесия между телом и душой. Между внутренним и внешним. Между светом и тьмой. Я должен был научиться это равновесие восстанавливать.

На следующий день на практике в больнице я впервые увидел пациента, чья болезнь была явно вызвана внешним воздействием.

Это была женщина лет сорока. Она лежала на койке, бледная, исхудавшая, с тёмными кругами под глазами. Диагноз в карте был: «Хроническая усталость неясной этиологии». Проще говоря — врачи не знали, что с ней.

Иван Петрович подвёл меня к ней.

— Посмотрите, Артем. Классический случай. Все анализы в норме. Органы здоровы. Но пациентка угасает. Что вы скажете?

Я закрыл глаза и активировал Аджну. Синяя сфера между бровей раскрылась, и я увидел ауру женщины. Она была серой — не тёмной, не чёрной, а именно серой, как пасмурное небо. Но на этой серости были пятна. Тёмные сгустки, которые не принадлежали ей. Они были чужими. Привнесёнными.

— Это внешнее воздействие, — тихо сказал я. — Кто-то или что-то высасывает её энергию.

Иван Петрович посмотрел на меня с удивлением.

— Вы имеете в виду… порчу?

— Называйте как хотите. Энергетический вампиризм. Сглаз. Проклятие. Суть одна: её свет уходит не по её вине. Кто-то забирает его.

— И что вы предлагаете? Экзорцизм?

— Нет. Защиту. И восстановление.

Я подошёл к женщине и взял её за руку. Её пальцы были холодными. Я активировал Анахату — зелёную сферу сердца — и направил ей поток исцеляющей энергии. Свет хлынул из моей ладони в её, и я почувствовал, как её аура начинает очищаться. Тёмные пятна таяли, как лёд под весенним солнцем.

Женщина открыла глаза. Они были удивлёнными.

— Вы… что вы сделали? Мне стало легче. Впервые за много месяцев.

— Я просто напомнил вашему телу, как быть здоровым, — ответил я. — Остальное сделаете вы сами.

— Но как? Я не умею.

— Научитесь. Я помогу.

«Энергетический вампиризм — это не миф, — писал психолог Михаил Литвак. — Это реальность, которую можно объяснить с точки зрения психологии. Есть люди, которые питаются чужими эмоциями. Они провоцируют вас на гнев, на страх, на вину — и таким образом получают энергию». Но есть и другой вампиризм. Не психологический — энергетический. Когда кто-то сознательно или бессознательно подключается к вашему свету и высасывает его.

«Сглаз — это не суеверие, — говорила бабушка. — Это концентрация чужой негативной энергии на тебе. Как луч света, сфокусированный через лупу. Он может прожечь, если его не отвести». Я видел этот луч. Я видел эти пятна на ауре. И я знал, как их убирать.

Но важнее было другое: научить человека защищаться самому. Потому что исцеление, которое приходит извне, — временно. Исцеление, которое идёт изнутри, — навсегда.

Вечером того же дня я сидел в саду и записывал свои наблюдения в дневник. Алиса рисовала рядом, и её кисть тихо шуршала по бумаге.

— О чём пишешь? — спросила она.

— О том, что понял сегодня. О границе между внешним и внутренним. О том, что болезнь — это всегда диалог. Между телом и душой. Между человеком и миром. Между светом и тьмой.

— И как понять, кто в этом диалоге прав?

— Никто. Правда — не в победе одной стороны. Правда — в равновесии. В том, чтобы услышать обе стороны и найти третий путь.

— «Здоровье — это не отсутствие болезни, — процитировала она. — Здоровье — это гармония».

— Кто это сказал?

— Всемирная организация здравоохранения. Но я думаю, они позаимствовали это у Гиппократа.

— Или у моей бабушки.

Она рассмеялась — тем самым низким, грудным смехом, который я так любил. И я подумал: вот оно, исцеление. Не таблетки, не процедуры, не заклинания. Просто смех любимого человека в весеннем саду. Просто чашка чая на крыльце. Просто рука в руке.

«Лучшее лекарство — это любовь, — говорила бабушка. — Если она не помогает, увеличьте дозу».

Я закрыл дневник и взял Алису за руку. Её пальцы были тёплыми. Её свет пульсировал в такт моему. И в этот момент я знал: мы на правильном пути.

Г