Нарушенный порядок

— Сейчас день, — заметила я, пытаясь отдышаться.

— Там, — он кивнул в сторону лаза, — всегда ночь. И я не могу заходить туда. Ты понимаешь, чем ты рисковала?

— Я нашла третью жемчужину, — сказала я и разжала кулак. На ладони лежала серебристая сфера, пульсирующая тихим, ровным светом. — Она была там. В водовороте.

Тальник долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на меня — и я увидела, как ярость в его глазах медленно гаснет, уступая место чему-то другому. Чему-то похожему на изумление.

— Ты вошла в гнездо Нижнего и вышла живой, — произнёс он тихо. — Этого никто не делал раньше. Даже твоя бабушка.

Он подошёл ближе, остановился в шаге. Протянул руку — но не к жемчужине, а к моему лицу. Кончики его пальцев коснулись моей щеки, и прикосновение это было не холодным, как раньше, а почти тёплым. Почти человеческим.

— Я почувствовал, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная, незнакомая нота, — когда ты была там, внизу. Я почувствовал, что ты можешь не вернуться. И я… — он запнулся, словно пробуя незнакомое слово на вкус, — я испугался. Мне не нравится это чувство, Агния.

Я смотрела в его переливающиеся глаза и не знала, что ответить. Дух, который питается эмоциями, только что признался, что испытал собственную. И это меняло всё.

Соболев кашлянул, напоминая о своём присутствии, и Тальник отдёрнул руку — быстрее, чем нужно, словно его застали за чем-то постыдным.

— Идём домой, — сказала я, поднимаясь. — Там покажу, что нашла. И будем думать, что делать дальше. Осталось найти ещё три.

— Четыре, — поправил Тальник. — У тебя было два, теперь три. Осталось четыре. И последняя — в сердце трясины. Где ты только что была. Но теперь Нижний знает о тебе. И он не прощает.

Я спрятала жемчужину в мешочек, рядом с бабушкиным камнем, и мы двинулись обратно. Соболев шёл впереди, всё так же с шестом, но теперь его молчание было другим — не насторожённым, а потрясённым. Тальник исчез, растворился в тумане, но я знала: он рядом. И этой ночью он придёт снова. За платой. И возможно, за чем-то ещё.

Глава 6. Четвёртая плата

Дом встретил меня запахом сушёных трав и остывшего воска. После болотного смрада, пропитавшего одежду и волосы, этот запах казался почти священным — как ладан в храме, куда заходишь с улицы, пропитанной выхлопными газами и шумом. Я заперла дверь на щеколду, проверила ставни, стянула мокрую одежду и развесила её сушиться на спинках стульев. Соболев, проводив меня до калитки, ушёл к себе — молчаливый, потрясённый, с тенью в глазах, которой не было раньше. Я не стала его задерживать. Ему нужно было время, чтобы переварить увиденное. Как, впрочем, и мне.

Третья жемчужина лежала на столе, в той же банке, что и первые две, но теперь они больше не лежали неподвижно. Они двигались — медленно, плавно, описывая круги по стеклянному дну, словно планеты на орбитах. От каждой исходило свечение: две старые светились болотным коричневато-зелёным светом, а новая — чистым серебристым, и эти три цвета смешивались на стенах кухни, создавая причудливые тени, похожие на подводные растения. Временами они приближались друг к другу, почти соприкасаясь, а потом отскакивали, словно между ними действовала невидимая сила.

Я села на лавку, поджала ноги, накинула на плечи тулуп и стала смотреть на этот танец. Бабушкины слёзы. Три из семи. Четыре ещё где-то там — в болотах, в трясине, может быть, в руках того, кого Тальник называет Нижним. И если верить ему, достать их будет всё труднее. Первая была спрятана в гнезде, и я едва не осталась там навсегда. Что ждёт меня на пути к остальным?

Ходики над печью пробили девять. Я прикрыла глаза.

Сон пришёл не сразу — сначала была просто темнота, тёплая и уютная, как в детстве, когда забираешься с головой под одеяло и слушаешь, как за окном воет ветер. А потом темнота расступилась, и я оказалась на кухне — но не своей. Вернее, своей, но другой: более старой, более тёмной, какой она была, наверное, задолго до моего рождения. Печь была сложена из дикого камня, а не из кирпича, стол был грубо сколочен из неструганых досок, и на нём горела одна-единственная лучина, воткнутая в щель. За окнами стояла ночь — глубокая, беззвёздная, — и в этой ночи кто-то пел. Тихо, монотонно, без слов.