Проклятие сестер Зыонг

К. Хюин

Проклятие сестер Зыонг

© 2022 by Carolyn Kim Huynh

© Казанкова П., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2026

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

* В тексте упоминаются продукты компании Meta Platforms Inc., которая была признана экстремистской организацией и запрещена в России.

Моей ме за то, что научила отличать настоящий нефрит от поддельного

1

Оань Зыонг

В Маленьком Сайгоне округа Ориндж о проклятии сестер Зыонг знали все.

Поговаривали, якобы их прокляли еще во Вьетнаме, когда Лан Хоанг, бывшая свекровь Оань Зыонг, отправилась на север к ведьме-затворнице, что жила в деревеньке Шапа у подножия горного хребта Хоангльеншон. Путь туда лежал по суровой местности, и только по-настоящему злобные души, готовые наслать проклятье на целые поколения своих врагов, могли пройти его невредимыми. Как и любая уязвленная вьетнамка, Лан Хоанг хотела такого отмщения, чтобы и ее похотливая невестка, и все ее потомки навсегда стали изгоями. Но что это будет за проклятье – она не знала.

Когда к ночи Лан добралась до тихой деревушки, она совсем выбилась из сил. За несколько дней пути на нее обрушились все четыре времени года, и странница оказалась не так хорошо готова к капризам стихии, как рассчитывала. В один день порывы ветра мешали ей идти, на другой – помогали. Повезло, что нанятый ею проводник взял в дорогу достаточно овечьих шкур – ей было во что закутаться на последнем отрезке пути. Она упросила его немедленно отвести ее к ведьме. Нельзя тратить ни минуты, Оань того и гляди забеременеет.

Проводник простился с Лан напротив белоснежного каменного домика у подножия горы и пожелал ей удачи, хотя сам не знал, искренне ли. Много отчаявшихся женщин со всей страны привел сюда этот старик – матери, дочери, сестры, – но сам ни разу не переступил порог ведьминого дома. Лучше не нарушать ход вещей. Только женщинам хватает духа испытывать судьбу.

Как у всех построек во французском стиле, которые стояли вдоль грунтовой дороги, фасад дома украшали колонны, словно атланты, держащие на своих плечах всю тяжесть мира. Дикий плющ обвивал их снизу доверху, точно руки, крепко вцепившиеся в каждую заблудшую душу, что отважится переступить порог. Снаружи дом так и приглашал войти, но свет будто совсем не проникал внутрь, как ни старался.

Лан задрожала; ей стало не по себе впервые за все время пути. Долгие месяцы она мечтала оказаться здесь, а теперь, у самого крыльца, испугалась. Во что она превратится, если осуществит задуманное? Что останется от ее души? Пока она раздумывала, правильно ли поступает, ветхая деревянная дверь со скрипом отворилась, из-за нее пахнуло скверной, и Лан потянуло в дом. Из полумрака появилось лицо хозяйки; колдунья толкнула дверь, распахнув ее настежь, и жестом поманила гостью. Лан представляла себе ведьму иначе – не такой миниатюрной; было в ней что-то необычное, но что? Лицо угловатое, не типично вьетнамское, его красоту подчеркивали непослушные темные волосы, разметавшиеся в разные стороны. Лан не могла понять, сколько ведьме лет, и как ни пыталась угадать, глаза будто постоянно обманывали ее.

– Ты опоздала. – В голосе ведьмы сквозило раздражение, но не оно, а злорадный взгляд особенно встревожил гостью. Лан не могла понять, что этот взгляд говорит ей, но почувствовала чужую жадность и заволновалась сильнее. – Заходи же, не выпускай тепло! – Лан не спросила, откуда ведьма узнала, что она идет. Не хотела задавать лишних вопросов, только те, какие позволено задать, иначе духи и призраки отправятся за ней домой, а этого она боялась. Она и так играла с огнем, осмелившись прийти сюда.

Лан, робея, зашла в дом и проследовала за хозяйкой в дальнюю комнату. Поморщилась, вдохнув висевший там едкий воздух. В углу она заметила мужчину, его лицо скрывали тени и козырек головного убора. Сколько ему лет, она тоже не поняла. Он перетирал желеобразную субстанцию в ступке. Позади него громоздились горы склянок с подозрительными жидкостями и сушеными травами, балансировали в отчаянной попытке подстроиться одна под другую, только бы не упасть. Мужчина встретился глазами с Лан, когда она поравнялась с ним. Вены у него на руке так распухли, что вот-вот бы выдали его возраст. Она сглотнула желчь, внутри снова поднималось сожаление.

– Змеиное сердце. – Ведьма будто бы ответила на мысли Лан. – Для мужской силы. Чтобы зачать больше сыновей.

Хозяйка спешно провела Лан мимо незнакомца в дальнюю комнату без окон и жестом пригласила сесть на подушки на полу. Сама же устроилась напротив, по другую сторону круглого деревянного стола, согрела воды и выставила на стол чашечки. Хлипкий столик – вот и все, что отделяло Лан от разверзнутых врат ада, и она молила Будду, только бы столик выдержал.

– Зачем ты пришла? – спросила ведьма, насыпала чайные листья в чашку и сбрызнула их горячей водой, чтобы сначала раскрылся аромат.

– Из-за невестки, – заговорила Лан. – Она не выполнила свой долг. Ушла от моего старшего сына, ее мужа, к другому. Он камбоджиец, представьте себе! Она говорит, у них любовь! Дура! – Лан неодобрительно поцокала языком.

– Ты хочешь мести?

– Не совсем… – Лан осеклась, не в силах произнести свое желание вслух. – Я не желаю ей смерти…

– Есть вещи пострашнее смерти.

– Какие же? – нервно спросила гостья.

– Несчастье, например, убивает медленно, – ответила ведьма. Она закрыла глаза и позволила потокам заполнить тело и показать ей, что было, что есть и что еще только будет. – Твоя невестка беременна.

– Я так и знала! Потаскуха! Ясно, чего она так быстро ушла, – процедила сквозь зубы Лан. Вдруг волнение схлынуло, и осталось только жгучее желание видеть брызги крови Оань по всей земле. Она посмотрела на собственные руки, увидела, на что способна, и страх отступил. – Я хочу наслать на нее проклятье, тетушка. И на ее ублюдка.

– У нее будет мальчик, – не открывая глаз, сказала ведьма. – Она носит под сердцем сына.

– Это должен быть мой внук! – взвизгнула Лан. – Эта девка не заслуживает и любовь, и сына! Вьетнамкам позволено иметь что-то одно!

– Так чего же ты хочешь? – лукаво спросила ведьма с ядом в голосе. – Ты не поверишь, но читать мысли я не умею.

– Я проклинаю Оань Зыонг на одиночество в загробной жизни. Пусть после смерти она не сможет навещать своих детей. Я проклинаю всех детей ее детей и детей их детей! Пусть они никогда не знают любви, пусть их браки будут несчастны. Тогда их мужья не пригласят Оань на алтарь предков, – не колеблясь, ответила Лан. – Пусть ни она, ни другие женщины ее рода никогда не вернутся домой.

Ведьма открыла глаза и пристально поглядела на Лан, а та погрузилась в свои злые намерения. Плющ на фасаде дома крепче стиснул колонны. Хозяйка и гостья понимали, какое это страшное проклятье и что оно означает: дочери не могут приглашать своих предков в дом без разрешения мужей. Если тебе достался скверный муж, значит, путь на алтарь твоим предкам навсегда заказан.

– Проклинаю Оань Зыонг рожать одних дочерей, – ровным голосом сказала ведьма. – Ее дочери вырастут, и у них родятся свои дети, но только девочки. Пусть каждая несет бремя материнских грехов, и ни одна не избежит своей участи.

– Спасибо, тетушка! – шепнула перепуганная, но нашедшая утешение Лан. Она почувствовала себя могущественнее самого Будды. Ее пугала собственная мстительность, но пути назад не было. – Что будет с сыном у нее во чреве?

– Говорю же, есть вещи пострашнее смерти.

* * *

Несколько месяцев спустя у Оань Зыонг случился выкидыш. Она оплакивала утрату возможного будущего, особенно когда узнала, что носила сына. Горе поглотило ее, но желание стать матерью оказалось сильнее, и влюбленные попробовали завести детей снова. Во второй раз ей удалось выносить ребенка. Вложив младенца в руки Оань, повитуха жалостливо поглядела на нее:

– У тебя красавица-дочь. У нее твои глаза.

Оань попыталась скрыть досаду. Нет, не сын… Но стоило ей взглянуть в глаза дочери, как ее охватило новое чувство. На руках молодая мать держала свою маленькую копию. Удивительно! Она глядела в крохотное личико и понимала, какие возможности и какие тяготы ждут девочку в жизни. Десять пальчиков на руках, десять на ногах, хохолок черных волос. А какие глаза! Искренние, неугомонные – девочка с такими глазами пойдет за любовью куда придется, пусть даже и босиком. Однако муж Оань разочарования не скрывал. Он застыл как вкопанный и не сразу решился взять дочь на руки. Оань стала его утешать. Пообещала, что обязательно подарит ему сына, не успокоится, пока не родит ему наследника.

Повитуха подслушивала их разговор, стоя к ним спиной; она знала, что у Оань никогда не будет сына. Но тогда ей не хватило духу сказать об этом новоиспеченной матери. Повитуха видела такое не раз. Сначала выкидыш, потом выясняется, что мать носила мальчика, следом она рожает дочь – без ведьмы тут не обошлось. Никакой шаман, монах или странствующий священник с Филиппин не в силах снять порчу, насланную на Оань и ее род. Ей остается только готовиться к тому горю, которое несут с собой дочери, потому что после смерти она рискует не вернуться домой.

Для вьетнамки дочери не проклятье. Проклятьем они становятся из-за того, как с ними обращаются.

Пророчества

2

Маи Нгуен

Тридцать лет назад Маи Нгуен узнала о том, что в ослепительно-белом особняке, отделанном мрамором, за шоссе Кухайо на гавайском острове Кауаи живет одна необычная миниатюрная вьетнамка. Узнала от подруги, а ее подруга, миссис Дао, – от Виви Фам, главной сплетницы Маленького Сайгона, на одной из ее легендарных караоке-вечеринок. Виви услышала об этой вьетнамке, конечно, от Энни Лау, а та – от тетки лучшей подруги ее матери.

Остров Кауаи хранил секрет, известный только матриархам вьетнамских семей. Небылицы о хозяйке белого особняка облетели материк быстрее, чем анонсы грандиозных распродаж или слухи о том, чьим детям удалось поступить в вуз своей мечты в первую волну. В небольшой, но пестрой азиатской диаспоре Западного побережья от Сиэтла до самого округа Ориндж котировалась только одна валюта – сплетни, если не считать золотых слитков, нефрита в окантовке из золота в четырнадцать карат и других ювелирных украшений, которые можно быстро зашить в подклад одежды, начнись вдруг война.

Все называли загадочную женщину с Гавайев тетушкой Хюа. Более полувека местные перешептывались о ней у нее же за спиной – мало ли что она может сказать им в лицо? Неужто она умеет предвидеть смерть? И несчастья? И банкротство тоже? С тех пор как в семидесятых тетушка Хюа поселилась на Кауаи, она то и дело огорошивала всех подряд непрошеными замечаниями, повергая людей в страшную панику. Как-то раз в Чайна-тауне она зашла в бистро «У Бьена» и сказала хозяину, Бьену, что скоро ему сделают операцию на сердце. И ведь сделали! Правда, он до сих пор думает, что шумы в сердце появились у него как раз после ее предсказания. Спорить с ней он не стал. Лучше не связываться с ясновидящими.

Правда, бизнесмены, что мерили шагами офисы в самых высоких небоскребах Гонконга и хотели побеседовать с ней прежде, чем примут окончательное решение по какому-нибудь вопросу, стареющие брокеры недвижимости, что каждый год прилетали к ней из Южной Африки, и молодая интернет-знаменитость, путешественница, готовая отправиться по святым местам, знали тетушку Хюа под другим именем.

Линь Хюа, легендарная вьетнамская прорицательница.

От нетерпения Маи Нгуен теребила браслет из темного нефрита на левом запястье, прохладные бусины успокаивали. Мать научила ее отличать настоящий нефрит от поддельного по температуре: настоящий, соприкасаясь с кожей, остается холодным.

В белоснежной, под стать фасаду, приемной Маи Нгуен было не по себе, как в психбольнице. Она отвлеклась на молоденькую администраторшу, тоже одетую во все белое, которая пилила акриловые ногти, придавая им форму гробика. Маи почувствовала укол зависти: администраторша была юна и хороша собой, а некогда толстая, как канат, иссиня-черная коса Маи давно поредела и поседела. Маи Нгуен пригладила выбившиеся серебристые пряди, поерзала, скрестила ноги, сковырнув с пяток лоферы, чтобы липкие стопы немножко подышали – надо же передохнуть от палящего гавайского солнца!

Как только часы пробили десять, все в приемной поглядели на администраторшу в надежде услышать свое имя. Но она пригласила Маи Нгуен. Маи с самодовольным видом обулась и встала. Потом стиснула поддельную сумку от «Луи Вюиттон» и две цветные папки, которые до того держала на коленях, и направилась в дальнее помещение без окон.

Поднялся гул недовольных голосов с акцентами из разных уголков земли. Осунувшиеся лица посетителей были усталыми после длительного перелета и лоснились жиром после завтрака в местном ресторанчике быстрого питания.

– Сколько можно ждать?

– К папе римскому на аудиенцию попасть и то проще!

– Kondo wa itsu Auntie San ni aemasuka?[1]

– Мне всего на пять минут! Я просто спросить! Я доплачу!

– ¡Llevo aquí desde las cinco de la mañana![2]

Маи Нгуен прошла мимо, не скрывая ухмылки. Дилетанты! Все самые влиятельные люди знают: прорицательница открывает запись раз в год, во второй день Нового года по лунному календарю. Маи Нгуен записывается на один и тот же день и час с тех пор, как впервые посетила провидицу десять с лишним лет назад. Она решилась слетать к гадалке после того, как ее сестры и мать перестали общаться между собой. Первое время Маи справлялась с одиночеством, но потом ее покинули и три дочери, разъехались по миру вопреки ее стараниям удержать их возле себя. Чем крепче цеплялась она, тем сильнее отдалялись они.

Маи Нгуен не могла не завидовать, наблюдая, как дочери прокладывают себе дорогу в жизни. Собственного пути она так и не нашла, зато всегда знала, чего от нее ждут: быть хорошей дочерью и матерью. Но призраки веселых вьетнамских сплетниц начали возникать перед ней всякий раз, когда она проходила мимо кухни, и тогда что-то назойливо заныло внутри, и ее охватило лихорадочное желание поговорить с какой-нибудь другой женщиной, просто поболтать о чем угодно. Тогда она и отправилась на прием к тетушке Хюа, приняв это решение под влиянием гремучей смеси из одиночества и любопытства – вдруг слухи о провидице правда? С тех пор как Маи Нгуен побывала у гадалки впервые, она неизменно повторяла свое паломничество на Кауаи каждый год.

– Тяо, ко[3], – сказала Маи, войдя в белую комнату и поскорее закрыв за собой дверь; в присутствии тетушки Хюа от ее самодовольства не осталось и следа. Пусть они и встречались раз в год вот уже более десяти лет, подругами они не были. Маи Нгуен даже не могла понять, помнит ли ее провидица. Десятилетиями день за днем она видела столько лиц, что все они наверняка давно слились в одно пятно. Море безутешных людей в поисках решений и ответов, которые не найти в этом мире.

Тетушка Хюа молча кивнула из-за большого мраморного стола, в свете флуоресцентной лампы были видны трещинки на плотном слое ее макияжа. Она густо напудрила лицо, как девушки на старых гонконгских рекламных плакатах косметики. Можно было подумать, она нарочно так плохо накрасилась – хочет обхитрить всякого, кто посмотрит на нее, и скрыть настоящий возраст.

В знак того, что провидица узнала в Маи свою постоянную клиентку, она достала коробку салфеток. Затем жестом пригласила Маи сесть за стол напротив себя и взяла обычную колоду из пятидесяти двух игральных карт. Карты четырех мастей – эти до смешного заурядные предметы – помогали тетушке Хюа толковать послания вселенной. Изящной рукой она разложила их веером лицом вверх. Специально разыгрывает спектакль, чтобы клиент расслабился. Как будто клиент рассчитывает увидеть у нее какой-нибудь предмет вроде хрустального шара, карт таро или стеблей тысячелистника для гадания по И-цзину. Не глядя на карты, прорицательница по-вьетнамски обратилась к Маи Нгуен из города Гарден-Гров, округ Ориндж, женщине шестидесяти пяти лет, старшей из трех сестер и матери трех дочерей:

– Ты плохо спишь последнее время. Морщины стали глубже, волосы быстро седеют. В твоем возрасте нужно больше спать. Наслаждайся временем, которое тебе отведено. Попробуй регулярно медитировать.

– Чой ой[4], как тут уснешь, тетушка? Демоны каждую ночь стучатся в мою дверь, – по-вьетнамски ответила Маи Нгуен. Она почувствовала, как ее тело готовится выплеснуть все свои тревоги. Она заплатила за сеанс и получит ответы на вопросы, даже если придется выжимать их по капле из каждой поры провидицы, собственными руками взять за грудки ангелов и загнать в угол черта.

– Ты по-прежнему не разговариваешь с сестрами и матерью. Прошло уже больше десяти лет. – Ясновидящая вскинула одну бровь. Она выглядела разочарованной: очередная клиентка пренебрегает ее советами. Уж до чего люди упрямые! А вьетнамки упрямее всех.

Маи Нгуен усмехнулась:

– Пусть сначала попросят прощения.

Провидица поцокала языком, качая головой:

– Будь осторожна, ти[5]. В этом году ты можешь потерять все. Что толку просить прощения, когда все кончено?

Маи Нгуен не придала ее пустым угрозам никакого значения.

– Мои три дочери – вот оно, проклятье. Мне хватает мороки с ними.

– Мы все прокляты, ти, с тех самых пор, как нас вынудили покинуть родину. – Тетушка Хюа бесцельно перевернула пару карт. – Почему бы тебе не открыться навстречу любви? Есть мужчина, готовый войти в твою жизнь в качестве партнера. Хороший мужчина. Ты можешь встретить любовь, если позволишь ей с тобой случиться.

Маи Нгуен смутилась, не понимая ни слова. Кто должен открыться любви? Она? Когда до нее дошло, что сказала тетушка Хюа, она от души расхохоталась и отмахнулась от предсказания, как от надоедливой мухи.

– Если он хороший, значит, бедный. По-вашему, у меня есть время на любовь? Я слишком старая для этого. И потом, один бывший муж у меня уже есть, и он по уши в долгах. Мне ни к чему новая головная боль. И без того страданий в жизни хватает.

Тетушка Хюа открыла было рот, чтобы возразить, но не стала. Ее лицо не выражало ничего.

Тогда Маи Нгуен взяла в руки две папки, которые принесла с собой, и пододвинула нижнюю к прорицательнице. Та открыла папку, и на стол выпали три фотографии девушек. К каждому снимку степлером была приколота фотография мужчины. Портреты девушек были четкие, а фото мужчин больше походили на зернистые снимки экрана, когда открываешь профиль человека в соцсетях, фотографируешь его на планшет, а потом печатаешь.

Типичная азиатская мать: с техникой не дружит, зато следит за ухажерами дочерей в соцсетях.

– Моя личная жизнь кончилась, так и не начавшись. Лучше расскажите, повезет ли в любви моим дочерям.

Тетушка Хюа взяла в руки первую фотографию. Красивая американка вьетнамского происхождения лет тридцати пяти; в глазах пустота, какой прорицательница не видела даже у одиноких путешественников – частых гостей на Гавайских островах. Сразу видно: девушка родилась с печальными глазами.

– Твоя старшая.

– Да. Присцилла.

– Работает с компьютерами. В этой жизни она преуспела, то же ждет ее и в следующей, – проговорила тетушкаХюа. Она почувствовала, как Присцилла печатает на клавиатуре, пишет код поздно ночью. Еще почувствовала у Присциллы преждевременное развитие артрита годам к пятидесяти, но говорить об этом не стала. Она ясновидящая, а не самоубийца.

– Присцилла заработала свой первый миллион в двадцать пять, – с гордостью сообщила Маи Нгуен и добавила погромче, чтобы прорицательница расслышала каждое слово: – Миллион долларов, тетушка!

Она не переставала хвастаться своими дочерями, сколько бы страданий они ни причинили ей за всю жизнь. Такая уж у нее природа: хищник выслеживает добычу в лесу, а она хвастается.

– Присцилла купила дом в Сиэтле по соседству с Маккензи Скотт, это бывшая жена Джеффа Безоса. Знаете, кто это? Лысый такой! Я оплатила ее учебу наличными – всю сумму, представляете? Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе! Уортонская школа бизнеса! Она окончила университет без долгов благодаря мне, и…

Маи Нгуен все щебетала о том, какое безупречное резюме у ее старшей дочери, а провидица, пропуская ее слова мимо ушей, вглядывалась в фотографию, искренне жалея девушку с пустым взглядом. Присцилла Нгуен не знает себя. Тетушка Хюа повидала много хвастливых матерей, но что бы она им ни говорила, клиентки ни в какую не усваивают уроки. Прорицательница закрыла глаза, позволяя духам занять ее тело, точно сосуд. Голос Маи Нгуен вскоре превратился в отдаленный гул, а тетушка вмиг перенеслась в воспоминание. Она увидела молодую Маи Нгуен, судя по всему, беременную третьим ребенком. Три вьетнамские семьи теснятся в убогоньком домишке, как сельди в бочке, в каждой комнате детей столько, что не протолкнуться. В двух других женщинах провидица распознала младших сестер Маи Нгуен, они тоже растили дочерей. В окне второго этажа виднеется пышный куст кумквата, а рядом – усыпанное плодами апельсиновое дерево. Ветви гнутся под тяжестью спелых плодов. Снаружи идиллия, а внутри – полная противоположность американской мечты.

– Не вздумайте выходить замуж за вьетнамцев! – завопила Маи, швырнув пустую стеклянную бутылку в мужа, а потом повернулась к дочерям, которые съежились от страха, не зная, кого из родителей стоит бояться больше. Одной из плачущих девочек была Присцилла. – Выходите за французов. Пусть ваши дети будут наполовину азиатами, вырастут красивыми. А за такого, как ваш отец, не выходите!

Она схватила обеих девочек за руки и притянула к себе, обжигая их личики предостережением:

– Никогда, слышите? Никогда не выходите за бедняков!

Провидицу мгновенно перенесло в настоящее, воспоминание о беременной Маи и двух ее дочерях осталось в прошлом. Пелена в глазах рассеялась, и голос Маи Нгуен прорвался сквозь туман. Она все еще хвасталась детьми:

– …Тхюи, моя средняя, дерматолог самого Джона Чо! Работает на Беверли Хиллз! Вы же знаете, кто такой Джон Чо, тетушка? Интересно, какой у него годовой доход? А моя младшенькая, Тхао, магистр бизнес-администрирования, окончила Гарвард и даже успела запустить собственную линию одежды во Вьетнаме! Правда, я за нее беспокоюсь – уж очень часто она ходит на вечеринки в Сайгоне…

Провидица жестом руки попросила Маи Нгуен замолчать, голову вдруг пронзила острая боль. У нее всегда начинается мигрень, стоит ей перенестись в чьи-нибудь воспоминания, особенно в такие, которые напоминают о многолетних тяготах диаспоры. Пусть за свою жизнь она видела воспоминания гораздо тяжелее, чем у Маи Нгуен, ее положения это не облегчило, потому что ненадолго она стала своей клиенткой, а клиентка – ею. Обе вьетнамки по-прежнему терпели лишения и, пережив одну войну, теперь сражались на другой. Правда, может быть, голова у нее разболелась из-за визгливого голоса Маи Нгуен. Прорицательница легонько потерла левый висок и заговорила:

– Мужчина твоей старшей дочери, – она взглянула на фотографию рыжего конопатого парня, прикрепленную снизу к портрету Присциллы, и покачала головой, – плохой человек, плохая любовь. Ему неважно, что у нее в глазах, он любит только их разрез. Он желает исключительно азиаток. Твоя дочь живет в печали, она принимает решения из своей печали. Как ты в молодости.

Не дав Маи Нгуен возразить, прорицательница взяла фотографии Тхюи, средней дочери, и ее парня вьетнамско-американского происхождения:

– Он любит ее. Может быть, слишком сильно. Не знаю, отвечает ли она ему взаимностью. Из трех твоих дочерей она самая ответственная, но у нее в жизни нет радости. В этом году она попытается найти радость.

Потом прорицательница взяла в руки фотографию третьей дочери, Тхао. К ней прилагался снимок парня, чье тело было сплошь покрыто татуировками. На фото они веселились на вечеринке где-то в Сайгоне.

– Он пустышка. Всегда будет уходить до рассвета. Несерьезный. Она тоже не воспринимает жизнь всерьез, но мечтает остепениться. Вскоре в ее жизни появится мужчина, и благодаря ему она захочет, чтобы все было серьезно. Помни, ти, младшая дочь у тебя самая эгоистичная из всех, очень скрытная. Ее окружают тайны. Но она станет самой богатой из трех.

Маи Нгуен прослезилась.

– По-вашему, все мои дочери несчастны? – прошептала она, боясь услышать ответ.

– Да, ти, – твердо сказала провидица. – У всех в твоей семье грустные глаза. У дочерей, у сестер и у матери. Особенно у матери. Вы слишком долго ругались. Из-за всего подряд: из-за дома и денег, из-за того, кто чего достоин, кто кому что должен, что делать можно, а чего нельзя.