Погладь мою шкуру

Называть это не стала. Некоторые вещи лучше не трогать раньше времени.

Взяла ключи. Вышла.

Жара к восьми не ушла — здесь она никогда не уходила, только меняла температуру. Тридцать восемь превращалось в тридцать три, и это воспринималось как прохлада. Кожа уже привыкла — за неделю. Первые дни каждый выход был усилием. Теперь — просто тепло. Тепло, которое касается открытых плеч и остаётся там.

Пока шла по двору, остановилась.

Виноградник в закатном свете — длинные ряды лоз, тени от них густые и длинные. Золото и темнота вперемешку. Небо за холмом горело — мягко, изнутри, как будто там что-то живое. Она стояла и смотрела. Секунду. Может, дольше. Ноги остановились сами — она не стала с этим спорить.

Потом пошла дальше.

Матвей стоял на веранде, облокотившись на перила. Смотрел, как она идёт по двору — молча, без нетерпения, как будто у него было сколько угодно времени. Она заметила это издалека. Что он просто стоит и смотрит. Без того скрытого напряжения, которое бывает у людей, когда ждут и хотят это скрыть.

— Хорошо пахнет, — сказала она, поднимаясь на ступени.

Запах шёл с кухни — мясо, чеснок, травы, что-то долгое.

— С утра стоит. Заходи.

Стол без претензий — деревянный, с масляной лампой посередине. Два стакана, хлеб, миска с брынзой и зеленью. Банка с огурцами — солёными, тёмно-зелёными, с укропными зонтиками внутри — стояла в центре как что-то само собой разумеющееся. На юге без этого стола не бывает. На краю подоконника несколько диких цветов в банке из-под консервов. Без замысла украсить. Просто были — поставил.

Она села. Взяла стакан. Посмотрела на виноградник — отсюда он уходил вниз по склону, в сумерках уже почти синий, с золотым отсветом неба.

— Красиво, — сказала она. Про виноградник.

Он посмотрел на неё.

— Да. — Не про виноградник.

Она подняла взгляд. Поняла. Что-то внутри коротко и тепло отозвалось — она не стала этому давать имя. Отпила вино. Не ответила. Слова, которые были бы точными, не нашлись — а неточные здесь не подходили. Она это уже понимала: здесь говорят точно или молчат.

Вино было мягким — не то, что на «винных кругах». Без намеренной терпкости, без желания что-то доказать. Сделано для того, чтобы пить вечером, когда торопиться некуда.

— Откуда?

— Из погреба. Своё. Три года назад.

— Хорошее.

— Знаю.

Она усмехнулась. Он не скромничал и не хвастался. Говорил, как есть. Это было редкостью — она только сейчас начала замечать это как редкость.

Говорили про землю.

Четыреста пятьдесят гектаров. Двадцать восемь сверху. Долги по воде, субсидиям. Тридцать два гектара навсегда. Старые лозы на южном склоне — пять лет без вмешательства.

Потом он спросил:

— Почему тридцать два?

— Потолок по контракту.

— Нет. Почему именно тридцать два.

Она поняла: он спрашивает у себя. Уже принял. Хочет знать, откуда число — из какого места внутри оно пришло.

— Столько мне было лет, когда я закрыл первую большую бочку. Не считал специально. Раз совпало — значит, правильно.

Совершенно нерабочий аргумент. Именно поэтому он остановил её — человек, который так говорит, уже не в переговорах. Уже в другом месте, где решения принимаются иначе.

Виноградник темнел. Лампа гудела тихо. Мотыльки шли на свет — крупные, южные, без страха. Тишина между ними стала другой — не рабочей, не паузами между вопросами и ответами. Той, когда двум людям не нужно заполнять пространство, чтобы оно не было пустым.

— Ты давно один?

— Двенадцать лет. Жена ушла. Говорила — ты любишь землю больше, чем людей. — Пауза. — Может, была права.

Без горечи и без показной беспечности. Просто факт, с которым давно живёт. Который перестал болеть при каждом касании.

— Дети?

— Сын. В Ростове. Созваниваемся.

— А ты?

— Я никогда не была достаточно долго в одном месте, чтобы что-то успело вырасти.

Она сказала это привычно — формулировкой, которую произносила уже несколько раз. Потом услышала её иначе. Не оправдание, не жалоба. Диагноз. Она жила так, как будто не имела права оставаться. Как будто оставаться нужно отдельно заслужить — сдав какой-то экзамен, который никто не назначал, но который она всё время сдавала.

Он не стал это комментировать.

Она была благодарна. По-настоящему.

Он принёс еду — хлеб разломил руками над столом, крупными кусками. Помидоры из огорода, тёмно-красные, горячие ещё от дня, посыпанные солью прямо в руках. Малосольные огурцы — из кастрюли на краю плиты, пахнущие укропом и чесноком, ещё чуть хрустящие. Потом мясо — то, что томилось с утра. Тёмное, мягкое, с запахом трав и чеснока. Поставил в глиняной миске без слова. Из погреба принёс банку — солёные огурцы, помидоры, что-то с перцем и чесноком. Просто поставил рядом. Здесь это не украшение стола — это стол.

— Руками. Здесь нет ресторанных правил.

Она посмотрела на него.

— Так вкуснее. Просто попробуй.

Убрала нож, к которому уже тянулась рука. Взяла кусок. Горячее, сок сразу по пальцам.

Было неловко. Не потому, что неприлично — непривычно. Двадцать лет Москвы выучили её правилам, которые тело уже считало своими. Правильная дистанция между собой и едой. Между собой и людьми. Между собой и тем, что хочется — чтобы ничего не текло, чтобы всегда был посредник.

Здесь дистанции не было. Мясо, руки, вкус — прямо.

Она ела. Сначала медленно. Потом быстрее. Что-то возвращалось — не из прошлого, а из-под прошлого. Глубже. Из места, которое было в ней до всего, что наросло сверху.

— Жжёт, — сказала она.

— Знаю, — ответил он. Налил ещё.

Уходила около одиннадцати. Он проводил до ворот — молча, просто шёл рядом.

— Завтра в десять. Официально, с нотариусом.

— В десять.

Она уже шла к машине, когда он сказал вслед:

— Намазала ожог?

— Намазала.

— Хорошо.

Просто хотел знать. Без игры.

Она села в машину. Минуту сидела, не заводя. Смотрела на огонёк лампы на веранде — жёлтый, тихий, виден через деревья. Мотыльки всё ещё кружились.

Смотрела дольше, чем нужно. Заметила это. Не отвернулась.

Потом завела. Поехала.

Руки пахли чесноком и дымом. Она не стала мыть их в машине. Пусть этот вечер ещё немного длится — в запахе, в темноте за окном, в том тёплом ощущении, которое она не называла.

И в зеркале заднего вида — мелькнул огонёк его веранды. Маленький, жёлтый. Потом пропал за поворотом.

Дракон внутри неё — впервые за очень долгое время — не свернулся. Просто лежал. Тихо. Тепло.

Дышал.

****

Зимой дни короткие.

Он привык — это не было новостью. Встаёшь в темноте, ложишься в темноте, между ними — четыре часа серого света и работа которой зимой немного. Обрезка в феврале, кое-что по хозяйству, ремонт что накопилось.

В этот день он чинил насос. Потом пил чай. Потом шёл к роднику.

Родник не замёрз — он никогда не замерзал, слишком глубоко откуда шла вода. Матвей сел на камень. Слушал.

Вода. Птица. Тишина.

Он думал про неё не постоянно — это было бы неправдой. Работал, делал своё, жил как жил. Но иногда — да. Утром, когда варил кофе и ставил две кружки по привычке и ловил себя на этом. Вечером, когда садился на веранду и место рядом было пустым, но ощущалось не так, как раньше — не просто пустым, а ожидающим.

Это была разница.

Раньше пустое место было просто пустым. Теперь — временно пустым.

Он не строил планов. Не знал когда она приедет, надолго ли, что будет дальше. Эти вопросы существовали — он не закрывал на них глаза. Просто не торопил. Как не торопят вино, которое ещё не готово.

Она приедет. Это он знал.

Не потому, что она сказала — хотя она сказала. А потому что видел её. Три месяца рядом — этого достаточно чтобы понять человека, который держит слово.

Она держала.

Родник тихо нёс свою воду. Матвей сидел и смотрел.

Думал про то, что она скажет, когда приедет зимой — про лозы без листьев, про серое небо, про то какой здесь другой свет в декабре. Она заметит. Она всё замечала.

Это в ней он любил особенно — что замечала. Не все замечают. Большинство смотрят и не видят. Она смотрела и видела.

С такими людьми не скучно даже в тишине.

Он встал. Пошёл обратно.

Дома — тепло, чайник, вечер. Короткий день закончился.

Завтра будет такой же. И послезавтра.

А потом — она приедет.

****

Она проснулась в пять. За окном ещё темно — осенью рассвет позже.

Встала тихо. Он спал. Взяла его куртку — ту которую он сказал оставить себе, она привезла обратно, она теперь висела здесь. Надела. Вышла.

Двор в темноте — знакомый. Она не спотыкалась, знала где ступени, где камень у забора. Прошла к виноградному ряду.

Стояла и ждала.

Потом услышала его шаги. Обернулась.

Он стоял в дверях — смотрел на неё. На то как она стоит в его куртке, в предрассветном сером, лицом к востоку. Что-то в его взгляде было — не нежность и не желание отдельно. Всё вместе. Одним.

Она почувствовала этот взгляд физически — как чувствуют тепло. Внутри разлилось что-то — тихое, густое, своё.

Небо на востоке начинало — едва, почти незаметно. Сначала просто тьма стала чуть менее тёмной. Потом — серое. Потом полоса, розоватая, тонкая, у самого горизонта.

Она стояла и смотрела.

Первый раз она видела здешний рассвет случайно — тот первый день, когда он уже стоял у перил и виноградник окрашивался розовым. Она тогда не понимала ещё что это её место. Просто смотрела.

Сейчас стояла и знала — её.

Не в смысле собственности. В смысле что знакомое. Что принято. Что если закрыть глаза — представишь именно это, не другое.

Лозы в рассветном свете — другие чем летом. Голые, тёмные, с тем достоинством, которое бывает у старых вещей, переживших своё время и не ставших от этого хуже. Просто другие. Зимние.

Она думала про лозу. Про то что зимой она выглядит мёртвой — и не мёртвая. Держит всё что нужно внутри, под корой, глубоко. Ждёт. Знает, что весна будет.

Небо становилось светлее. Первая птица — где-то за забором. Потом ещё.

Она стояла пока солнце не показалось над холмом — полностью, яркое, осеннее, без летней мягкости. Резкое, чёткое. Другое время года — другой свет.

Потом пошла в дом. Поставила чайник. Села ждать, когда он проснётся.

Это тоже было — своё.

****

Это было поздно — она лежала, он уже спал, за окном тишина и звёзды.

Она думала про слова.

Катя сказала — влюбилась. Она не отрицала. Просто это слово казалось ей не совсем точным. Влюбиться — это про начало, про то когда ещё не знаешь. Она знала уже. Это было что-то другое. Что-то дальше влюблённости.

Она перебирала слова.

Любовь. Тоже не то — не потому, что неправда, а потому что слишком большое и слишком использованное. Это слово носили везде, в рекламе и в песнях, и в ссорах. Оно потёрлось.

Привязанность. Слишком холодное.

Близость. Ближе. Но тоже не всё.

Она думала о том, как он спит рядом — ровно, полностью, доверяя темноте. Про то как он держит отцовский инструмент. Про его руку на её руке на той веранде тем вечером. Про родник под склоном.

Ни одно слово не накрывало это всё.

Она подумала: может не нужно слов. Может некоторые вещи живут до того, как получают имя — и живут лучше без него. Называние — это тоже форма присвоения. Ты называешь — и оно становится тем, что ты назвал. Теряет что-то своё.

Это между ними — было своим. Обоих. Не её одной, не его.

Называть — значит объявить. А они не объявляли. Они просто — были. И это оказалось возможным. Просто быть, не называя.

Она не нашла слова.

Зато нашла покой.

Легла поудобнее. Слушала его дыхание.

Снаружи — виноградник, звёзды, земля.

Внутри — то, что не нуждалось в имени.

Этого было достаточно.

****

Это было на второй неделе — она уже не считала дни точно, только приблизительно, что само по себе было странно для неё.

Ужин закончился давно. Посуда убрана. Он принёс вино — не из погреба, простое, домашнее, в глиняном кувшине. Налил два стакана. Сел напротив.

Они не говорили ни о чём важном.

Он рассказывал про соседа — Игорь Семёнович, семьдесят два года, каждую осень собирает кизил и варит варенье, которое никто не ест, но он варит. Традиция. Жена умерла восемь лет назад — она варила, он продолжает.

Она слушала. Не анализировала. Просто слушала.

— Ты с ним дружишь? — спросила она.

— Не дружим. Соседи. Он мне помогает, когда трактор ломается — знает технику лучше меня. Я ему помогаю, когда тяжело поднять. Мы не разговариваем особо.

— Но ты знаешь про варенье.

— Все знают про варенье. — Он усмехнулся. — Он каждый год предлагает. Все каждый год отказываются вежливо.

— Ты берёшь?

— Беру. Оно нормальное варенье.

Она улыбнулась. Подумала про Москву — там она не знала имён соседей. Четыре года в одном доме. Видела в лифте, кивала. Не знала ни про какое варенье.

— Ты всегда здесь жил? — спросила она. — Кроме армии.

— С восьми лет. До этого — Ростов, родители. Потом отец умер, мать сюда переехала — к своим. Я с ней.

— Ты не хотел обратно в город?

Он подумал.

— Хотел в какой-то момент. Лет в семнадцать. Казалось, что там всё происходит, а здесь ничего. — Он посмотрел на кувшин. — Потом понял, что там происходит много, но не то.

— Что не то?

— Там происходит с людьми то, что они хотят, чтобы происходило. Или думают что хотят. — Он налил ещё. — Здесь происходит то, что должно.

Она держала стакан. Вино было тёплым, чуть терпким — не ресторанное, не выверенное. Просто вино из этой земли этого года.

— Ты философ, — сказала она.

— Нет. — Он сказал это без обиды. — Я просто долго смотрел на одно место. Когда долго смотришь — начинаешь видеть.

Он говорил — и машинально поглаживал её руку, которая лежала рядом на столе. Не замечал, что делает. Она заметила. Не убрала руку — и почувствовала, как что-то внутри выдохнуло. Как будто так было всегда. Как будто именно этого и не хватало — не ему, а ей самой.

Она думала про это. Про то что она всю жизнь смотрела на разные места — быстро, в движении, чтобы оценить и принять решение. Это был её навык. Она умела читать место за несколько дней — активы, риски, потенциал. Но долго — никогда. Долго было неэффективно.

— Я никогда не жила в одном месте дольше трёх лет, — сказала она.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты рассказывала. — Он смотрел на неё. — Ты часто рассказываешь не замечая.

Это было правдой. Она замечала это за собой последние дни — говорила больше чем обычно. Не отчёты, не переговоры — просто говорила. Про Москву, про сделки, которые не шли, про один объект в Перми, где она просидела зиму и едва не потеряла деньги, но не потеряла и до сих пор считает это лучшей зимой в жизни.

Он слушал. Не перебивал. Не советовал. Просто был рядом и слушал — с тем вниманием, которое бывает у людей, привыкших к тишине, для которых чужие слова — не фон, а что-то настоящее.

— У меня есть вопрос, — сказала она.

— Спрашивай.

— Когда ты в последний раз думал про выход?

Он не понял сразу.

— Из чего?

— Из ситуации. Из разговора. Из места. — Она чуть помолчала. — Я работаю с активами. Первое что я делаю на любом объекте — смотрю, где выход. Как выйти если не пойдёт. Это рефлекс. Я захожу в любое место и первые десять минут — ищу выход.

Он ждал.

— Я поняла сегодня вечером, — сказала она, — что три недели не искала выход. Ни разу. Я здесь — и не думала, как отсюда уйти.

Он смотрел на неё. В желтоватом свете лампы его лицо было спокойным — не удивлённым, не тронутым, просто — принимающим.

— Это хорошо или плохо? — спросил он наконец.

— Не знаю, — сказала она честно. — Для меня это непривычно. Непривычное я обычно не доверяю.

— А сейчас?

Она посмотрела на него. На лампу. На кувшин с вином. На темноту за перилами, где был виноградник — невидимый сейчас, но она знала, что он там, лоза помнит, земля помнит, вино в стакане помнит.

— Сейчас — не знаю, — повторила она. — Но не ухожу.

Он кивнул. Один раз. Этого было достаточно.

Они сидели ещё долго. Кувшин опустел. Лампа начала коптить — он встал поправить, вернулся. Говорили ещё — про Игоря Семёновича, про кизиловое варенье, про то, что следующей весной надо будет переложить часть дренажа на нижнем участке.

Обычные слова. Ничего важного.

Самые важные вещи в этом разговоре уже были сказаны — и оба это знали, и ни один не стал возвращаться.

Иногда достаточно один раз.

****

Это было на третьей неделе — она вышла из душа, посмотрела в зеркало и остановилась.

Не потому, что что-то было не так. Наоборот.

Загар лёг ровно — не пляжный, рабочий, от ходьбы по полю и долгих разговоров на веранде. Руки темнее чем лицо. Волосы выгорели чуть — она этого не планировала. Под глазами не было того городского напряжения, которое она перестала замечать, потому что оно стало постоянным.

Она смотрела на себя.

Она вспомнила как смотрела в зеркало раньше — быстро, деловито, как проверяют инструмент перед работой. Всё на месте, можно идти. Она жила так двадцать лет — и не знала, что чего-то не хватает. Пока не остановилась достаточно долго чтобы заметить.

Сейчас она просто смотрела.

Лицо было то же и не то же. Те же черты, тот же нос, те же глаза, которые она видела сорок лет. Но в них было что-то другое — не усталость ушла, не счастье появилось. Что-то более тихое. Как будто она выдохнула и не стала снова набирать воздух изо всех сил.

Она подумала: вот так я выгляжу, когда не тороплюсь.

Это было новое знание. Небольшое, но настоящее.

Она провела пальцем по скуле — там, где загар лёг плотнее. Подумала про Москву, про то, как там она знала своё отражение наизусть. Про то что здесь оно стало чуть незнакомым — в хорошем смысле. Как незнакомым бывает город, который ты знаешь, но прошёл по нему другой дорогой.

Та же она. Другой маршрут.

Она улыбнулась своему отражению. Просто так, без причины.

Потом оделась и вышла.

****

Он звал её по-разному — иногда просто «Ева», иногда никак, просто подходил. Но иногда — она не могла объяснить, когда именно — он произносил её имя так, что она останавливалась.

Не громче. Не мягче. Просто — иначе. Как будто имя было не словом а чем-то тактильным. Она слышала в нём что-то — тяжёлое, тёплое, намеренное.

Однажды она мыла руки на кухне, спиной к нему. Он сказал — «Ева» — вот так, просто, ни к чему. Она обернулась. Он смотрел на неё — спокойно, с той полнотой, которая бывает у людей, которым не надо ничего доказывать.

— Что? — спросила она.

Он не ответил сразу. Потом:

— Захотела.

Она стояла и чувствовала, как мёд разливается — медленно, от имени вниз, по всему телу. Просто так. Он сказал её имя просто так — и этого было достаточно чтобы внутри стало теплее.

Она поняла, что привыкла к этому. Что ждёт этого — иногда. Как ждут, когда земля начинает отдавать тепло к вечеру.

Она не говорила ему об этом. Зачем — он знал.

Иногда она произносила его имя первой — просто так, без причины. Проверяла. Как звучит. Как ложится. «Матвей» — в нём было что-то твёрдое и тёплое одновременно, как дерево на солнце.

Он откликался. Всегда — сразу. Не торопясь, но сразу.

Это тоже было — своё.

****

Два часа ночи. Она лежала и слушала.

Москва так не молчит. В Москве всегда что-то — машины внизу, лифт, соседи за стеной, фоновый гул города, который не выключается никогда. Она привыкла к этому настолько что перестала замечать. Тишина в Москве — это когда немного тише. Не настоящая тишина.

Здесь — настоящая.

Цикады замолчали час назад. Собака Игоря Семёновича не лаяла. Ветра не было. За окном — виноградник в абсолютной темноте, небо с крупными звёздами, и больше ничего.

Она лежала и слушала это ничего.

Рядом — он. Дышал ровно, глубоко, давно спал. Она смотрела в потолок.

Не тревожилась. Это было странно — она привыкла что бессонница означает тревогу. Незакрытый вопрос, несделанный звонок, сделка, которая не идёт. Голова начинает перебирать — что не так, что упустила, что надо сделать утром. Это был её тип бессонницы, рабочий, привычный.

Сейчас — не было ничего такого. Голова была тихой. Просто не спалось.

Она думала про тишину. Про то что в ней можно находиться. Что она не пустая — она живая, наполненная чем-то очень медленным. Дыханием земли, ростом лозы, тем как ночь переходит в рассвет настолько постепенно что момент перехода невозможно поймать.

В Москве она не умела просто лежать. Если не спалось — вставала, открывала ноутбук, читала, делала что-то. Горизонтальное бездействие было непродуктивным. Здесь — лежала и не делала ничего, и это было нормально.

Она подумала: когда это стало нормальным. Точного момента не было. Просто — стало.

Он что-то сказал во сне — неразборчиво, одно слово. Повернулся. Снова ровное дыхание.

Она смотрела на него в темноте. На то как он спит — так же, как делает всё остальное. Полностью, без остатка, не держась за поверхность.

Она тихо встала. Вышла на веранду.

Небо было огромным. Звёзды — низко, будто ближе, чем должны быть. Воздух ночной — прохладнее чем днём, с запахом земли и чего-то цветущего в темноте.

Она постояла. Потом вернулась. Легла.

Закрыла глаза.

Тишина была на месте. Она была частью её теперь — или она стала частью тишины. Одно из двух. Оба варианта были хорошими.

Она заснула.

****

Это случилось на второй неделе — она шла с участка, торопилась, надо было дочитать документы до вечера.

Остановилась.

Небо над виноградником горело. Не метафора — именно горело, оранжево-красное, с тёмными полосами там, где облака, и лозы на его фоне — чёрные, чёткие, как вырезанные. Солнце уходило за холм медленно, нехотя, и каждую минуту цвет менялся — оранжевый в красный, красный в фиолетовый, фиолетовый в тёмно-синее.

Она стояла и смотрела.

Документы подождут. Эта мысль пришла сама — без усилия, без того внутреннего спора, который обычно сопровождал любое отступление от плана. Просто — подождут.

Она не слышала, как он подошёл. Просто почувствовала — он рядом, за спиной, близко. Не касается. Просто стоит.

Потом его рука легла на талию — одним движением, уверенно, как кладут руку на то, что своё. Он смотрел на закат вместе с ней. Молчал.

Внутри неё разлилось что-то тёплое — медленно, от его ладони во все стороны. Она не пошевелилась. Боялась — если пошевелится, уберёт.

Он не убрал.

Она не помнила, когда последний раз смотрела на закат. Не мимоходом из окна машины, не как фон для телефонного звонка — а вот так. Стоя, никуда не торопясь, просто смотрела.

Она стояла и чувствовала, как что-то сжимается — не больно, а узнаваемо. Как будто всё это время внутри была тихая тоска поэтому — по целому небу, по горизонту без обрезки. Она не знала, что скучала. Пока не увидела.

Она подумала: я разучилась видеть красивое просто так. Раньше — умела. В детстве точно умела. Потом появилась цель и красивое стало либо фоном, либо наградой за что-то. Красивый закат как поощрение за хороший день. Красивый вид из окна как аргумент в пользу дорогой квартиры.

Здесь закат был просто закатом. Не за что-то. Не для чего-то.

Небо темнело. Первые звёзды — одна, потом ещё. Виноградник растворялся в темноте, оставались только силуэты.

Она стояла пока не стало совсем темно. Потом пошла в дом.

Документы прочитала при лампе. Потеряла двадцать минут.

Не пожалела ни секунды.

****

Он пришёл без предупреждения — как здесь бывает. Небо затянулось за полчаса, потемнело, и в три минуты четвёртого хлынуло.

Она была в дальнем конце виноградника с планшетом — смотрела на нижний участок. Он был там же, чуть дальше, проверял шпалеры.

Они оба не успели дойти до дома.

Добежали до старого навеса у северного края — деревянный, крытый железом, держался на четырёх столбах. Тесновато для двоих, но укрывал.

Стояли. Дождь шёл плотно — крупный, тёплый, южный. Барабанил по железу над головой громко, почти оглушительно. За навесом — стена воды, виноградник сквозь неё едва виден.

Она была мокрая — платье прилипло, волосы. Он тоже — рубашка насквозь. Они стояли близко — навес маленький, не разойтись.

Она смотрела на дождь.

Он смотрел туда же.

Не говорили — невозможно было толком говорить, дождь перекрывал всё. Просто стояли. Его плечо рядом с её плечом. Запах мокрой земли, мокрого дерева, мокрой рубашки. Она чувствовала его тепло через намокшую ткань — и это тепло шло куда-то глубже чем просто тепло. Он стоял близко. Очень близко. Она не отодвигалась.