Ленинградка Валя

Вечером 8 сентября Ленинград подвергся артобстрелу, а ночью самой мощной массированной атаке немецкой авиации. Непрерывный вой сирен воздушной тревоги сливался с грохотом зенитных орудий. Несмотря на отчаянное сопротивление сил ПВО, гитлеровских бомбардировщиков было слишком много и им удалось прорваться сквозь заслон. Цели противника были очевидны, а навыки маскировки у ленинградцев ещё оставляли желать лучшего. Самолеты засыпали город сотнями зажигательных бомб. В разных районах Ленинграда вспыхнули десятки пожаров, но это было только начало. Следом пришла вторая волна бомбардировщиков, сбросивших фугасные бомбы, по выбранным заранее целям. Разгоревшиеся пожары были отлично видны и давали верный ориентир. В результате бомбардировки были разрушены и охвачены огнем жилые здания и административные учреждения, но самым страшным ударом стало уничтожение Бадаевских складов с запасами продовольствия. Горизонт заволокло черным дымом, который был виден из любой точки города. Огромные запасы муки и сахара, жизненно необходимые жителям, были уничтожены.

О случившемся Валентина узнала на следующее утро. В осажденном Ленинграде вести распространялись быстро, а плохие новости – молниеносно. Выйдя с детьми из убежища на рассвете, она встретила свою соседку Тамару, типичную представительницу городской интеллигенции, работавшую редактором в газете и постепенно менявшую свой саркастичный взгляд на жизнь на плоско-реалистичный.

– Валя, ты понимаешь, что нам всем конец? – огорошила она Валентину.

– Почему конец?

– Значит, не знаешь? Всё, теперь мы без хлеба. Какими же надо быть…, чтобы не понять, что они будут бомбить склады. Что мы теперь будем есть?

Валя поняла, что Тамара находится в состоянии шока, но всё же спросила:

– Объясни толком, что произошло?

Женщина указала на затянутое черными тучами небо и произнесла приглушенным голосом:

– Это горит наш хлеб. Бадаевские горят.

Тамара вытерла появившееся на глазах слезы, и больше не сказала ни слова. Осознать все последствия произошедшего Валентина смогла только через несколько дней. Она никогда не интересовалась где, и какое продовольствие хранится в городе. Хотя таких разговоров вокруг нее происходило много. На территорию складов было сброшено 280 зажигательных бомб. В результате сгорело около сорока деревянных ангаров, в которых, по официально опубликованным архивным данным, находилось 3000 тонн муки и 2500 тонн сахара. После ликвидации пожара на пепелище было собрано до 1000 тонн горелой либо залитой водой муки и до 900 тонн горелого сахара. В сорок втором году была собрана даже земля на месте пожара, пропитанная патокой. Ее как могли очищали и растворяли в кипятке.

Прижав к себе Машу и держа за руку Сашу, Валентина добралась до трамвайных путей, за которыми находился их дом. Там она увидела толпу людей, собравшихся у остановки. Рядом стояли двое солдат в касках, а чуть поодаль – искореженный трамвай. Валентина подняла глаза и увидела, что в доме за остановкой разрушены два верхних этажа. Из проема на верхнем этаже торчал рояль. Он чудом не упал вниз, зацепившись за край стены, а с его крышки свисало белое кружевное покрывало. Оно вызывало ассоциацию с саваном. Рядом с солдатами Валентина увидела девушку всю в слезах. Эта девушка сидела рядом с Валей в бомбоубежище, и они обмолвились несколькими словами. Валя всё поняла. Бомба угодила в дом этой девушки. Там оставалась ее мать. Женщина совсем ослабла от болезни, передвигалась с трудом и не захотела спуститься в бомбоубежище. Девушка бросилась к солдатам, пытаясь пробиться сквозь толпу.

- Пустите! Там моя мама! - отчаянно кричала она, но ее никто не слушал.

Солдаты держали оцепление, не подпуская никого к опасным развалинам. Кругом стоял смрад гари, пахло битумом. Люди переговаривались вполголоса, многие плакали. Валентина увидела, как два санитара вынесли тело, накрытое простыней. Она побоялась остаться и быстро пошла домой.

Конец августа и начало сентября прошло для Вали под знаком ее личной трагедии – гибели мужа. Однако, жизнь не останавливалась, и становилась все сложнее и тяжелей. Работа – недостижимая мечта для Валентины. Маленькие дети требовали постоянного внимания, а отсутствие яслей и детских садов в условиях блокады сделали невозможным выход на службу. Закрытый круг отчаяния: без работы нет денег и уменьшенный поек, а без еды они не выживут. Она уже много раз обращалась в ЖЭКи и домоуправления, в госпитали и госучреждения, в которых оставались знакомые. Везде – вежливый отказ. Наконец ей повезло. Благодаря тому, что у Вали была швейная машинка "Зингер", ей удалось получить от нескольких госпиталей заказ на пошив белья и халатов. Ткань ей выдавали строго под заказ. Валя принялась за работу с остервенением, которое диктовалось не только необходимостью, но и желанием хоть как-то отвлечься от гнетущих мыслей. Швейная машинка "Зингер" - подарок сестры на свадьбу, стала ее спасением, верным союзником в борьбе за выживание. День и ночь, при свете тусклой керосиновой лампы, она строчила, метр за метром превращая грубую ткань в больничные халаты. Каждый стежок был наполнен надеждой, что те, кто будет носить эти вещи, вспомнят о ней. Работа была изнурительной, но Валя не сдавалась. Она понимала, что от ее труда зависит не только благополучие ее семьи, но и жизни раненых солдат, нуждающихся в чистой одежде и уходе. Порой руки немели, спина болела, а глаза слипались от усталости, но она находила в себе силы продолжать. В перерывах между шитьем она кормила детей, убаюкивала их, стараясь не показывать им свой страх и волнение. С каждым выполненным заказом Валя чувствовала прилив сил. Полученные за работу деньги позволяли купить немного еды, чтобы накормить детей и самой не упасть от голода. Это была настоящая удача, так как работать можно было на дому, однако за детьми все равно нужен был присмотр. Валя должна была отвозить выполненные заказы, и потом получать и привозить домой ткань. На это уходило много времени, так как трамваи ходили все реже и не по расписанию. В эти моменты за детьми присматривала сестра Валентины Людмила, а иногда соседка по подъезду. Взаимная поддержка и сострадание помогали людям выживать в этом страшном аду.

Время шло, война продолжалась, а жизнь в Ленинграде, окруженном со всех сторон врагом, становилась все тяжелее. В двадцатых числах сентября заболел Саша, а сидеть с ним постоянно никто не мог. Соседка сама еле передвигалась на больных ногах и практически не выходила из квартиры, а Людмила была полностью занята своей семьей. Выполнять заказы теперь стало невозможно. Но Валя не теряла надежды. Она верила, что война закончится, что ее дети вырастут и у них будет счастливая жизнь. Иногда, когда дети засыпали, она доставала из серванта письма мужа, написанные им в разное время до войны и его фотокарточку. Она ставила ее на стол рядом с собой и перечитывала их, как будто вела с Ринатом беседу. Так Валя находила в себе силы жить дальше, бороться за будущее своих детей.

С приходом блокады город погрузился в непроглядную тьму. И это была не метафора. Окна домов, заклеенные газетами и другими подручными материалами, должны были плотно закрываться с началом сигнала тревоги. Валя собрала несколько кусков картона, склеила их между собой и покрасила одну сторону в черный цвет. Сначала она выставляла эти щиты в окна каждый раз, когда раздавался сигнал тревоги, но вскоре поняла, что лучше оставить их на месте, за исключением окна на кухне, где она иногда готовила. В квартире и без того короткий осенний северный день превратился в постоянный сумрак. Включать свет она боялась, а с середины сентября электроснабжение в ее доме не действовало. Основными источниками света стали две керосиновые лампы, которые Валя бережно использовала, чтобы хоть как-то осветить свое пространство. Светомаскировка, однако, не ограничивалась только квартирами и кабинетами учреждений. На улицах города не зажигались фонари, а в подъездах домов также потушили освещение, что создавало впечатление полной изоляции и безысходности. Город оказался окутан тьмой, и это ощущение было повсюду. Перемещение по улицам после десяти вечера стало строго запрещено – действовал комендантский час. Даже для тех, кто имел специальные пропуска, прогулки или поездки по городу были сопряжены с большими трудностями. Фары автомобилей включать также было запрещено, и это при том, что передвижение военной техники и солдат ночью стало даже более активным, чем днем. Кроме того, на улицах были отключены светофоры.

Октябрь

Жизнь Валентины в блокадном городе превратилась в бесконечную борьбу за выживание. Каждый день, как только забрезжит рассвет, она отправлялась в путь за драгоценным кусочком хлеба, зная, что его едва хватит, чтобы утолить голод двух маленьких детей. Сначала в паек для Маши давали сухое молоко и смеси, но с каждой неделей получить их становилось всё сложней. Если бы не оставленный запас крахмала, заготовленный еще весной они бы не выжили. Из него Валя с мужем планировали сделать клейстер для поклейки обоев. Теперь этот белый порошок стал спасительным источником калорий. Крахмал нужно было просеять и аккуратно всыпать в 100 мл воды комнатной температуры, а затем тщательно перемешать до однородности. Потом вскипятить воду и тонкой струйкой влить крахмальную массу в горячую жидкость, интенсивно помешивая. Эта липкая и не приятная на вкус масса стала основной пищей в семье Вали. Зловещие признаки голода уже ничем не прикрытые появлялись всё чаще. В городе исчезли собаки, кошки и голуби, остались только крысы. Источником пищи могло стать всё, что содержало хоть какие-то питательные вещества. Если сентябрь выдался сухим и даже теплым, то октябрь принес промозглые дожди и туманы с Невы. Настроение у Вали было тягостным. Город жил в постоянном страхе. На улицах появились таблички с надписью:

Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна.

Когда голод сильно подточил и затуманил сознание людей, именно эти таблички помогали сориентироваться и уберечься при артобстрелах. Вой сирен, разрезающий ночную тишину, заставлял Валентину вскакивать с постели и, схватив детей, бежать в ближайшее бомбоубежище. Холодный и сырой подвал становился временным пристанищем, где они, прижавшись друг к другу, ждали отбоя. Однажды, когда она возвращалась с хлебом, прямо на ее глазах снаряд попал в дом, где она жила. Взрывная волна сбила Валю с ног, хлеб выпал из рук и разлетелся по грязной дороге. Обезумев от страха, она бросилась к дому, где остались дети. Сердце бешено колотилось, в голове мелькали самые страшные картины. К счастью, снаряд каким-то чудом не разрушил стену, и она почти не пострадала. Валентина вбежала в квартиру, Саша, испуганный, сидел на кровати и плакал. Валя обняла его, прижимая к себе, и долго не могла успокоиться. В тот вечер они ели чуть подмороженный клейстер и крохи хлеба, собранные с земли. Валентина ради детей была готова бороться до конца, но настоящим испытанием стала подступающая зима.

В конце октября сорок первого в Ленинграде наступили самые страшные дни.

С каждым днем становилось все холоднее, а отопления не было. Мороз сковывал город, проникая в дома сквозь щели в окнах. Валентина пыталась утеплить жилье, заклеивая и затыкая щели газетами и тряпками, но безуспешно. Она кутала детей в старые одеяла и пальто, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Каждая ночь превращалась в испытание на выносливость. Теперь нужно было не только бороться с голодом, но и с холодом, который пробирал до костей. Время тянулось медленно, как густая смола, и Валентина чувствовала, что силы покидают её. Словно проблеск надежды, пришло известие от ее родителей, оставшихся с началом войны в Никольском недалеко от поселка Вырица. Теперь они находились в глубоком тылу врага, и связь с ними была потеряна. Валентина не знала, живы ли они, возможно, погибли во время сражений или немецких налетов. Весть доставил угрюмый и немногословный мужчина, назвавшийся Тимофеем. В письме мать Валентины сообщала, что они живы и в общем здоровы. Немцы лишь ненадолго заняли Никольское, разграбили дома, но затем ушли, и теперь их там нет. Запасов продовольствия немного, но на зиму должно хватить, поскольку летом удалось сделать необходимые заготовки. Родители очень скучают по дочери и мечтают увидеть внучку. Татьяна Осиповна писала, что знает о бедственном положении в городе и предлагает Вале переехать к ним. Если Валя решится, человек, доставивший письмо, сможет оказать помощь в дороге. Валя сложила письмо и вытерла навернувшиеся слезы.

- Скажите, мама пишет, что вы можете помочь мне добраться до них. Это правда?

- Да, - отрезал Тимофей.

- Но у меня двое маленьких детей, младшей всего три месяца.

- А она не указала, сколько стоит моя помощь? - спросил Тимофей, будто, не обратив внимания на ее слова.

Валентина опешила от такого прямого вопроса. Стоимость… Она даже не подумала об этом. В голове роились мысли о голоде, холоде, о детях, чьи щеки впали, а тела стали легкими, словно птичьи перышки. Разве можно брать плату за спасение, за жизнь?

– Нет, – прошептала она, чувствуя, как надежда, слабо тлеющая в ее душе, начинает угасать. – Мама ничего не написала о плате.

Тимофей задумался, словно взвешивал что-то в уме, прикидывая свои выгоды и риски. Долгие секунды тянулись, словно зимние сумерки. Валя почему-то не подумала о том, что ее от родителей отделяет не только физическое расстояние, а широкая линия фронта, непрекращающиеся бои, мины и другие преграды, которые ей самой, да любому ленинградцу в ее положении преодолеть невозможно. Ее мама конечно все очень тщательно взвесила и продумала, так что если и был человек способный провести Валю к родителям, то он сейчас стоял перед ней.

Сумма, которую озвучил Тимофей, была не просто большой, она была неподъемной для Валентины. За время, проведенное в окружении, ее финансы сильно истощились, а особых ценностей у Вали не было.

- Мне нужно время подумать – тихо произнесла она.

Взгляд ее собеседника и без того тяжелый, стал еще мрачнее.

– Ладно, – наконец проговорил он, будто неохотно уступая. – Я пробуду в городе неделю, и утром в следующий четверг зайду. Если решишься, то всё должно быть уже готово. Но учти, дорога будет трудной. Опасностей много, и с детьми будет тяжело. Не обещаю, что доберемся. Валентина только кивнула. Тимофей ушел, оставив ее в сильном волнении. Нужно ли соглашаться на это безумное предприятие или лучше остаться в городе, в котором голод день ото дня становился только сильней? Если выбрать первое, то где достать денег на дорогу? И можно ли довериться совершенно ей незнакомому человеку, который может в любой момент бросить ее с детьми и сбежать? Поиском ответов на эти вопросы она промучилась до конца дня, но так и не нашла их. Она только пообещала себе, что сделает все возможное, чтобы спасти своих детей, и, если потребуется, пожертвует собой ради них.

Через два дня после встречи с Тимофеем, Валентина получив по карточкам немного хлеба, поднималась по лестнице. Валя жила на пятом этаже и преодолеть эти высокие пролеты ей было тяжело. Каждый раз, когда она проходила четвёртый этаж из тридцатой квартиры слышался детский плач. Он был, как постоянный фон, никогда не смолкавший и монотонный. Но в этот раз Валентину встретила тишина. Она остановилась тяжело дыша, и на мгновение подумала, что может у нее пропал слух, но во дворе кто-то громко выругался. Валя прошла к двери в квартиру и потянула ручку на себя. Она не отдавала отчета зачем, ей просто было важно узнать почему он не плачет. Двери в доме почти никто не запирал и Валентина прошла внутрь. Через минуту она снова появилась на пороге. Ее худое посеревшее лицо, стало неподвижным. В глазах женщины застыл ужас. Она уже многое видела, но сейчас это была грань, за которой начиналось отчаяние, безумие и смерть. Стало очевидным и ясным, какая участь ждет ее и детей. Надежды больше нет. Она не помнила, как пришла к себе, и села на стул. Валя сидела в своей холодной маленькой комнате, прислонившись к стене. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редкими звуками из соседних квартир. Она взглянула на своих детей: старший, трехлетний Саша, играл с деревянной игрушкой, а младшая, крошечная Маша, мирно спала в колыбели. Сердце Вали сжималось от горечи и страха. Каждый день становился испытанием, а с каждым новым ревом сирены надежда на лучшее становилась всё призрачней. Вспоминая мужа, Валя не могла сдержать слез. Он ушел на фронт, оставив ее одну с двумя детьми. Она помнила, как радостно они ждали рождения ребенка, как мечтали о будущем, полном счастья. Но теперь эти мечты были разбиты, как упавшая со стола чашка. Голод, уже просунул свои костлявые руки в каждый дом, в каждую квартиру к тем, кто ослабел, а значит и к ее детям. Он был готов в любой день вырвать из них еле теплившуюся жизнь. На дворе было двадцать первое октября, а Тимофей обещал появиться двадцать шестого. За эти дни Валентина должна найти нужную сумму или этот шанс будет упущен навсегда. Единственный человек, которой мог ей помочь была сестра Людмила. Валя немного отдохнув и покормив детей снова вышла на улицу. Звонок в дверь прозвучал резко и чуждо. Долгая пауза. Наконец, дверь приоткрылась. В проеме появилась Людмила. Она обрадовалась сестре и пригласила ее пройти на кухню. Валя заметила, что Люда сильно осунулась и часто кашляет. В их доме отопления не было с конца сентября. Валентина рассказала о письме матери и сообщила, что с родителями всё хорошо. Людмила обняла сестру, расплакалась, и долго не могла успокоиться. Наконец она вытерла слезы краем платка, который был у нее на плечах и улыбнулась.