Багровый палач

Он не стал пить. Алкоголь был лишь случайным катализатором в первый раз. Теперь он знал дорогу сам. Он разделся до трусов и майки, лёг на диван, на то самое место, где ещё вчера корчился в муках ревности, и закрыл глаза. Он специально не укрывался одеялом — ему нужен был холод, чтобы тело онемело и перестало отвлекать сознание.

Он начал дышать медленно и глубоко. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Сердце замедляло свой бег. Мысли, ещё недавно скакавшие, как бешеные белки, начали успокаиваться, выстраиваться в ровные, параллельные линии. Он представил перед внутренним взором лицо того мужчины. Нечёткое, составленное из обрывков утреннего наблюдения: тяжёлая челюсть, заплывшие глазки, брезгливая складка у рта. Он представил его ауру — грязно-бурую, с прожилками гноя.

Я хочу, чтобы этот человек исчез, — сформулировал он мысль, но тут же осёкся. Нет, это было не «я хочу». Это звучало эгоистично, по-человечески. Он должен думать иначе. Он не Артём, который чего-то хочет. Он — инструмент. Инструмент не хочет, инструмент исполняет.

Этот человек — гнилой плод на ветке. Он отравляет почву. Его присутствие делает мир хуже. Его смерть очистит воздух. Его исчезновение — благо.

Он повторял эти формулы про себя, как мантру, как молитву. И постепенно реальность начала плыть. Знакомое ощущение — словно он проваливается сквозь диван, сквозь пол, сквозь фундамент дома, в какую-то вязкую, тёмную субстанцию. Звуки внешнего мира — шум машин, лай собак, голоса соседей за стеной — стали глуше, словно их замотали в толстый слой ваты. А на смену им пришла тишина. Глубокая, космическая тишина, в которой слышно только биение его собственного, замедленного сердца.

И в этой тишине он снова увидел.

Мир снова был размытым, текучим, как старая акварель, на которую плеснули водой. Но теперь Артём не был пассивным наблюдателем. Он чувствовал связь острее. Он был не просто линзой — он был источником сигнала. Он излучал волну, и где-то в этом сером, плывущем пространстве эта волна находила приёмник. Красное Пальто.

Фигура стояла в подъезде. В том самом подъезде, куда утром зашёл мужчина. Артём узнал его по обшарпанным стенам, выкрашенным зелёной масляной краской до середины, и по разбитому почтовому ящику с номером 47. Фигура стояла неподвижно, лицом к лестнице, спиной к входной двери. Алый подол касался грязного бетонного пола, но не пачкался. Казалось, грязь сама отступает от этой ткани, не смея к ней прикоснуться.

Артём приказал: Вверх. Четвёртый этаж. Квартира справа.

И Фигура двинулась. Беззвучно, плавно, как призрак. Ступени не скрипели под её тяжестью, хотя весила она, судя по ощущениям, целую тонну. Это была тяжесть не физическая, а метафизическая. Тяжесть приговора, который не подлежит обжалованию.

На площадке второго этажа горела тусклая лампочка, и в её жёлтом, болезненном свете Артём впервые разглядел детали одежды Фигуры. Под красным пальто был надет тёмный, почти чёрный костюм строгого покроя. Белая рубашка, но без галстука. Верхняя пуговица расстёгнута. И руки. Теперь он видел руки отчётливее. Они были бледными, с длинными, изящными пальцами, но суставы казались чуть более выступающими, чем у обычного человека, словно обтянутые тонкой кожей механические шарниры. Ногти были аккуратно подстрижены, но под каждым темнела тонкая чёрная полоска — как будто там запеклась кровь, которую невозможно отмыть.

Они поднялись на четвёртый этаж. Дверь нужной квартиры была обита дорогим дерматином, с бронзовой табличкой «С.В. Князев». Значит, у цели есть фамилия. Князев. Князь. Смешно. Князь грязи и навоза.

Изнутри доносились звуки. Не музыка, не телевизор — крик. Грубый, мужской голос орал, срываясь на визгливые ноты:

— ...я сказал, сука, ужин в шесть! А сейчас сколько?! Время видела?! Ты чем там занимаешься, тварь?! Опять с подружками по телефону лясы точишь?! Я тебя кормлю, пою, одеваю, а ты, дрянь, даже борщ вовремя сварить не можешь?!

Звук глухого удара. Кажется, ладонью по лицу. Женский вскрик, тут же подавленный. Плач. Тихий, сдавленный, привычный. Так плачут те, кого бьют годами и кто уже разучился плакать в голос, чтобы не раздражать мучителя.

Артём почувствовал, как внутри него, в том сгустке воли, который сейчас был его «я», поднимается горячая, почти сладостная волна. Это была не ярость — это было предвкушение. Вот оно, подтверждение. Он не ошибся. Этот человек — именно то, чем он его посчитал. Гнилое яблоко. Паразит. Его смерть будет не убийством, а актом милосердия по отношению к его жене, к соседям, к миру.

Фигура подняла руку и нажала на кнопку звонка. Мелодичный перезвон колокольчиков раздался в квартире, резко контрастируя с той грязью, что творилась внутри.

Крики стихли. Тяжёлые шаги. Дверь распахнулась.

На пороге стоял Князев собственной персоной. В дорогом шёлковом халате, распахнутом на волосатой груди, с бокалом янтарного коньяка в руке. Лицо его было красным, потным, перекошенным от злобы, которую прервали на самом интересном месте. Маленькие глазки злобно сверлили Фигуру.

— Чего надо?! — рявкнул он, обдав пространство запахом дорогого алкоголя и чеснока.

Фигура молчала. Капюшон был низко надвинут, скрывая лицо в глубокой тени. Князев всмотрелся в эту тень и, видимо, что-то почувствовал. Его злоба на секунду сменилась недоумением, а затем — проблеском животного страха. Инстинкты, древние, как сам вид человека, забили тревогу.

— Ты глухой?! Я спрашиваю, кого принесло?! — голос его дрогнул, потерял уверенную командирскую сталь.

И тогда Фигура сделала шаг вперёд. Князев, мужчина крупный, весом под центнер, инстинктивно попятился, словно на него надвигалась не худощавая фигура в пальто, а асфальтоукладочный каток. Он влетел спиной в прихожую, зацепил плечом вешалку с дублёнками, и та с грохотом рухнула.

— Валька! Звони в милицию! — заорал он, но голос сорвался на поросячий визг.

Из глубины коридора показалась женщина. Худая, измождённая, с распухшим от слёз лицом и свежим синяком под левым глазом. Она посмотрела на Фигуру в красном, потом на своего мужа, пятящегося вглубь квартиры, и... замерла. В её глазах не было страха. В них была пустота. И в этой пустоте, на самом дне, затлел крошечный, едва заметный огонёк надежды.

Фигура медленно, неотвратимо двигалась за Князевым. Тот уже вжался в стену в конце коридора, рядом с дверью в туалет. Он выставил перед собой руки с бокалом, словно этот хрусталь мог его защитить.

— Деньги есть! Много! Бери, что хочешь! Только не трогай! — залепетал он, и от его недавнего величия не осталось и следа. Сейчас это был просто жирный, перепуганный кусок мяса.

Фигура остановилась в полуметре от него. Рука в чёрном рукаве медленно поднялась. Длинные, бледные пальцы с чёрной каймой под ногтями сомкнулись на горле Князева. Не сжимая, просто обозначая присутствие. Кожа Князева под этими пальцами мгновенно побледнела, словно из неё вытянули всё тепло.

И тогда из-под капюшона раздался голос. Тот самый — шелест песка по стеклу, скрип половиц в пустом доме, звук, с которым рвётся шёлк.

— Насильник. — одно слово, произнесённое с ледяным, констатирующим спокойствием.

— Тиран. — второе слово упало, как камень в колодец.

— Паразит. — третье, и пальцы начали сжиматься.

Князев захрипел. Его лицо из красного стало багровым, потом фиолетовым. Бокал выпал из ослабевших пальцев и разбился о паркет, забрызгав коньяком его босые ноги. Он пытался оторвать руку Фигуры, но это было всё равно что пытаться разжать гидравлический пресс голыми руками. Его глаза вылезали из орбит, в них плескался животный, первобытный ужас существа, которое вдруг поняло, что оно смертно.

Артём смотрел на это, и его переполняло странное чувство. Он был справедливостью. Не той слепой, равнодушной Фемидой с весами, а живой, дышащей, карающей Справедливостью. Он смотрел, как угасает жизнь в глазах человека, который годами терроризировал свою семью, и чувствовал, как мир вокруг этой квартиры становится чуточку чище. Словно кто-то открыл форточку в душной, прокуренной комнате.

Когда тело Князева обмякло и сползло по стене на пол, оставляя на дорогих обоях мокрый след, Фигура разжала пальцы. Она повернулась к женщине, которая всё так же стояла в начале коридора, прижав ладони ко рту. Теперь в её глазах не было пустоты. Там плескался ужас пополам с... освобождением. Слёзы текли по её щекам, но она не издавала ни звука.

Фигура сделала шаг к ней. Женщина не шелохнулась. И тогда Артём, через свою связь, почувствовал