Мы ждали восемь долгих лет

Кричащие, что только украинцы будут хозяевами Украины, выбрали президента — еврея, премьер-министра — еврея и спикера — еврея, заодно и кресла в правительстве подарили иностранцам.

Православные христиане, чья духовность вызывала удивление и уважение в мире, стали уничтожать свои православные храмы и впустили в них нехристей — баптистов и прочих сектантов.

Славящиеся миролюбием, гостеприимством, воспылали лютой ненавистью ко всем инакомыслящим и бросились убивать своих же только за то, что они не поддались зомбированию и не признали их государственный переворот.

Берегущие и боготворящие веками свою родную землю, спасённую от татаро-монголов, турков, поляков и прочих завоевателей, добровольно отдали её на поругание байденовским сынкам-наркоманам, чем обрекли на опустошение и сланцевое уничтожение.

Дерущие горло за народную власть без толстосумов, подарили эту власть на блюдечке с майдановской каёмочкой толсторожим олигархам Петям, Беням и пр.

Города-герои становятся клоаками неонацизма и садизма, церковь — центром мракобесия и подстрекательства, «правдивые» СМИ — шавками олигархов, а народная власть — бандитским притоном.

И всё это за какие-то 12 месяцев!!!

Была страна — и нет страны. Остался один большой дом умалишённых. Зомби. Зомби, которыми так легко управлять! Только возьми в руки дудочку и играй свою любимую мелодию, а они уж пойдут послушным крысиным стадом навстречу своей гибели…

Играй, дудочка! Делай своё чёрное дело! Послушные крысы бредут за тобой…»

Глава 3. 2 часа из жизни женщины

Помните, у Стефана Цвейга есть рассказ «24 часа из жизни женщины»? Человек умный, добропорядочный, но не знает себя до поры, даже представить не может, как поведёт себя в какой-то момент, что сделает, на что решится, какой безрассудный поступок совершит. Такие моменты обнажают человека до сердцевины, вытягивают из него всё тайное, скрываемое или даже несознаваемое в себе.

Симпатии к украинским солдатам у Марии, естественно, не было. Да и какая тут симпатия, если пришли они на её землю убивать и грабить? Будь такой солдат добрейшим и милейшим человеком, всё равно, казалось ей, не подала бы ему руки. Так она думала поначалу. Но случилось так, что одного из них она всё-таки спасла, сама того не желая.

Летом 2014-го возвращалась от подруги Ирины, посидели во дворике под деревьями, поговорили, наплакались. Простились словами:

— Будем жить! Всем врагам назло!

Активных боевых действий тогда ещё не было. Докучаевск оставался «ничейным» городом. Встретились там как-то республиканцы и нацики, каждый приехал на своей машине, с автоматами, естественно. Люди, осознавшие, что может произойти в следующее мгновение, всполошились, старались укрыться подальше, дабы не попасть под огонь. Но бойцы — враги, только окинув друг друга настороженными взглядами, вошли одновременно в продуктовый магазин, закупились, выпили по стаканчику горячего кофе и разъехались в разные стороны. Молча, не произнеся ни слова. Непримиримой ненависти между ними тогда ещё тоже не было. И сейчас в посёлке не наблюдалось ни техники, ни военных.

Мария поднималась вверх по центральной дороге, игнорируя тротуар, хотела заглянуть в хозяйственный магазин по пути, что-то купить. У обочины напротив магазина увидела трёх солдат, сидящих на бордюре, на шевронах у них серебрились трезубцы. Сидят вояки с автоматами, «голосуют», пытаясь поймать попутку и добраться до Староигнатьевки, где стояла их бригада. Увидев женщину, попытались привлечь её внимание, как-то затронуть, остановить. В другой раз она бы и головы не повернула, а то бы отшила сразу, а тут — настроение было боевое — засмеялась и ответила:

— Да кому вы нужны с автоматами! Вот была бы у вас гаубица — я бы подумала, в хозяйстве всё пригодится от вас отстреливаться.

И поднялась по ступенькам, направляясь к магазину. Пробыла там минут десять, что-то выбирая. Когда вышла на крыльцо, столкнулась с одним из вояк, он стоял, поджидая её. Переминался с ноги на ногу, и чувствовалось в его поведении такое явное стеснение, такое смятение от желания начать разговор так, чтобы его выслушали, что он не сразу нашёлся, что сказать, а только смотрел на Марию мигающими глазами и молчал. Мужчина был высоким, черноволосым, совсем не похожим на военного. Странно, но она потом не могла вспомнить его лицо, а только руки. Руки мужчины, который никогда не держал оружия и не знал, что такое физический труд. Руки нежные, с едва заметными синими прожилками, пальцы длинные, нервные, со светло-розовыми лунками аккуратных ногтей…Такие руки могут быть у музыканта, врача, но никак не у солдата украинской армии. Наверное, именно эти руки «интеллигентного» человека и не дали ей пройти мимо.

— Извините, пожалуйста, — наконец начал он, — что навязываюсь, но здесь не с кем даже поговорить, всё чужое, враждебное. Задыхаюсь просто… Если я попрошу у вас номер телефона, вы не откажете мне? Сможете дать? Я не буду надоедать вам звонками, просто пару раз позвоню. Ведь ничего же такого нет в моей просьбе?..

Не понятно почему, но ей стало совестно отказать этому горе-бойцу, и она продиктовала ему свой номер телефона. Глаза его благодарно вспыхнули, и он торопливо ввёл его в свои контакты.

Придя домой, Мария ещё раз прокрутила эту сцену и ахнула: как же так? Зачем? Для чего она дала ему номер телефона? И о чём она с ним будет говорить? От кого-то она слышала, что под Староигнатьевкой окопались айдаровцы, слава о жестокости которых уже тогда начинала греметь. Но не похож он был, этот тип с руками интеллигента, на садиста, уголовника. Поговаривали, что в «Айдар» принимали всё местное отребье: наркоманов, бывших заключённых и даже ныне сидящих, предлагая им, так сказать, выйти на свободу и искупить свою вину кровью. Те соглашались сразу. Что лучше: в камере сидеть, баланду жрать или вновь почувствовать себя человеком? Бери, что хочешь, грабь сепаров, убивай — и не наказание тебе за это, а награда. Сколько такой шушеры набрали тогда в Мариуполе! Освободили зону. Может, и этот из таких?

Он позвонил ей на следующий день, вечером, представился Денисом, сказал, что сам из Днепропетровска, и начал рассказывать, как они там воюют, назвал номер бригады, фамилию командира, какая у них есть техника. Короче, выложил всё лучше любого «языка» и добровольно. Вся служба их — по его словам — заключалась в рытье окопов и наблюдении из лесопосадки за трассой Донецк — Новоазовск. По этой дороге раньше ездили машины с курортниками к морю. Потом начал рассказывать о себе, «давить на жалость». Она слушала, не перебивая и ни о чём не выспрашивая, пыталась понять, что из поведанного правда, а что — обычный солдатский трёп.

Он в прошлом врач. Женат, детей нет. Узнав об онкологии мужа, жена тут же развелась и ушла, забрав его квартиру. Живёт он у матери. Мать в партии «Батьківщина» не последний человек, близко знакома с её лидером Юлией Тимощенко, ярая патриотка Украины. А у него после химиотерапии депрессия и полная безнадёга во всём. Какой-то идиот — врач посоветовал ему резко переменить жизнь, встряхнуться, добавить адреналина. Вот он и добавил: записался в добровольцы ВСУ. Теперь жалеет, потому что понял: АТО не для него.

Из всей автобиографии, мастерски преподнесённой, она, пожалуй, поверила только в одно: что мать его знакома с этой стервой — дамой с косой, та тоже из днепропетровских. Да и Ярош из того же осиного гнезда. Свилось же такое на их благодатной земле! Откуда и черпали они, жители восточной Украины, этот нацистский дух?

Два дня звонков от него не было, и она уже стала забывать о своём телефонном собеседнике. Был выходной, собралась в Докучаевск, где жила одна из её двоюродных сестёр. Надо было получить в банкомате деньги, продуктами на неделю запастись. А ещё она заглядывала в зоопарк рядом с городской больницей. Зверей там было очень много, клетки и вольеры просторные, с красивыми деревянными домиками для постояльцев. А ещё пруд, через который был переброшен изогнутый мостик с коваными перилами, и плавали в пруду чёрные лебеди. Жил в этом зооуголке и молодой лис по кличке Люк. Жил один, никак не могли подыскать ему пару. Увидев однажды грустную лисью мордочку, Мария с тех пор всякий раз, когда приезжала в Докучаевск, наведывалась сюда и привозила своему любимцу жареные семечки. Увидев её и тотчас узнав, он крутился у ограды и выпрашивал любимое лакомство.

Вот и сейчас, собираясь в дорогу, приготовила для лиса пакетик «Егоровских» семечек. И тут раздался звонок. Снова он, Денис. Спросил, чем она занимается, и она ответила, что собирается в Докучаевск.

— А там кто сейчас? Ополченцы? Или никого нет?

— Пока никого, но скоро будут наши, — уверенно сказала она. На слово «наши» Денис не отреагировал.

До прихода автобуса оставалось минут десять. Мария стояла на остановке и разговаривала с кем-то из попутчиков, когда рядом взвизгнула тормозами и остановилась машина. За рулём сидел Денис. Не в военной форме, а в гражданском. Джинсы, чёрная футболка, кроссовки, солнцезащитные очки. Совсем другой человек. Машина эта, как подумала Мария, была отжата военными у кого-то из местных.

— Садитесь, подброшу, — предложил он, открыв дверцу.

Незаметно для себя, даже не осознав, что делает, она села на переднее сиденье. Машина рванула с места. Он ехал и рассказывал о каких-то своих товарищах, с которыми служил. Как она поняла, все они были моложе него, мальчишки ещё. Бегали из лесопосадки в село, искали самогон, потому что в магазине спиртное солдатам не продавали. А ещё пытались знакомиться с девчатами, но те их сторонились, лишь единицы соглашались посидеть с ними где-нибудь на природе.

— Не любят нас ваши, — вздыхал он.

— А вы тоже пьёте самогон, как они? — поинтересовалась Мария.

Он покачал головой:

— Мне нельзя. Если, конечно, жить хочу.

И предложил перейти на «ты».

Пока Мария была у сестры, Денис прошёлся по магазинам, по рынку, встретил её уже с пакетом в руках. Потом они поехали в зоопарк проведать Люка. Мария познакомила его с лисом. Они стояли у клетки и наблюдали, как тот аккуратно, языком подбирал рассыпанные семечки, грыз и, отфыркиваясь, сплёвывал шелуху. Денис ему не понравился, он даже поскрипел обнажёнными зубами в его сторону.

В пакете у Дениса оказались пластиковая коробка, наполненная салатом «Оливье», ножки курицы — гриль, два куска Киевского торта и бутылка лимонада. Он предложил где-то присесть и перекусить. Но Мария отказалась, спешила домой, и Денис повёз купленное сослуживцам, еще и похвастался кому-то по телефону:

— Прикинь, везу вам салат Оливье.

На другом конце беспроводной линии отозвался довольным тоном чей-то грубый голос.

Больше она Дениса не видела, но он ей еще звонил. Это были последние мирные дни в Донбассе, после которых нагрянула «война». Их бригаду перебросили под Иловайск. Наши пошли в наступление. Он позвонил оттуда только раз. Попрощаться. Сказал:

— Тут такое, что и рассказывать не хочется. Не надо тебе этого знать.

Был еще один звонок, но об этом чуть позже.

Об Иловайском котле тогда уже ползли первые слухи. Все знали, что несколько тысяч украинских солдат брошены своим командованием, окружены, и пощады им не будет. Их жалели, как жалеют каждого человека, но знали, что иначе нельзя. Тут или ты, или тебя.

Мрачными тогда разъезжали укры, в магазинах покупали сигареты, продукты, воду, почти не разговаривали, волками смотрели на жителей посёлка. И побаивались, потому что знали: мы ждём своих. Да, мы на вражеской территории; да, мы вынуждены терпеть и как-то жить, но веру у нас никто не мог отнять. Мы верили и ждали, а они знали об этом и ненавидели нас. Нам тогда казалось, что освобождение наше близко. Украинская армия ещё малочисленна, в ней много сочувствующих нам. ВСУ уйдут, стоит только всерьёз за них взяться, стоит только ополченцам двинуться в нашу сторону. И Марьинка будет потом с боями освобождена, и из Мариуполя укры уйдут без боя, не дожидаясь прихода наших, уйдут, оставив город пустым, и знамя, наше выстраданное знамя Республики, тоже будет кем-то поднято над одним из зданий. Но кто-то одним мановением руки всё остановит, заставит вернуть нацистам Марьинку, несмотря на большие жертвы при её взятии, оставить Мариуполь, позволит врагам опять занять наши города, вернуться и расправиться с нами. Удивительно, но ополченцев заставляли покидать именно те города, где находились заводы Рината Ахметова, а Волноваха нужна была олигарху как узловая станция, через которую шли железнодорожные составы из Мариуполя и в Мариуполь. Но надежда нас никогда не покидала, мы жили ею и не знали, что впереди у нас долгие восемь лет, восемь лет страха, унижения, отчаяния.

А тогда, в 2014-ом, через посёлок ползли вереницей со стороны Староигнатьевки военные машины. Бойцов в них не было, топливо они не везли, орудия не тащили. Странные были машины, крытые, наглухо законопаченные; обычно они пролетали мимо, даже не останавливаясь. Это позже мы узнаем, что таковым был приказ: не останавливаться. И в машинах этих везли то, что осталось от украинских боевых частей, что удалось вырвать из Иловайского котла — мёртвых и умирающих. Умирающие лежали вперемешку с уже остывшими трупами. И машин таких было множество.

Один из водителей, худой парнишка в майке, не выдержал и остановился. Жара стояла под сорок, в кабине парилка, побежал солдатик, не снёсший жажды, в магазин через дорогу за бутылкой холодной воды. Купив, опрометью кинулся обратно, вскочил в раскалённую кабину, и понеслась машина дальше. В этот момент Мария подходила к площади. Там, где только что стояла машина, прямо на асфальт натекло несколько маленьких луж. Алых. Кровь, пробравшись сквозь днище машины, за несколько минут окропила асфальт. На глазах Марии пятна из кровавых превращались в коричневые, словно это и не кровь вовсе. Как у Цоя: через час она просто земля…

Спустя пару дней ожил телефон, и на экране всплыло имя «Денис». Она нажала кнопку соединения. Голос у него был осипшим, явно испуганным, нервным, произнёс он, как-то тяжело дыша:

— Это я. Пожалуйста, скажи, кто в Докучаевске. ДНР?

Она ответила:

— Да, конечно.

— А такие две трубы высокие, на одной шестьдесят два — это что?

— Это флюсо-доломитный комбинат, за городом.

— На Мариупольскую трассу отсюда выбраться можно? Есть ли какая дорога? Чтоб не через город.

— Есть в объезд, но только по полям, вдоль лесопосадки.

— Спасибо тебе, Маша. За всё спасибо! Если живым останусь, позвоню, всё расскажу.

И позвонил, рассказал. Что уехал на своём «газике» за продуктами, а на обратном пути птица ударилась о лобовое стекло, крутануло машину так, что едва руль удержал, съехав в подсолнухи. Выбрался из машины, хотел своих окликнуть, что стояли рядом, в овраге, чтобы помогли подтолкнуть, уже рот раскрыл, но вовремя увидел впереди машину Урал, а около неё солдат в чужой форме. И понял, что окликать некого и надо свою шкуру спасать. До вечера пролежал в подсолнухах, слышал, как разговоры стихли, машина отъехала. Хотел подойти к телам убитых товарищей, но не смог, попрощался издалека и отправился в бега. Кое-как завёл машину, выбрался на дорогу и понёсся, увёртываясь от обстрелов артиллерии, удирая и вновь неожиданно оказываясь перед «врагом». Добрался до знакомого Докучаевска. Телефон ещё работал, позвонил ей, Марии, и благодаря этому жив.

— Сейчас я у своих, — сообщил радостно. — Тут, в Мариуполе, наш Правый сектор. Оклемался, слава богу.

— Да… — подумала Мария, — они для тебя «свои».

Вспоминая потом Дениса, удивлялась себе, как могла она подсказывать что-то тому, для кого Правый сектор «свой» и чья мать чуть ли не подруга Юлии Владимировны, угрожавшей оцепить Донбасс колючей проволокой. У неё не было двадцати четырёх часов по Цвейгу, у неё было около часа, пока они разговаривали в машине и гуляли по Докучаевскому зоопарку, но и этого хватило, чтобы узнать о себе много нового. Ну что ж, она спасла человеческую жизнь. Неприятную, подлую, чуждую ей, но всё же спасла. Может, когда-то ей это зачтётся? Там, вдали, куда все они рано или поздно непременно пожалуют…

А Денис больше не звонил, и жив ли он, она не знает и знать не хочет.

Глава 4. Заминировано!

В мае 2015-го Мария после очередного туристического похода с детьми, где они попали под ливень, заболела. Пришлось отправляться в районную больницу, но лечь в палату наотрез отказалась, поселилась у сестёр, только ходила на процедуры, а уколы делала себе сама.

Тогда же ей и позвонила одна из коллег, которая рассказала об аресте учительницы химии. Приехали в 6 утра на легковом автомобиле и микроавтобусе несколько человек в военной форме, с лицами, закрытыми по самые глаза балаклавами, вывели учительницу с мешком на голове, посадили в автобус и увезли неизвестно куда. Несколько дней никто не знал, кто её арестовал, за что и где держат пенсионерку шестидесяти двух лет. После такой новости нервы у Марии разгулялись, возмущению не было предела, рано или поздно оно должно было во что-то вылиться. Вот и вылилось, на её голову. После процедур в клинике Мария поехала на маршрутке в центр города. Сестра Галя дежурила сутки в ЛОР-отделении, другой сестры, Тани, тоже дома не было. Решив заглянуть в магазин и купить продукты, она направилась через парк в магазин «Кошик». В центре парка на постаменте стоял Ленин.

Кто-то, может, и относился к начавшемуся на Украине ленинопаду скептически, посмеиваясь над происходящим в стране, но в этом несуразном вандализме чувствовалось какое-то массовое сумасшествие, глумление почище плевков в Мону Лизу у Брэдбери[6][5].

И тут, пересекая центральную аллею, она вдруг увидела чернолицего Ленина в вышиванке и красных шароварах.

— Вот дэбилы! — сказала она громко, чтобы её услышали парни, околачивающиеся неподалёку с довольными наглыми физиономиями. Видимо, это была их работа, а теперь они кайфовали от реакции возмущённых волновахцев.

— Мозгов хватает только на то, чтобы испохабить памятники. Не поколение, а ИБМ. Испорченный биологический материал.

Последнюю фразу молодёжь, видимо, не поняла, потому что ироническая улыбка с лиц исчезла, а может, и поняла, так как губы сжались крепче…

С другой стороны от памятника, на скамейке и около неё, расположились с автоматами человек шесть из укроповского патруля. Они в последние месяцы наводнили город, куда ни сунься — везде трезубые вояки.

Наверное, в другой раз она бы плюнула и прошла мимо, но сейчас её просто несло на раздутых парусах. Заглянув в магазин, купила альбом для рисования и толстый чёрный маркер, вырвала двойной листок и большими буквами написала: «Заминировано! (для дэбилов, красящих памятники)». Потом взяла этот лист, поднялась по ступенькам к Ильичу и водрузила на постамент, стараясь, чтобы его не снесло ветром. Развернулась и ушла. Не оглядываясь.

Добраться до магазина не успела, около детской игровой площадки её догнал военный с альбомным листом в руках.

— Подождите! — крикнул, как крякнул. Она остановилась и спокойно взглянула на него.

— Это вы сделали? — спросил, тыча ей в лицо альбомный лист.

— Это я сделала, — подтвердила она.

И тут началось. К ней подскочили ещё четверо, потребовали документы. Она достала из рюкзака паспорт, передала первому, самому ретивому из них. Как потом выяснилось, он был сотрудником СБУ. Рюкзак её в руки они не взяли, побоялись, а заставили положить в сторону. Она прислонила его к дереву и ждала, что будет дальше. Всё тот же, что первым её догнал, сказал жёстко:

— «Заминировано» — это терроризм. Мы сейчас вызовем оцепление и всё вокруг проверим. У вас есть взрывчатка?

Она покачала головой.

— Покажите, что у вас в рюкзаке.

Её заставили открыть рюкзак и медленно достать из него содержимое. Но что она могла достать? Кошелёк, телефон, купленный маркер, больничную карточку и бабушкину икону Божьей Матери. Старую, деревянную, с уже местами стёртым ликом. Её Мария всегда брала с собой, чувствуя себя с нею в безопасности. Увидев, что ничего подозрительного нет, всё тот же начавший разговор эсбеушник спросил:

— Зачем вы это сделали?

— Потому что возмущена бездействием районной военной администрации. Почему у вас под носом творят такие безобразия? Это не хулиганство — это вандализм. Любой памятник является народным достоянием, потому что эти памятники ставятся на народные деньги. Для волновахцев он дорог.

— Вы что, член коммунистической партии?

— Нет, я не член никакой партии, но я здесь живу и не хочу, чтобы какое-то мудачьё хозяйничало в моём городе.

Ей назвали статью и срок, на которые тянет выходка; получалось, что сидеть Марии 11–12 лет. Поинтересовались, где она работает. Слово «школа» заставило эсбеушника подпрыгнуть и ещё яростнее продолжить допрос. Видимо, он был в курсе ареста учительницы химии из этой же школы. Получался целый заговор, гнездо сепаратизма. Тут уж попахивало наградой за раскрытие преступления.

За это время к ним несколько раз подходили трое из патруля, один из них чем-то напоминал дэнээровца: в пятнистой бандане, с лихо распахнутым воротом и подвернутыми до локтей рукавами рубашки, он с тревогой поглядывал на неё. Не удержавшись, пока её стражники отошли в сторону и звонили в СБУ, вызывая за нею машину, он подошёл поближе и сказал почти дружески:

— Ну, что ж вы так? Да лучше бы матом написали, а то «заминировано». Думаете, нам это нравится? Вас же посадят, и разбираться никто не станет. Вишь, как выслужиться хочет…

Неожиданное сочувствие со стороны патрульного и удивило Марию, и успокоило. Почему-то она после его слов стала ещё более невозмутимой.

Сколько ни звонили вояки — машина не ехала, что-то там у них такое случилось чепэшное. Звонивший уже начал материться и орать кому-то:

— Я что тут, до вечера буду торчать?

Прошло уже почти два часа, как Марию задержали. Сначала она стояла в стороне от них, потом её посадили на боковую скамейку детской площадки. Подошла собака, обнюхала её ноги и почему-то улеглась рядом. Мария улыбнулась и погладила её. Эта улыбка взбесила и так уже выведенного из себя эсбеушника, и он гаркнул, подскочив к ней:

— Чего улыбаетесь? Весело вам! Сидеть будешь, сепарка! — перешёл он на «ты».

Псу это не понравилось, и он предупредительно зарычал.

— Ничего страшного, посижу, — ответила Мария. — Я всё равно права. Вместо того, чтобы найти и наказать бандюг, которые у вас тут под носом всем распоряжаются, вы занимаетесь чёрт знает чем.

Трудно описать, что она чувствовала. При внешнем полном отсутствии волнения внутри было почему-то так же спокойно, одна только мысль тревожила её: что будет с мамой? Конечно, сёстры её не оставят, но живой свою мать она вряд ли уже увидит… Но об этом лучше не думать, — решила Мария.

Наверное, больше всего военных смутило её поведение: не оправдывалась, а стояла на своём, не извинялась, не просила её отпустить, а сидела себе на скамейке и ждала, гладила собаку, прислушивалась к пению птиц в парке, даже на небо иногда поглядывала, закинув вверх голову…

Машина СБУ так и не приехала, а подкатил и припарковался на обочине полицейский автомобиль, именно к нему и повёл Марию эсбеушник, буркнув:

— Разбирайтесь с нею сами.

Ей даже показалось, что он при этом облегчённо вздохнул.

В машине сидели двое: высокий стройный светловолосый парень, второй был полнее, крепко сбитый, с чёрными, немного навыкате глазами; оба не старше тридцати лет. Когда она объяснила, за что её задержали, высокий (Саша, как он потом назвался) рассмеялся, а узнав, что она ещё и учительница, хлопнул себя по коленям и затрясся от смеха:

— Ну, вы даёте! Учительница! Разных задерживать приходилось, но чтобы учителей — это первый раз. Вот свою бы географичку точно арестовал бы, с превеликим удовольствием.

Саша оказался из Волновахи, а второй, Иван, был из Бугаса. Свои ребята, в общем.

Составили они протокол, написали, что Мария сквернословила, и за это ей полагается штраф в 55 гривен. О том, что работает в школе, упоминать не стали. Саша ещё предупредил составлявшего протокол Ивана:

— Пиши, что нигде не работает, а то ещё выгонят на фиг из школы.

Выйдя из машины, Мария отправилась в «Кошик» за продуктами, как и собиралась в самом начале. Там её встретили охранник и несколько продавцов, один из которых спросил: