Багровый палач

Ревность.

Бытовой характер.

Слова прыгали перед глазами, сливаясь в кровавое месиво. «...от множественных колото-резаных ранений грудной клетки...» Это же Строганов. Он видел, как осколок зеркала входил ему под левую ключицу. Видел. Во сне. Но это не могло быть сном.

Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от похмелья. От леденящего, парализующего ужаса. Он бросился к раковине, и его вывернуло водой и желчью. Спазмы сотрясали тело, выламывая ребра. В ушах стоял тот самый нечеловеческий голос: «Неверная. Ничтожество».

Отплевавшись и умывшись ледяной водой, он поднял глаза и посмотрел на свое отражение в маленьком зеркальце над раковиной. Из мутной амальгамы на него смотрел совершенно чужой человек. Под глазами залегли черные, почти фиолетовые круги. Кожа приобрела сероватый, нездоровый оттенок, словно присыпанная пеплом. Но самым страшным были глаза. Они были те же — карие, с зелеными крапинками, но в них поселилось что-то новое. Какая-то пустота. Нет, не пустота. Знание. Они смотрели с холодной, отстраненной мудростью человека, который переступил черту, которую переступать нельзя, и не нашел по ту сторону ничего, кроме тишины.

Он медленно, словно боясь потревожить собственную тень, вернулся в комнату. Сел на край дивана, прямо на хрустящие осколки разбитого стакана. Взял телефон, нашел тот самый снимок, сделанный в их последнюю счастливую субботу. Лера улыбалась, запрокинув голову, солнце путалось в ее волосах. Живая. Теплая. Любившая его. Или нет? Или все это время ее улыбка была лишь декорацией, а в мыслях она уже примеряла фамилию Строганова?

Он вспомнил алую фигуру. Вспомнил подол пальто, тяжелый, словно литой из рубинов. Вспомнил это чувство... всемогущества. Он просто подумал об их смерти, проваливаясь в пьяное небытие, и они умерли. Они были наказаны. Казнены. Его волей, его ненавистью, воплощенной в этом жутком, прекрасном, кровавом фантоме.

Ужас никуда не делся. Он осел где-то на самом дне души, как радиоактивный осадок. Но поверх этого ужаса, как масляное пятно по воде, начало расползаться другое, более сильное, более пьянящее чувство.

Сила.

Он — никто. Менеджер с унылой физиономией, как выразился покойный Строганов. Вчера он разбил стакан об стену в припадке бессильной ярости. Сегодня он смотрит на экран телефона и видит новость о том, что его обидчики мертвы. Убиты самым зверским и, чего уж греха таить, самым изощренным способом, какой только можно было представить. Способом, достойным пера какого-нибудь декадентского писателя.

Он вдруг подумал о том, как удивительно чисто было совершено убийство. Никаких следов. Орудие преступления осталось там, в кошмаре. Фигура в красном пальто не существует в реальном мире. Она — порождение его искалеченной души, его ангел-мститель, его ручной демон.

Он поднял голову и посмотрел на стену, куда вчера врезался стакан. На бетоне осталась небольшая выбоина и едва заметный след — словно крошечный кратер. Он посмотрел на осколки стекла под ногами, переливающиеся в утреннем свете.

Он понял, что мир — это огромный, грязный, залитый дешевым светом кабак, полный таких же Вадимов Строгановых и Лер. Полный измен, лжи, подлости, предательства. Полный пошлости, которая убивает медленно, смакуя. И вчера, в пьяном угаре, сам того не желая, он нашел рычаг. Он нашел способ вычищать эту грязь. Не мытьем, так катаньем. Не уговорами, так кровью.

Он откинулся на спинку дивана. Губы, потрескавшиеся от жажды и желчи, тронула слабая, едва заметная улыбка. Улыбка человека, который только что нашел смысл жизни на дне бутылки дешевого виски.

В голове, заглушая и вой сирен за окном, и стук собственного испуганного сердца, и даже голос совести, пытающейся пробиться сквозь толщу похмелья, звучало новое, тяжелое, как колокол, слово:

Карающая длань.

Он посмотрел на свои руки. Обычные руки офисного работника. Чуть бледные, с обкусанными заусенцами. Но теперь он знал, что в них заключена сила, о которой не догадывается никто. Сила, которая приходит во сне, одетая в алое пальто цвета свежей, еще теплой, праведной крови.

Он встал. Подошел к окну. За окном был все тот же серый двор-колодец, залитый бетоном и равнодушием. Где-то там, за стенами, люди жили своей грязной, лживой жизнью, не подозревая, что в квартире номер 54 на четвертом этаже проснулся тот, кто больше не будет терпеть. Тот, кто научился смотреть на мир сквозь призму разбитого стакана и видеть в осколках не мусор, а лезвия.

Он еще не знал, кто будет следующим. Он не знал правил игры. Он не знал, сможет ли он контролировать Красное Пальто или оно подчиняется только импульсам чистой, незамутненной ярости. Это предстояло выяснить. Но одно он знал точно: прошлая жизнь, жизнь бессловесной тени и объекта для насмешек, закончилась сегодня утром вместе со звонком из офиса.

Впереди была тишина. И в этой тишине эхом разносился его собственный, пока еще нерешительный, но уже обреченный шепот:

— Я изменю этот прогнивший мир.

И где-то на границе слуха, за шумом воды в старых трубах, ему почудилось, как тяжелый подол алого пальто скользнул по бетонному полу подъезда, возвращаясь в тень, ожидая следующего приказа.

Глава 2: Анатомия вознесения

В субботу утром мир пах иначе. Артём понял это, едва разлепив веки. Вчерашний смрад перегара и ржавой воды из-под крана выветрился, уступив место странной, почти стерильной свежести. Так пахнет в квартире после генеральной уборки, когда вымыли даже плинтуса и выбросили весь хлам, копившийся годами. Хотя он ничего не убирал. Бутылка «Red Stag» сиротливо стояла на столе с остатками мутной жидкости на донышке, осколки разбитого стакана всё еще хрустели под ногами, а в раковине засохли следы его ночной рвоты. Но запах изменился. Словно сам воздух в квартире прошел через какой-то невидимый фильтр, отсеявший всё лишнее, всё грязное, всё человеческое.

Он сел на диване. Голова больше не болела. Совсем. Это было первое чудо нового утра. После такого количества выпитого дешевого пойла он должен был умирать, моля о пощаде, но вместо этого чувствовал в теле необыкновенную, пружинистую лёгкость. Мышцы не ныли, суставы не скрипели. Он словно сбросил старую, изношенную кожу и остался в новой, упругой, идеально подогнанной по размеру. Он поднес руку к лицу и посмотрел на тыльную сторону ладони. Вены проступили четче, кожа казалась почти прозрачной, фарфоровой, но при этом наполненной изнутри каким-то тёмным, густым свечением. Словно под ней текло не вино и не кровь, а расплавленный обсидиан.

Память о той ночи не мучила его — она располагалас в сознании, как книга на полке. Он мог взять её, открыть на любой странице и перечитать. Страница первая: офис, кулер, запах духов Леры, смех Строганова. Страница вторая: алый силуэт в размытом, текучем мире, пальцы на горле, родинка под ключицей. Страница третья: утренний звонок начальника и новостная лента, разорвавшая реальность на «до» и «после».

Он ожидал, что его накроет. Что придут они — стыд, ужас, раскаяние, паника. Что он начнёт метаться по квартире, хвататься за голову, звонить в полицию с повинной или, на худой конец, рыдать в подушку, проклиная тот миг, когда купил эту проклятую бутылку виски. Но ничего не происходило. Внутри было тихо. Не просто тихо — благоговейно тихо. Как в пустом храме перед рассветом, когда даже Бог ещё спит, и только лампады чуть потрескивают в алтаре.

Он встал и босиком, не обращая внимания на осколки (они больше не резали — то ли ступни огрубели, то ли стекло стало мягким), прошёл на кухню. Включил чайник. Достал с полки пачку дешёвого цейлонского чая с бергамотом, который Лера всегда ругала за «запах дешёвого одеколона». Лера. Имя больше не вызывало спазма. Оно было пустым звуком, как название давно закрытого кафе, в котором когда-то подавали вкусные круассаны, но теперь там кальянная с сомнительной репутацией. Воспоминание о ней больше не жгло — оно покоилось где-то в глубине, аккуратно упакованное в саван из красной ткани.

Он заварил чай, сел за стол и посмотрел на свою кружку. Еще недавно на ней был след её помады. Сегодня кружка была чистой. Он не помнил, чтобы мыл её. Возможно, в пьяном угаре вытер рукавом. А возможно, реальность сама избавилась от этой детали, как организм избавляется от занозы, выталкивая её наружу.

Артём сделал глоток. Чай был обжигающим, терпким, с той самой нотой дешёвого одеколона, которая раньше его раздражала, а теперь казалась уместной — резкой, мужской, очищающей. Он смотрел в окно на серый двор-колодец, но видел не его. Он видел карту. Невидимую, но отчётливую карту города, раскинувшуюся перед его внутренним взором. На этой карте горели огни. Тысячи, миллионы крошечных, грязно-жёлтых, чадящих огоньков. Каждый огонёк — это чья-то подлость, чьё-то предательство, чья-то мелочная, липкая злоба. Этот город, этот мир был болен. Он гнил изнутри, как яблоко, поражённое паршой, но притворялся спелым и румяным. И вчера, сам того не ведая, Артём сорвал первое гнилое яблоко с ветки. Точнее, даже не сорвал — просто подумал о нём с достаточной силой ненависти, и оно упало само, разбившись в кровавую кашу об асфальт реальности.

Он отпил ещё чаю и улыбнулся. Улыбка вышла странной, однобокой, словно мышцы лица ещё не привыкли к новому способу выражения эмоций. Это была не весёлая улыбка и не злорадная ухмылка. Это была улыбка понимания. Он понял, кто он теперь. Он больше не Артём, менеджер среднего звена, унылая физиономия, объект для насмешек. Он — инструмент. Скальпель в руках неведомого хирурга. Или, если угодно, кисть в руках художника, который решил переписать эту безвкусную, пошлую картину под названием «человечество».

Он вспомнил слова, которые пришли к нему на грани сна и яви вчера: Карающая длань. Да, это звучало пафосно, почти по-детски. Но в этой пафосности была своя, глубинная правда. Мир не понимает тихих слов. Мир понимает только жесты. Громкие, кровавые, необратимые жесты.

Он допил чай и решил, что пора начинать новый день. Новую жизнь. Он подошёл к зеркалу в прихожей. Вчера из мутной амальгамы на него смотрел затравленный, серый человек с фиолетовыми кругами под глазами. Сегодня отражение изменилось. Круги остались, но они больше не казались признаком усталости. Они напоминали тени от капюшона. Тени, в которых пряталось что-то древнее и голодное. Глаза смотрели прямо, спокойно, без тени сомнения. В них больше не было страха — только холодное, ясное присутствие. Словно за его зрачками стоял кто-то ещё. Тот, кто носит красное пальто и не оставляет следов.

Он принял душ. Горячая вода хлестала по плечам, смывая остатки вчерашнего пота, и ему казалось, что вместе с водой в слив уходит всё человеческое, всё слабое, всё то, что делало его «Артёмом». Имя всё ещё было при нём, но оно стало как старая одежда, которую носишь по привычке, хотя в шкафу уже висит новый, безупречно сшитый костюм. Он вытерся, надел чистую футболку и джинсы, заварил ещё одну кружку чая и сел за ноутбук.

Новости он уже видел. Но теперь ему нужно было другое. Ему нужно было понять, как это работает. Он открыл поисковик и набрал: «Убийство на улице Энгельса подробности». Выпала куча ссылок. Местные паблики во «ВКонтакте» уже раздули из этого сенсацию. Он пролистывал заголовки, выхватывая детали: «...соседи утверждают, что слышали странный звук, похожий на звон стекла, около двух часов ночи...», «...погибшая Лера М. работала маркетологом, коллеги в шоке...», «...Вадим С., менеджер по продажам, характеризовался как ответственный сотрудник...», «...следствие рассматривает версию убийства на почве ревности, однако круг подозреваемых пока не очерчен...».

Он читал эти строки, и по его телу разливалось тепло. Это было извращённое, почти эротическое удовольствие. Он, сидя в своей убогой студии с видом на помойку, читал о том, как мир пытается осмыслить его сон. Мир суетится, ищет мотивы, опрашивает свидетелей, строит версии, а ответ лежит на поверхности — точнее, на дне стакана с дешёвым виски в его раковине. Но этот ответ никто никогда не найдёт, потому что он находится за пределами рационального. За пределами их убогой, материалистической картины мира.

Он кликнул на видео с места событий. Камера телефона какого-то зеваки дрожала, снимая оцепленный двор. Мигалки, люди в форме, носилки, накрытые чёрным пластиком. Серое утро, серые лица, серые стены. И вдруг — вспышка. На мгновение, буквально на один кадр, в отражении стеклянной двери подъезда ему почудился алый блик. Он вздрогнул и отмотал назад. Ничего. Просто блик от проблескового маячка. Но он знал — это был он. Его Красное Пальто. Оно всё ещё там, в отражениях, в тенях, в зазорах между реальностью и сном.

Артём закрыл ноутбук. Он вдруг почувствовал невероятный прилив сил. Словно кто-то подключил его к розетке с напряжением в тысячу вольт. Ему хотелось действовать. Немедленно. Вчера он был сломленным, жалким существом, утопившим свою боль в алкоголе. Сегодня он был вестником. Он посмотрел на свои руки. Они больше не казались ему руками офисного работника. Это были руки мастера. Руки, которые могут плести судьбы и обрывать нити.

Он подошёл к окну и распахнул его настежь. Холодный ноябрьский воздух ворвался в квартиру, пахнущий сыростью, бензином и прелыми листьями. Он вдохнул его полной грудью, и этот воздух показался ему слаще любого вина. Он смотрел вниз, на проезжающие машины, на спешащих по своим делам людей, и видел их насквозь. Вот идёт женщина с тяжёлыми сумками, лицо перекошено усталостью и злобой — наверняка дома её ждёт муж-алкоголик, и она срывает свою злость на несостоявшуюся жизнь на кассиршах и кошках. Вот парень на электросамокате, с наушниками в ушах, рассекает по тротуару, не глядя по сторонам, сбивая прохожих — он чувствует себя королём мира, но на самом деле он просто пустое место, потребитель, паразит на теле города. Вот старуха с клюкой, которая сейчас зайдёт в подъезд и будет жаловаться консьержке на шум, на молодёжь, на жизнь — она давно умерла внутри, но продолжает гнить заживо, отравляя воздух вокруг себя.

Он смотрел на них, и в его груди разгоралось новое, незнакомое чувство. Это была не ненависть. Ненависть — слишком мелкое, слишком личное чувство. Это было презрение, возведённое в абсолют. Презрение существа высшего порядка к копошащимся в грязи насекомым. Но вместе с презрением пришло и нечто иное. Сострадание. Да, как ни странно. Он жалел их. Жалел за то, что они не знают, что такое настоящая жизнь. За то, что их удел — бесконечное, серое, бессмысленное существование, наполненное мелкими дрязгами, изменами, кредитами и болезнями. Они не жили — они функционировали, как испорченные механизмы, скрежеща шестерёнками душ.

И он, Артём, мог их освободить...

Эта мысль ударила его, как молния. Не просто наказать виновных в чём-то конкретном. А освободить мир от балласта. От тех, кто тянет его на дно своей тяжестью, своей пошлостью, своей бесполезной жестокостью. Ведь если разобраться, каждый из этих людей — маленький Строганов или маленькая Лера. Каждый из них в той или иной степени предаёт, лжёт, крадёт, разрушает. Просто масштабы разные. Кто-то изменяет жене, кто-то обсчитывает покупателей, кто-то пишет гневные комментарии в интернете, отравляя эфир злобой. Они все — винтики огромной, ржавой машины, перемалывающей доброту и красоту в серую пыль.

Он может остановить эту машину. Винтик за винтиком.

Он отошёл от окна, закрыл створку и прошёл в комнату. Сел в кресло, которое раньше называл «троном неудачника», потому что оно было продавленным, с торчащей пружиной. Теперь это кресло казалось ему командным пунктом. Он откинулся на спинку и прикрыл глаза. В темноте под веками тут же начали проступать контуры. Размытые, текучие, как в том сне. Но теперь он не боялся их. Он ждал.

— Ты здесь? — прошептал он в пустоту. Голос прозвучал глухо, но уверенно.

Ответа не было. Только тишина. Но в этой тишине он почувствовал присутствие. Тяжёлое, плотное, словно в углу комнаты стоял кто-то высокий и смотрел на него из-под красного капюшона. Он не открывал глаз. Он знал — чтобы увидеть Его, нужно смотреть не глазами. Нужно смотреть тем самым намерением, которое он ощутил прошлой ночью.

И он попробовал. Он сосредоточился не на образе, а на чувстве. На том холодном, отстранённом, хирургическом спокойствии, которое охватило его в момент, когда Фигура сжимала горло Леры. Он попытался воспроизвести это чувство в себе сейчас, на трезвую голову. Это было трудно. Дневной свет, звуки улицы, остатки человеческой рефлексии — всё мешало. Но он старался. Он представлял, как его сознание сужается в тонкий луч, как этот луч проходит сквозь стены, сквозь город, сквозь саму ткань реальности и упирается в...

Вспышка. На мгновение перед внутренним взором возникло видение. Не сон, а именно видение, яркое и чёткое, как кадр из фильма. Он увидел свой двор-колодец, но не сверху, а снизу, словно он стоял внизу и смотрел вверх на собственное окно. И в его окне он увидел себя, сидящего в кресле с закрытыми глазами. А за своей спиной, в глубине комнаты, он увидел Его. Красное Пальто стояло неподвижно, как статуя, и смотрело ему в затылок. Не угрожающе, не выжидающе — просто присутствовало. Как верный пёс, ожидающий команды.

Видение исчезло. Артём открыл глаза. Сердце колотилось как бешеное, но не от страха, а от восторга. Он понял: связь есть. Она не разорвалась с рассветом. Она ждёт, когда он снова погрузится в то состояние — состояние чистой, незамутнённой воли. А для этого ему нужна... цель. Нужна новая цель. Новая гнилая ягода на ветке мирового древа.

Он встал и начал ходить по комнате. Возбуждение требовало выхода. Он больше не мог сидеть на месте. В голове роились сотни мыслей, планов, идей. Кто следующий? Как выбирать? Должен ли быть какой-то ритуал? Или достаточно просто сильно захотеть? Вчера всё произошло спонтанно, на пике боли и алкогольного отчаяния. Сегодня он трезв, спокоен и собран. Сегодня он будет действовать осознанно.

Он подошёл к книжной полке. Там стояли книги, купленные ещё в студенчестве, когда он пытался казаться умнее, чем есть. Достоевский, Ницше, Камю, томик стихов Бодлера. Он провёл пальцем по корешкам. «Преступление и наказание». Усмехнулся. Раскольников убил старуху-процентщицу и мучился, потому что был слаб. Потому что он убил своими руками, испачкался в крови, оставил следы. У него, у Артёма, руки чисты. За него всё делает Оно. Он — лишь намерение, лишь спусковой крючок.

Он взял с полки томик Ницше. «Так говорил Заратустра». Открыл наугад. Взгляд упал на строки: «Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, — канат над пропастью». Да, это про него. Он больше не животное, движимое инстинктами и страстями. Он уже шагнул на этот канат. И пропасть под ним не пугает — она манит своей глубиной. А сверхчеловек... что ж, возможно, он станет им, когда очистит этот мир достаточно, чтобы в нём могло родиться что-то новое.

Он захлопнул книгу и положил её на стол. Затем подошёл к окну и снова посмотрел вниз. На этот раз его взгляд выхватил из толпы конкретную фигуру. Мужчина лет пятидесяти, в дорогом пальто, выходит из чёрного внедорожника, припаркованного прямо на газоне. Он не просто припарковался — он вылез из машины, бросил окурок прямо на траву и, не глядя по сторонам, направился к подъезду соседнего дома. Лицо у него было сытое, надменное, с тяжёлой челюстью и маленькими, заплывшими глазками. Весь его вид кричал: «Я здесь главный, я купил этот город, я могу всё».

Артём не знал этого человека. Но он мгновенно его почувствовал. От него исходила волна гнили, похоти, презрения ко всему живому. Это был хищник, но не благородный волк, а скорее гиена, жиреющая на падали. Он наверняка обманывал партнёров, изменял жене с секретаршей, бил детей ремнём «для профилактики» и смотрел на мир как на свою личную кормушку. Такие люди не просто бесполезны — они вредоносны. Они отравляют воздух, которым дышат другие.

Вот она, первая цель в новом статусе.

Артём смотрел на этого человека, пока тот не скрылся в подъезде, и запоминал. Запоминал его походку, его запах (воображаемый, но от этого не менее отвратительный — смесь дорогого одеколона и застарелого пота), его ауру. Он не знал его имени, но это было и не нужно. Ему нужно было намерение. Чистое, сфокусированное, как луч лазера.

Он отошёл от окна, сел за стол и взял лист бумаги. Начал писать. Не план убийства, нет. Он начал писать манифест. Слова лились сами, рука едва поспевала за мыслями.

«Мир болен. Он гниёт изнутри, поражённый метастазами лжи, предательства и пошлости. Люди перестали быть венцом творения — они стали раковой опухолью на теле планеты. Они плодятся, потребляют, испражняются и умирают, оставляя после себя лишь горы мусора и выжженную землю. Но самое страшное — они уничтожают друг друга. Не оружием — оружие хотя бы честно. Они уничтожают друг друга равнодушием, мелкими подлостями, изменами, обманом. Они превратили любовь в товар, дружбу — в взаимовыгодное сотрудничество, а жизнь — в бесконечную гонку за пустыми побрякушками.

Я, Артём, был одним из них. Я был слеп. Я любил ту, что предала меня. Я работал с теми, кто презирал меня. Я плыл по течению этой грязной реки и захлёбывался в ней. Но вчера я обрёл прозрение. Я увидел Истину. Я увидел Красное Пальто.

Оно пришло ко мне, когда я был сломлен. Оно исполнило моё первое, самое искреннее желание — желание справедливости. И теперь я знаю: я избран. Не богами, не дьяволом — самим Мирозданием, уставшим терпеть эту грязь. Я — скальпель в руках Хирурга. Я — огонь, который выжжет заразу. Я — Карающая Длань.

Я не убийца. Я — санитар леса. Я буду очищать этот мир от гнили. От тех, кому жизнь дана зря. От тех, кто делает этот воздух непригодным для дыхания. Я буду делать это не из мести и не из ненависти. Я буду делать это из Любви. Из любви к тому миру, который может быть, если убрать из него всё лишнее. Из любви к тем редким, чистым душам, которые ещё остались и которые задыхаются в этом смраде.

Красное Пальто — мой инструмент. Оно не знает жалости, ибо жалость — удел слабых. Оно знает только Волю. Мою Волю. И пока моя Воля чиста, пока я действую не ради себя, а ради Идеи, — оно будет служить мне.

Сегодня я делаю первый осознанный шаг. Я выбираю цель не по зову личной обиды, а по зову Долга. Я смотрю на мир и вижу гнилые плоды. Я срываю первый из них. А потом второй. Третий. И так до тех пор, пока дерево не очистится.

Пусть этот манифест будет моим Евангелием. Пусть он напоминает мне, зачем я это делаю. Не ради славы, не ради власти, не ради денег. Ради Чистоты. Ради того, чтобы однажды утром я открыл окно и вдохнул воздух, в котором не будет ни капли лжи.»

Он перечитал написанное. Слог был неровным, местами пафосным, местами наивным. Но в этих корявых строках пульсировала такая искренняя, такая обжигающая вера, что у него самого перехватило дыхание. Он аккуратно сложил лист пополам, потом ещё раз, и убрал его в ящик стола, подальше от чужих глаз. Это будет его тайное писание. Его компас в мире, который он собирается изменить.

День тянулся бесконечно. Артём не мог найти себе места. Он пытался смотреть фильмы, но сюжеты казались плоскими, а диалоги — фальшивыми. Он пытался читать, но слова расплывались перед глазами, не задерживаясь в сознании. Он даже попробовал поесть — разогрел в микроволновке вчерашние макароны с сосисками, но еда казалась безвкусной, как бумага. Тело больше не требовало пищи. Оно требовало действия.

Он несколько раз выходил на балкон и смотрел на соседний дом, в подъезд которого утром зашёл тот самый мужчина в дорогом пальто. Он представлял, как тот сидит сейчас в своей огромной, безвкусно обставленной квартире, пьёт коньяк, орёт на жену или смотрит порнографию на огромном плазменном экране. Он представлял его жизнь — пустую, сытую, лишённую всякого смысла, кроме накопления денег и удовлетворения низменных инстинктов. И с каждым часом его намерение становилось всё более плотным, концентрированным, тяжёлым.

К вечеру он почувствовал знакомую усталость. Не ту, что валит с ног после рабочего дня, а другую — сладкую, тягучую, предвещающую погружение. Он понял: пора. Солнце уже село, за окнами сгущались ранние ноябрьские сумерки. Комнату заполнил сизый полумрак, в котором предметы теряли чёткость, становясь похожими на декорации из его первого сна.