Ленинградка Валя

Петр Лопатовский

Ленинградка Валя

«Войны прокляты матерями.»

Квинт Гораций Флакк

Предисловие

Многих из тех, кто прошел сквозь ад войны, познал ужасы концлагерей и голод блокады уже нет среди нас. Пока они были живы, то несли свои воспоминания, как незаживающие раны, редко открывая их даже самым близким. Словно запечатывая в памяти, они хранили молчание, стараясь не тревожить покой тех, кто не дожил до конца войны и заветного дня Победы. Именно поэтому столь бесценно сохранить и запечатлеть те редкие моменты, когда эти люди, открывались в откровенной беседе. Уникальные свидетельства глубины человеческих переживаний – от невыносимого страдания и нестерпимой боли, до безграничной любви и непоколебимой веры – не должны кануть в Лету, не должны остаться безвестными, для тех поколений, которые уже далеко отстоят от событий Великой Отечественной Войны. В наш век колоссальных скоростей и гигантских потоков информации, хлынувшей из бесчисленных источников, когда для многих молодых людей истинной трагедией становится утрата мобильного телефона, а депрессия и утеря смысла жизни стали их постоянными спутниками, стоит остановиться на мгновение. Оглянуться и узнать о жизни людей, переживших самую страшную войну в истории. В этой книге я попытаюсь вдохнуть жизнь в те немногочисленные откровения, которые мне посчастливилось услышать от свидетелей тех событий. И прежде всего женщины, чья жизнь была сплетена из стольких трагических событий, что порой кажется непостижимым, как хрупкое человеческое сердце смогло вместить в себя так много горя и при этом не разбиться.

1941

Ленинград. На пожелтевшем листке небольшого отрывного календаря, висевшего на стене кухни, было двадцать первое июня сорок первого года. Валя, прильнув к окну, задумчиво поглаживала округлившийся живот. Ей было двадцать семь, и она была счастлива. По залитой солнечными лучами улице быстро промчался красный трамвай. Рыжеволосый парень вскочил на подножку и держась одной рукой за поручень, махал кому-то в толпе пешеходов. Они спешили по своим делам: мужчины в широких брюках и рубашках с коротким рукавом, женщины в разноцветных платьях, со двора раздавался детский смех. После окончания института Валентина успела проявить себя в своей любимой профессии геолога, занимаясь изучением недр земли и поиском полезных ископаемых. Но в этот момент ее мысли были заняты совершенно другим. Ожидание ребенка – это не просто трепетная радость, а целая вселенная новых ощущений и тонких переживаний, полностью захватившая сердце Вали. Ее сын, маленький Саша, увлеченно возился с потрепанным игрушечным медведем прямо посреди комнаты. Рядом стоял Ринат, ее муж, и в его взгляде смешались надежда и внутренняя тревога. Он купил билеты в Театр оперы и балета имени Кирова на премьеру оперы Рихарда Вагнера «Лоэнгрин». Он очень хотел попасть на эту премьеру, однако его супруга неважно себя чувствовала, и к тому же они так и не решили с кем оставить своего сынишку. Умный, уверенный в себе, Ринат был человеком несгибаемых принципов. Инженер-строитель, в свои двадцать девять лет, он успел испытать тяжелые удары судьбы. Он очень рано осиротел. Страшная эпидемия тифа в маленькой деревеньке под Уфой унесла жизни его родителей, брата и трех сестер. Сложная жизнь в интернате, голод и нищета не сломили его, но выковали стальной стержень, научили полагаться только на себя. С таким несгибаемым стержнем и несомненным даром к проектированию, ему, казалось, были доступны любые вершины. Хотя, он видел и то, как с таких вершин людей низвергали на самое дно. Ринат свято верил: всем, что у него есть, он обязан советской власти, и он у нее в неоплатном долгу. Валя обернулась и оглядела комнату. На стене — карта СССР с флажками мест, где она бывала в экспедициях. В правом углу чертёжная доска Рината и его рабочий стол. Слева сервант, на полках которого стопка книг о минералах и фото в рамке — они вдвоём на берегу Ладоги в 1939 году. В комнате тихо, лишь изредка из распахнутого окна доносится гул трамвая с Большого проспекта. Но если прислушаться, то можно услышать: детские голоса, крики разносчиков газет, далёкий оркестр из парка. Валя снова посмотрела в окно, и оперлась на подоконник. Ринат подошел и осторожно положил руки ей на плечи.

- Ты опять молчишь. О чём думаешь?

- О том, как он там. Вчера вечером так сильно толкался — будто хотел что-то сказать.

Ринат улыбнулся.

- Наверное, недоволен, что мы его не назвали. До сих пор спорим: если мальчик — Альберт или Михаил?

- Хорошо, что с девочкой решили — ты больше не настаиваешь на имени Лидия?

- Больше нет – Маша мне очень нравится. В честь твоей бабушки. Она ведь одна тебя поддержала, с профессией.

Валя кивнула и ее взгляд ушел в даль.

- Да… Бабушка всегда говорила: «Геолог — это не профессия, это судьба».

- Если будет мальчик, то наверняка станет архитектором. Будем вместе проекты рисовать – произнес Ринат и ласково притянул к себе Валентину. - Ты уже лучше себя чувствуешь?

- Да, уже лучше. Знаешь, последнее время мне снится одно и то же: мы с тобой на берегу Ладоги, а вокруг — огромные валуны, на них какие-то рисунки, но они все в мхах. И я всё время пытаюсь разглядеть, понять, что там нарисовано…

- Это ты по полевым работам тоскуешь. После родов вернёшься в институт, я помогу с диссертацией. Обещаю. – произнес ласково Ринат.

- Не знаю… Сейчас я думаю только об одном. А экспедиции, как-нибудь потом.

- Да, конечно.

Ринат отошел к чертёжной доске. На ней — набросок жилого дома. В его стиле не было классицизма или эклектики, столь распространенных в то время. Это было нечто новое, смелое, выходящее за рамки привычного. Стремясь к максимальной функциональности, Ринат не забывал о художественной выразительности. Линии были четкими, геометрически выверенными. На чертеже просматривалась асимметрия композиции, но без излишней нарочитости. Отсутствие декоративных элементов, лишь чистая форма и материал. Окна, крупные, панорамные, обещали наполнить комнаты светом и воздухом. На эскизе угадывались балконы, не типичные для сталинского ампира, а скорее лоджии или террасы, интегрированные в общий объем дома и придающие ему некоторую динамику.

- Смотри, что сегодня придумал. Хочу вписать в фасад мотив волн — как отсылка к Неве. Что скажешь?

Валя подошла поближе, и провела пальцем по линии карниза.

- Красиво… Тебе конечно, нужно не мостами заниматься, а вот этим. Ты всегда добавляешь, что-то живое. И как только у тебя получается?

- Это потому что архитектура — как застывшая музыка. А музыка — это движение. Вот наш малыш это знает.

Валя снова положила руку на живот и улыбнулась. В этот момент в дверь постучали.

- Это наверно соседка.

Ринат открыл дверь и на пороге действительно появилась их соседка по лестничной клетке Марья Ивановна.

- Валя дома?

- Да. Проходите.

- Я ненадолго. В Разлив ездила. Вот лесной земляники привезла. Она в этом году на удивление ранняя… Говорят, беременным очень полезна.

- Спасибо, Марья Ивановна! А мы, как раз чай заварили. Будете?

Соседка прошла в комнату, и тут заметила чертёж.

- Ой, Ринат, опять красоту творите! Когда же вы свой дом построите?

- Когда Валя разрешит. Она всё критикует: «Слишком пышно! Давай попроще».

- Потому что простота — это честность. Как в геологии: камень не обманет – рассмеялась Валя.

- А мне нравиться. Вы подумайте Ринат. Свой дом – это свой дом. Уж простите мне такие мещанские разговоры, но когда дома свой архитектор, то стоит подумать.

Валя быстро сходила на кухню и накрыла стол скатертью в мелкий цветочек, расставила на нем фаянсовые чашки, и сахарницу с розочками. За окном уже наступил вечер, но небо осталось светлым, словно не хотело отпускать этот последний мирный день.

Известие о войне, как черная туча, накрывшая тысячи молодых семей, не миновало и Валю с Ринатом. Миллионы людей замерли у репродукторов, слушая бесстрастный голос Левитана, произносившего страшные слова, от этого казавшиеся нереальными. Все говорили об этом, думали, но никто не ожидал, что так скоро. Ночь на 23 июня 1941 года запомнилась многим ленинградцам. В городе была объявлена первая воздушная тревога. Без четверти два ночи раздались сирены, к ним присоединились гудки паровозов и заводов, предупреждая жителей о надвигающейся опасности. Разрывы бомб, оглушительный рокот зенитной артиллерии, отдавались гулким эхом в ночном воздухе. Открылись двери бомбоубежищ, куда устремились охваченные страхом горожане, еще не знавшие подобного. Маленький Саша не мог уснуть всю ночь, и родители пытались его утешить, впрочем, безуспешно.

Институт «Лентранспроект», собирались эвакуировать, и Ринат, как один из ведущих специалистов получил бронь от призыва на фронт. Но решение им было принято. Двадцать третьего июня он подал документы в военкомат и вскоре стал командиром саперного взвода, в 19-ом отдельном инженерном батальоне, с присвоением звания лейтенанта. Для Валентины эта новость была как гром с неба. Если он так решил, спорить было бесполезно. Но принять это, ей было очень тяжело. На девятом месяце беременности Валентине едва хватило сил собрать вещи и проводить Рината на вокзал. Сердце ее сжималось от безграничной тоски, словно прощались навсегда. Какой-то внутренний голос неотступно говорил ей, что Ринат, уже не вернётся. Но что-либо изменить или поменять Валя уже не могла. Ожидая второго ребенка, она с тревогой смотрела на трехлетнего Сашу, который не понимал, почему его папа уходит. Валентина пыталась объяснить ему, что Ринат защищает их, но сердце щемило от боли. Прощание было длинным и тяжелым. Валя крепившаяся до вокзала, не выдержала стоя у вагона и разрыдалась. Ринат крепко обнял её и поцеловал. Несколько провожавших женщин смогли помочь Валентине дойти до остановки и посадить в трамвай. Ринат был направлен на карельский фронт, прикрывавший Ленинград. С первых недель, перед саперами встала суровая и непростая задача: ценой жизни, взрывая мосты и минируя дороги, дать возможность частям Красной армии отойти к городу.

2 июля родилась Маша. Это имя Валентина с мужем выбрали давно, если, конечно, родится девочка. Ринат очень хотел, чтобы родилась дочка и принял самое активное участие в выборе имени. Как только появилась возможность, Валя отправила карточку Маши с письмом на фронт. Ответ пришел через неделю. Ринат писал:

«Моя дорогая Валюша!

Пишу тебе эти строки, а сердце мое переполнено счастьем и радостью. Вчера получил весточку из дома – ты родила дочку! Машеньку! Валюша, как же я мечтал об этом! Сашка, наш богатырь, люблю его конечно, но дочка… Дочка – это нежность, это свет, это маленькое чудо, которое будет расти и радовать нас с тобой.

Здесь, на фронте - время тяжелое. Каждый день, как год. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы прикрыть Ленинград от врага. Каждый метр земли здесь пропитан кровью и пóтом, но я знаю, что мы выстоим. Мы обязательно выстоим, Валюша, потому что у нас есть ради чего жить и бороться. У меня есть ты и наши дети.

Я так хочу увидеть Машеньку, прижать ее к себе, почувствовать ее запах, увидеть ее улыбку, такую же, как на карточке. Я представляю, что Саша будет играть со своей сестренкой, что он будет заботиться о ней. Это наполняет меня надеждой и силой.

Ты пишешь, что у вас все в порядке, что вы держитесь. Я знаю, ты сильная, моя Валя. Ты выдержишь все. Береги себя и детей. Скоро, я верю, скоро враг будет отброшен, и мы снова будем вместе. Я обязательно вернусь. И мы будем жить долго и счастливо.

Твой Ринат.»

За навалившимися на Валентину заботами проходил один день за другим, тем не менее она старалась писать мужу, как можно чаще. Конечно ей бы хотелось, чтобы на каждое ее письмо приходил ответ, но такой возможности у Рината не было. Фронт откатывался к Ленинграду с ужасающей скоростью. Сдержать напор врага не удавалось даже ценой огромных потерь. Тем не менее Валя надеялась и ждала.

Второе и последнее письмо от мужа пришло к ней десятого августа. С замиранием сердца Валентина развернула пожелтевший треугольник, словно открывала врата судьбы. Строки письма были ровными и четкими, но дышали тревогой и были лишены теплоты первого письма. Ринат писал о том, что уже третий день их саперная рота пропускает сквозь себя отступающие колонны.

«Моя дорогая Валюша,

Пишу тебе эти строки, сидя в окопе, под аккомпанемент далекой канонады. Уже третий день наша саперная рота пропускает сквозь себя отступающие колонны. Пыль столбом, лица солдат измучены, но в глазах твердая решимость сдержать врага. Немцев еще не видно, но их самолеты с крестами на крыльях рыщут в небе, следя за нашим передвижением. Они летают так низко, что можно рассмотреть ухмылки пилотов. Но мы их не боимся, Валюша, просто у нас на них нет патронов. Мы нужны здесь для другого. Знаешь, я всегда мечтал строить мосты, чтобы соединять берега и людей. А теперь мои знания нужны, чтобы их разрушать. Ирония судьбы, не правда ли? Нам нужно взорвать еще несколько мостов, на ключевых переправах. Надеюсь, успеем до прихода немцев, но времени катастрофически не хватает. Каждый час на счету.

Мы делаем все, что в наших силах, чтобы задержать надвигающиеся на Ленинград орды врагов. Уничтожив эти мосты после прохода наших частей, мы хотим дать им возможность закрепиться, подготовиться к обороне. Я надеюсь, Валюша, вернее верю, что мы сможем сдержать врага.

Береги себя, моя любовь. Пиши мне, как только будет возможность. Твои письма – моя единственная отрада здесь, на передовой.

С любовью и надеждой на скорую встречу,

Твой Ринат.»

Он надеялся, уничтожив эти несколько мостов после прохода наших частей, они смогут остановить надвигающуюся на Ленинград тьму. Валентина читая между строк, чувствовала, как угасает в ее муже надежда, оставляя лишь стальную решимость стоять до конца. Сердце ее сжалось в комок, и лишь тоненькая ниточка веры, не подкрепленная ничем, кроме её любви, согревала и успокаивала душу. Спустя две недели, когда Валентина уже начала потихоньку привыкать к трудностям военного времени она получила извещение. Валя уже видела такие, когда их приносили кому-то из соседей и знала, как всё происходит. Она взяла его в руки и, развернув, стала читать. Слова на бумаге стали тяжелыми, как свинец, Валентина, схватившись рукой за стену, с трудом уселась на стул. В извещении говорилось, что 28 августа у д. Вуориярви при исполнении воинского долга ее муж погиб. Эти слова были как удар молнии — они обрушились на нее, оставив после себя лишь пустоту. Царившее вокруг людское горе, частые извещения о гибели мужей, братьев и сыновей создавали фон, который вроде бы мог подготовить человека к подобному известию, но так только казалось. Теперь это был не фон. Это было личное горе, которое нужно ещё пережить. Но как это сделать молодой матери с двумя маленькими детьми, оставшейся вдовой в окруженном врагом городе.

Первые дни

В Ленинграде жили две старшие сестры Валентины — Нина и Людмила. Они всегда были рядом, поддерживая друг друга в трудные времена. Среди пестрой мозаики городской интеллигенции идеализм был редким гостем, а с началом войны прагматизм стал их главной чертой. После доставшейся высокой ценой больших потерь победы в финской войне, ленинградцы лучше других понимали, что война будет долгой и очень тяжелой. Поэтому, когда муж Валентины решил уйти на фронт, это решение повергло сестер в шок и не вызвало понимания. В такой реакции не было ничего кроме прагматизма и большого жизненного опыта. Ринат был совсем не военным человеком, если так можно выразиться, к тому же у него была бронь, и, беременная жена с трехлетним сыном. Он мог спасти их и себя, не изменив долгу перед Родиной. Но они так же знали, что если он что-то решил, то перечить ему было бессмысленно. И сбылось то, о чем пророчески предостерегала Валентину старшая сестра Нина: «Увидишь, останешься ты одна с двумя детьми, на нашем попечении». Весть о гибели Рината стала сокрушительным ударом. Сестры, несмотря на собственные хлопоты и семьи, всеми силами старались облегчить горе Валентины, окружить ее заботой и поддержкой. У Людмилы муж руководил электроснабжением одного из городских районов. У них была дочь студентка педагогического института и сын школьник. У Нины подрастали двое детей подростков, а с их отцом она рассталась еще тридцать восьмом. Именно Нина, проницательная и чуткая, поведала Валентине о готовящемся к отправке эвакуационном эшелоне с детьми. Туда брали только детей и при том самых маленьких. Раздумывать времени не было. Будут ли еще такие эшелоны или нет сказать было невозможно. Ситуация ухудшалась каждый день.

- Я с Машей посижу, а ты давай руки в ноги и беги с Сашкой – сурово произнесла Нина.

Вот так просто взять и отправить трехлетнего ребенка неизвестно куда. Эта мысль сводила Валентину с ума, но страх перед надвигающейся бедой и неизвестность оказались сильней. Валя судорожно собрала какие-то вещи, одела испуганного Сашу, который не переставал тихо плакать и обнявшись с сестрой побежала к трамвайной остановке. Ехать было не далеко, но трамваи ходили с перерывами. В этот раз повезло и два красных вагончика показались из-за поворота.

Валя, крепко держа за руку своего сына, наконец добралась до вокзала, погруженного в атмосферу неуверенности, тревоги и хаоса. Она смотрела на людей, спешащих в разные стороны, и царившее в ее душе отчаяние и боль только усилились. Правда на вокзале было много женщин с детьми, и Валя почувствовала, что не одна в своей беде. Она направилась к группе таких же, как она, мам, которые ожидали своей очереди на отправку. Собравшись с духом, Валя подошла ближе и встала в очередь, стараясь не думать о том, что ждет ее впереди. Из разговоров, доносившихся от других женщин, стало ясно, что никто из них не знает, куда именно отправляют их детей. Все они были полны тревоги и надежды в равной мере. Когда Валентина наконец подошла к женщине в черной шинели, которая занималась оформлением детей на отправку, ее сердце забилось быстрее. – Скажите куда отправляют наших детей? – спросила она, пытаясь заглянуть в глаза женщины, но та лишь отмахнулась, продолжая заполнять бумаги.

- Да какая сейчас разница, мамаша! В Среднюю Азию. Главное, там нет войны, и с продовольствием все в порядке, – произнесла она, не отрываясь от работы.

Слова этой женщины звучали словно приговор. Валя почувствовала, как страх охватывает ее. Она не могла оставить Сашу, не зная, где он окажется.

- Но как же я потом его найду!? – в отчаянии воскликнула Валя и ее голос дрожал от волнения.

- Не переживайте, все найдутся, никто не потеряется. Не задерживайте, видите, сколько вас еще, а отправление уже скоро! – ответила женщина, не обращая на Валю особого внимания.

Собравшись с силами, Валентина взяла бумагу, которую ей передала сотрудница, и направилась к поезду. Саша тихонько всхлипывал, не желая показывать свои эмоции, но его страх был очевиден. На перроне, перед ее вагоном, стояло множество женщин, и среди них было невозможно найти ни одного ребенка, который не плакал. Из окон вагонов тянулись ручонки, слышались детские крики:

- Мама! Я не хочу уезжать! Забери меня, мама!

Сердце Валентины сжималось от боли, но она повторяла себе, что другого выхода нет. Собравшись с духом, взяла Сашу на руки и подошла к вагону. Она старалась не думать о том, куда отправляет сына, и в голове у нее осталась только одна мысль:

- Только так он выживет, только так.

У двери вагона стояла другая женщина, также в черной шинели. Она попросила у Валентины бумаги и внимательно прочитала их. В этот момент Валя почувствовала, как ее сознание начинает помутняться. Она не помнила, как передала Сашу женщине. Как мальчик вцепился в ее руку, как в спасательный круг, а женщина с силой тянула его на себя. Он кричал, и Валя пыталась что-то сказать, но слова не шли. Она не могла вспомнить, как прошла вокзал и как подошла к трамвайной остановке. Вокруг нее были люди, которые ждали своего трамвая, но она не могла сосредоточиться на них. Вдруг в ее сознание ворвался детский голос: «Мам, мама!» Валя обернулась, и перед ней стояла молодая женщина, а за рукав ее дергал маленький мальчик. Он не был похож на Сашу, но по возрасту был примерно таким же – ему было около трех или трех с половиной лет. В этот момент как будто молния ударила ей в виски, и Валя поняла, что творит что-то ужасное. Всё вокруг расплылось, и она осталась одна со своей болью и страхом. Валентина не могла понять, как оказалась здесь, среди людей, которым до нее не было никакого дела. Она чувствовала себя потерянной, ее сердце сжималось от горя. Вокруг нее продолжали двигаться люди, но для нее мир остановился.

- Да что же я делаю! Куда?! Куда я его отправила? Я же не найду его больше, никогда! – произнесла она вслух, не в силах сдержать свои эмоции.

Не помня ничего и ни о чем больше не думая, она бросилась через вокзал к поезду. Посадка уже заканчивалась. У вагона еще стояли женщины и вытирали лица платками. Валентина просто ворвалась в вагон.

- Вы, что? Вы куда, женщина? – закричала на нее все та же принимающая.

- Я передумала, я не согласна. Я его заберу – проталкиваясь вперед, говорила Валя.

- Да, что вы в самом деле, здесь вам не детский сад – с досадой, но без гнева сказала женщина.

- Вот именно, не детский сад.

- Зовут как?

- Саша. Он в пальтишке, коричневом…

- Да, я вспомнила его – сказала женщина в шинели.

Она указала Валентине на угол в тамбуре, а сама прошла в вагон. Спустя несколько минут она вернулась, держа за руку Сашу. Мальчик, увидев маму заплакал, заплакала и Валентина.

- Женщина, здесь напишите, что отказываетесь от эвакуации ребенка и подпишитесь.

Валентина написала на протянутой бумажке и поставила подпись. От сердца отлегло, выйдя на перрон она наклонилась и расцеловала сына.

- Ну что ж, если погибать, так вместе – сказала она, уже выходя из здания вокзала.

Она доехала на трамвае до своей остановки на Васильевском острове и пошла к дому. Весь вечер она провела рядом с сыном, который не мог ее отпустить от себя даже ненадолго. Утром он успокоился, дочку Валя крепко запеленала и вынесла на балкон. Ей нужно было идти за хлебом. У подъезда она встретила соседку Анну. Та посмотрела на Валентину с выражением полным горя.

- Ты не отправила, Сашу?

- Нет, то есть я собралась, но решила не отправлять.

- Вот это ты правильно сделала. Представляешь. Вчера загрузили целый поезд детишек, там и крохи совсем ехали, как Саша твой. А через несколько часов на них налетели эти твари, будь они прокляты. Бомбили полчаса наверно. Весь состав сгорел - Анна разразилась рыданиями и уже не могла ничего сказать.

Ее супруг так же, как и Вали ушёл с первым призывом и пропал без вести, где-то на подступах к городу. Хотя своих детей у Анны не было, она их очень любила и могла подолгу с ними нянчиться, чем и пользовались некоторые ее подруги. Валентина оперлась о стену дома и стала мертвенно бледной. Она всем своим существом ощутила весь ужас сказанного. Если бы она не забрала Сашу, он бы сгорел в том поезде.

Несколькими неделями позже Валентина узнала, что некоторым детям повезло и они не погибли, хотя были ранены. Позже их вернули в город. Других эшелонов с детьми сформировать уже не успели.

Жизнь в потёмках

Петля на шее Ленинграда затягивалась всё туже, продукты становились все более дефицитными. С каждой неделей ситуация ухудшалась. Валентина в самом конце августа подала документы на эвакуацию, но было слишком поздно. Хотя она и имела на это право, возможностей для эвакуации практически не осталось. Мать с двумя маленькими детьми была серьезной обузой для города и если бы не та скорость, с которой подошли немецкие войска и возникшая в связи с этим неразбериха, она успела бы уехать. И таких, как она в городе было много. Валентина пыталась достать что-то из продуктов в магазинах, но очереди становились бесконечными, а запасы истощались. Как мать одиночка, она попадала в категорию иждивенцев. Это означало, что ей полагалось половина от нормы тех, кто работал. Со 2 сентября эта норма была 300 граммов хлеба в день. Ее сестры собирали все силы, чтобы прокормить свои семьи и хотя бы немного помочь Вале, но им было сложно. И эта помощь становилась всё меньше, вместе с уменьшением выдаваемого хлебного пайка. Приходилось выкручиваться, варить отвары из трав, иногда покупать картошку на рынках, где цены взлетели до небес. Людмила, будучи сама матерью двоих детей, часто приходила к Валентине с продуктами, которые ей удавалось раздобыть. Она понимала, что Валины дети еще очень маленькие и им требуется больше витаминов, чем более взрослым детям. Нина, в свою очередь, пыталась найти способы обмена — отдавала свои вещи в обмен на еду. Но даже такие меры не всегда давали результат. Каждый день становился борьбой за выживание. Время шло, а надежда на лучшее становилась все призрачней. Валентина, несмотря на все трудности, старалась поддерживать дух семьи. Она читала Саше сказки, чтобы отвлечь его от ужасов реальности и не показывать, как ей на самом деле страшно.