Ведьмин Род

Людмила Бешенцева

Ведьмин Род

1

Тихое потрескивание костра привычно успокаивало с виду молодую женщину. Она вслушивалась в него, тарабаня пальцами по столу, сколоченному из старого дуба. Изделие было слегка кривоватым, сделанным своими руками, и чудилось в этом особое очарование.

За окном бушевала метель уже третьи сутки. Казалось, матушка-зима не собиралась унимать свою предпразничную ярость.

«Скоро дрова закончатся… и придётся идти в лес собирать хворост», — думала хозяйка дома, заплетая в косы свои длинные медные волосы, доставшиеся ей от покойной матушки. Взгляд её скользнул к мутному зеркальцу, в котором отражались зелёные, как свежая скошенная трава, глаза.

— Надо хоть свечи зажечь… — шепнула она, беря свежую лучину, зажигая её от огня в печке, поднося к фитилям и давая им разгореться, после чего закрепила берёзовую щепу над тазом с водой, на дне которого виднелись старые угольки. — Так-то лучше… Да, Филька?

Женщина, сияя глазами, обратилась к любимому рыжему коту, что сам подставлялся под руку, мурлыча громко, будто пытаясь ответить хозяйке.

— Как же жаль, что кошки говорить по-нашему, по-людски, не умеют… — заключила снова вслух Ядвига, садясь к занесённому со стороны улицы снегом окну, любуясь в свете свечей узорами инея на стекле, и тут же взялась за незаконченное вязание. Ладно двигались руки девицы, быстро довязывалась шапочка, в единый миг ложась в самодельную корзину, наполненную такими же шапками, шарфами да варежками ребячьими. Спицы новые петельки набирали, женщина начала напевать любимую песню себе под нос едва слышно. Чувствуя внутри прилив будущей радости, представляя, как будет дарить деткам подарочки, тем, что жили в селе у леса. Там, где она попривыкла закупаться мясом да другими необходимыми припасами для простой травницы в лесу. Взрослые часто её побаивались, да слухи пускали недобрые из-за одинокой жизни, а дети всегда любили и часто забегали в гости летом, когда по грибы да по ягоды пускались в путь. Каждого она привечала, угощала, ну и присматривала, чтоб не заблудились.

Тихо трещали дрова в печи, капал воск с зажжённых свечей, а в комнате смешивались запахи свежей хвои, стоящей в углу наряженной всем, что есть с чердака: «шишками, свиристелками вручную вырезанными, колокольчиками на яркой пряже, игрушками глиняными да ватными — красота неземная, сказочная!» — горящих дров и трав, которые были развешаны по стенам не хуже гирлянд и мишуры. Всё в этом вечере было наполнено привычным уютом и теплом, пока от окна не послышался скромный стук.

Ядвига напряглась, резко встала, спрятала вязание и застыла на месте, не зная, как поступить. С одной стороны, не гоже одинокой женщине кого попало пускать в дом почти посреди ночи, ну а с другой — сердце сжалось от звука бушующей вьюги. Вдруг не пустит — и помрёт человек по её вине, потом всю жизнь груз этот на совести носить.

Тяжело вздохнув, расправив плечи и взяв кочергу, отворила она засов, молвив уверенно, без толики страха и сомнения:

— Коль путник заблудший, попавший в беду — входи. Ежели обидчик нерадивый — в лес тебе обратно дорога…

— Прости меня, девица, что твой покой нарушил, да напугал… Заблудился я, когда от внуков шёл… — отвечает на это старичок, с виду немощный, трясущийся от ветра.

Увидев гостя своего незваного, Ядвига сразу помогла ему зайти, усадила на лавку у печи, налила чайку горячего из чайника, что на шесте стоял неостывшим.

— Входи, входи, дедушка, отдохни. Авось завтра метель поутихнет, и домой дорога ляжет, — причитала женщина, доставая булочки пышные, испечённые с утра от скуки.

Старец на это улыбнулся, откидывая капюшон, смотря на свою спасительницу на удивление молодыми, озорными глазами, что так и горели жизнью.

— Спасибо тебе, красавица, спасла от смерти страшной, замело бы меня в зимнем лесу… Скажи мне, милая, что ж ты одна в лесу живёшь? Не страшно тебе? — говорил мужчина, попивая чай и осматривая уютную лачугу.

— Так, дедушка, отец мой здесь жил, матушка, да и дед с бабкой. Куда я пойду с родного дома… Хоть их в живых уж нет, короток им век отмерен был, мне тут спокойнее, хранятся тут воспоминания хорошие, душу согревающие… — отвечала женщина, греющая старцу супец, не оглядываясь назад, лишь слыша шипение злобное любимого кота…

Оборачиваясь от страшного звука, замирая в поражении. Видя, как на глазах старец превращается в молодого мужчину.

— Как это… Ты кто такой будешь? — еле вымолвила Ядвига, отступая назад, случайно обжигаясь об шесток, шипя от боли.

— Ты прости меня, красавица, что обманул тебя, — отвечал добрый молодец, подходя медленно, чтобы не напугать, продолжая говорить вкрадчиво, да нежно. — Давно я с тобой познакомиться хотел. Мы в одном лесу живём, одними тропинками ходим. Много лет мне хотелось заговорить, да смелости не хватало. В этот раз вьюга меня сама в твой дом привела. Не пугайся, Ядвига, меня Володаром нарекли родители. Будь добра, стань мне другом и собеседником на вечор этот снежный. Не причиню я тебе вреда, клянусь родом своим… Лесным!

Женщина, слыша сей наговор, немного успокоилась, села напротив и уже сама не знала, чего напугалась так. Ну, обернулся старец молодцом статным, да пригожим, но ведь и не такое бывает ныне. На озере неподалёку мужики пропадают лето каждое — их там русалки и утопленницы в глубины вод манят. Да и она не раз лесного духа о помощи просила, и он помогал, отвечал по-своему: «То на тропинку с грибами да ягодами наведёт, либо на поле травами лечебными полное до краёв». Притом ни разу на неё ни один дикий зверь не нападал, как бы глубоко в лес ни заходила.

— Скажи мне, друг, коль им хочешь быть, не ты ль меня в лесах берёг, да отгонял зверьё дикое? — спросила Ядвига, дивясь тому, как хорош собой гость незваный. Кудри на голове чернее крыла вороньего, глаза золотые да тёплые, как солнышко весеннее, губы сочные, будто брусника с болота, что на другом конце леса расползается до гор вдали.

Володар видел любопытство в глазах хозяйки дома, чувствовал жар на щеках, но быстро себя одёргивал. Помня, что нельзя ему пылких чувств к Ядвиге пытать, негоже оборотню, проклятому, на человеческое дитя зариться.

— Может, я, а может, и нет… — отвечал расплывчато гость полуночный, на что Ядвига вздохнула разочарованно, не задавая больше вопросов. Ставя перед мужчиной плошку деревянную с супом, давая ложку расписную, бросила обыденно, хоть и пылая щеками алыми:

— На пустой желудок не ведут бесед задушевных. Пока буря не утихнет, ты мой гость, так что приму тебя как друга давнего, сердцу дорогого.

Договорив, девица снова взялась за вязание, не смея оборачиваться и пытаясь ни о чём не думать…

За окном свирепствовала снежная буря, в доме же пахло расплавленным воском, супом, сваренным на курочке из посёлка неподалёку, мокрым тулупом и всего на толику — полынью, травами свежими и мёдом сладким.

Самое же главное — больше в этом доме не пахло одиночеством…

2

Небо с утра было загромождено чёрными тучами — ведь ночью бушевал буран не меньше. Сейчас кое-где сквозь решето проглядывали лучи холодного солнца, которые совсем не грели. Сердце мужчины ныло, его разрывало от тоски и печали, перед глазами же проносились воспоминания о былом.

У этого самого старого дуба его тогда и нашла Ядвига — растрёпанная, яркая, как весеннее солнце. Её руки были тёплыми и неопасными, к ним хотелось ластиться.

Но сначала — о том, что было до.

Отец Володара, царь лесной, был суров не потому, что хотел зла. Просто знал: в их роду нежность — роскошь непозволительная. Чем больше любишь, тем больнее платишь. Проклятие королевы духов, убитой прапрадедом в глупой и страшной спеси, висело на каждом мужчине их рода как камень на шее.

— Держи спину, сын, — рычал отец, когда Володар, ещё мальчишкой, учился оборачиваться. — Человеком быть труднее, чем зверем. Зверь живёт чутьём да инстинктами, а человек — разумом и логикой. Разум же— он боль приносит.

Учения были каждый день, с утра до вечера. Отец гонял его по лесу, заставлял запоминать каждую тропу, каждый запах, каждый шорох. Учил владеть телом — и звериным, и человечьим. Учил скрывать чувства, потому что «чувства — это слабость, а слабых в лесу съедают. Ведь выживает сильнейший».

Володар терпел, но ненавидел. Вздрагивал от отцовского голоса, что резал уши как ножом по берёсте. Ненавидел строгие взгляды матери, которая боялась подойти и обнять — вдруг проклятие проснётся, вдруг любовь материнская сделает сыну только больнее. Ненавидел лес, который был его домом и тюрьмой одновременно.

Однажды, когда отец особенно наседал, Володар не выдержал. Сбежал. Прямо посреди занятия обернулся медвежонком — косолапым, неуклюжим, но свободным — и рванул в чащу, не разбирая дороги. Четыре лапы несут быстрее, чем две. Ноздри ловят каждый запах: вот здесь пробегала лиса, здесь мышь юркнула, а там — река, прохладная, зовущая. Он бежал, пока не выдохся, и упал в папоротник, тяжело дыша, слушая, как сердце колотится где-то в горле.

Он лежал в зарослях, отдышался и уже собрался идти обратно — совесть всё же грызла, хоть и молочными зубами — как вдруг учуял запах железа и человеческого пота. Капканы. Зайцев здесь ловили, а может, и на более крупного зверя рассчитывали. Володар знал, что надо обходить такие места стороной, учили ведь.

Но любопытство — оно хуже любого хищного зверя.

Он сунул нос в кусты, сделал шаг, второй — и мир взорвался болью. Железные челюсти сомкнулись на задней лапе, прокусили шкуру, добрались до кости. Володар заревел — по-звериному, страшно, так что птицы с окрестных деревьев сорвались. Он бился, рвался, но железо держало крепко. Кровь заливала мох, мир плыл красным, и сквозь этот красный туман он уже не надеялся увидеть ничего, кроме смерти.

А потом из кустов вышла она.

— Ой, — сказала, присела на корточки, не испугалась, не убежала. — Глупый ты, косолапый. Как тебя сюда занесло?

Говорила с ним как с человеком. Погладила по голове — рука маленькая, тёплая, пахнет мятой и чем-то сладким. Пошептала что-то — он не понял слов, но боль вдруг отступила, будто кто-то взял её в свои ладони и унёс далеко-далеко, туда не знаю куда. Девочка возилась с капканом долго, исцарапала все руки, ругалась тихонько, но разомкнула. Замотала лапу своим подолом, прижалась щекой к его морде и сказала строго:

— Не ходи больше сюда, понял? Тут капканы ставят. В следующий раз не успею и беде быть.

Она ушла, а он остался лежать в мокрой траве, слушая, как стучит сердце. Не от боли — от чего-то другого, нового, незнакомого. От тепла, которое она оставила в его груди.

Потом он приходил снова. Уже человеком — мальчишкой лет десяти, в драных портах, с растрепанным затылком. Нашёл ту поляну, где она собирала травы, и сел на пенёк, делая вид, что заблудился.

— Ты чего ходишь за мной всё? — спросила она, когда он появился в третий раз. — Ты вообще чей будешь?

— На лето приехал, — соврал он. — К дедуле.

— Тогда давай дружить. Я буду тебя лечить, если поранишься. А ты меня — защищать. Согласен?

— Так уж и быть.

Так и повелось. Он приходил раз в седмицу, потом чаще. Сидел на пеньке, смотрел, как она возится с травами, и слушал. Ядвига рассказывала ему всё. Про бабушку Лору, — что передала знания о кореньях и заговорах, но умерла. Про деда Архипа — тот научил её по лесу ходить, тропинки неведомые чуять, леса не бояться, любить его и почитать, тогда деревья сами дорогу раскроют, тайнами поделятся. Про маму и папу, которых забрало болото — ушли одним ясным днём и не вернулись.

— Дед говорит, — шептала она, глядя в костёр, — что я сильная. Что род у нас ведьмовской, от самой прапрабабки идёт. Только я не чувствую силы. Одна я, слабая девчонка, и всё никто больше.

А ещё про деревенских. Как дразнят «ведьмой», камнями кидаются. Как Михор, конопатый и злющий, однажды бросил в неё дохлой крысой. Ядвига тогда не заплакала. Собрала крысу в лопух, закопала под рябиной и сказала: «Зря он так. Животное не виновато».

Володар слушал и молчал. Не говорил, что может обернуться медведем. Не говорил, что его отец — царь леса. Не говорил, что проклятие на их роду висит. Боялся, она испугается и прогонит,а ещё боялся, не испугается — и тогда он уже никогда не сможет вернуться к ней, не пустят его родичи, убоятся.

Он и защищал её. Издали. Когда деревенские мальчишки кидались камнями, Володар выходил из леса медведем — огромным, страшным, и они разбегались. Когда Михор особенно лютовал, Володар ночью переворачивал у него в огороде все грядки. Когда Ядвига плакала у крыльца, он сидел в кустах и плакал вместе с ней — беззвучно, по-звериному, утирая морду лапой.

Ядвига, кстати, того мальчишку запомнила. Приходил к ней на поляну, сидел на пеньке, слушал. Ну, а потом вдруг перестал. Исчез, будто и не было. Она тогда подумала — может, в город уехал обрптно, может, помер где, время то не щадило глупых. Погоревала тихонько, да и забыла. Только иногда, в лесу чудилось чьё-то присутствие неуловимое.

Времени много утекло, а он вырос. И чувства — те, что дремали в нём до селе детенышем немощным, — проснулись огромным, неуклюжим зверем, которому тесно в собственной шкуре.

Однажды летом, когда лес стоял в мареве и даже птицы попрятались от жары, он вышел к озеру. Шёл медведем — хотел напугать её, выскочить из кустов, посмотреть, как она отреагирует толи засмеётся, толи в слёзы кинется. Но замер за черёмухой и не смог сделать ни шагу.

Она купалась. В белой сорочке — тонкой, мокрой, прилипшей к телу так, что каждое движение отзывалось в нём дрожью. Волосы распущены по воде, как рыжее половодье, глаза зелёные смеются солнцу, губы заговаривают что-то — песню, наверное. Медвежьей лапой он прикрыл морду, но не смог отвести взгляд и впервые в жизни почувствовал, как сердце бьётся не в груди, а где-то в горле. Так ещё — и внизу живота, горячо стало, стыдно, так что он вскочил и бросился прочь, ломая кусты, не разбирая дороги.

Остановился только у старой берлоги, выдохнул и попытался обернуться человеком и не смог. Кости хрустнули, перекрутились, шерсть вросла обратно в кожу, а он стоял на четвереньках и рычал от боли. Раньше превращение давалось легко — раз, вздохнул, кубарем покатился и вот ты уже человек. А теперь будто кто-то сковал его тело железными цепями.

— Сынок, — мать вышла из-за деревьев, обернулась женщиной, присела рядом. — Что с тобой?

Он не мог ответить. Только скулил и тыкался мордой в её ладони.

— Ты кого-то полюбил, глупенький мой— тихо сказала она, и в голосе её зазвенела тоска. — Ту девочку с окраин. Я знала, что так случится.

Мать рассказала ему всё. Как прапрадед его, первый царь леса, убил королеву духов, что пришла к нему с веткой ольхи, прося мира для безопасности своего народа. Испугался силы чужой — и ударил исподтишка. Королева упала в вереск, кровь на алых лепестках рубинами рацвела, и прошептала дева проклятие: «Ни один оборотень из твоего рода не сможет любить человека,а если полюбит — превращение станет мукой. Чем сильнее чувства, тем больнее будет оборачиваться. И однажды ты застрянешь между обликами — ни зверь, ни человек. И будешь так жить вечно, пока не сойдёшь с ума».

— Поэтому твой отец никогда не говорит мне «люблю» глаза в глаза, записки писал лишь на бересте, — мать вытерла слезу. — Поэтому он уходит в лес, когда сердце слишком сильно бьётся. Он боится застрять в медвежьем облике. Боится потерять себя.

Володар лежал на мху и слушал, а в голове стучало: «Я всё равно буду любить. Даже если потеряю всю свою человеческую суть».

Он и любил. Молча, издали, оберегая её сны и тропы. Превращения становились всё болезненнее. Иногда он по три дня не мог обернуться человеком — бродил по лесу медведем, тосковал, ревел шатуном, разбивал улии пчелинные. Но отступить не мог,и не хотел.

Однажды ночью ему приснился сон. Явился сам царь духов — старый, мудрый, с глазами как два болотных огня, и сказал:

— На болотах чернь зародилась. Зло, что питается горем и страхом. Твой прапрадед открыл эту дверь, когда убил королеву. Теперь её нужно закрыть. Только ведьма может восстановить равновесие. Разбуди её, медведь.Иначе тьма накроет лес, а следом и весь мир человечий.

Володар проснулся в холодном поту, с дрожью в каждой косточке. Сердце колотилось где-то в горле, ладони горели. Он понял: больше ждать нет смысла. Тьма уже близко — он чуял её запах, горький, болотный, когда обходил свои владения. Она сочилась из-под земли, заражала ручьи, мутила разум зверью.

И в ту самую метельную ночь он пришёл к её дому. Стариком прикинулся, чтобы не напугать. Стучал в окно и молил духов, чтобы она открыла.

— Пусти, Ядвига, — прошептал он тогда, глядя, как мелькает за заиндевевшим стеклом её тень. — Пусти, ради всего святого. Дальше убегать мне некуда.

Она открыла и сейчас он шёл по утреннему лесу, касался старого дуба и улыбался — впервые за много лет.

Володар оторвал лоб от шершавой коры, выдохнул облако пара и оглянулся. Изба осталась далеко позади — крошечная, занесённая снегом, но в ней горел свет. Тот самый свет, который он нёс в себе всю жизнь, сам того не ведая.

Володар ступил на тропу, и лес расступился перед ним, зашептал что-то на своём древнем языке. Ветки не хлестали по лицу, корни не путались под ногами — лес провожал своего царя, принимая его выбор.

— Что ж ты делаешь со мной, моя ведьмочка? — прошептал он, и ветер унёс его слова в снежную даль.

Солнце вставало над лесом, золотило сугробы, и где-то там, в избе, спала та, ради которой он готов был превратиться в зверя навсегда. Или — в человека. Или — в кого угодно. Лишь бы быть рядом.

3

Говорят, иногда в предметах, руками добрыми сделанных, душа хранится отголосок того, кто сотворил его. Такая частичка хранилась и в том самом дубовом столе, что сколотил ещё дед Ядвиги Архип, человек широкой души, лелеявший единственную внучку и покинувший её самым последним из небольшой семьи.

Именно этот стол наблюдал незвучно, как разговаривали по душам два собеседника в ту дивную метельную ночь. Мужчина говорил о лесе, духах, но причину своего прихода скрывал до самого конца. Хозяйка избы от бесед полуночных то краснела, то бледнела, много смеялась заливисто, рассказывая о прошлом своём. О детстве счастливом, прошедшем в доме лесном, о матушке и тятюшке, сгинувших за болотистой местностью, заблудившись одним ясным днём, забредя не туда. О бабке Лоре, от старости зачахшей, однако передавшей ей знания о травах и кореньях, и о деде родном, научившем по лесу ходить, выискивать места заветные, тропинки неведомые, всегда домой притом ворочаясь. Дед Архип научил леса не бояться, любить его и почитать — тогда деревья сами дорогу раскроют, тайнами поделятся. Что правда — то правда. Ближе же к утру её всё же свалил хмель от медовухи сладкой, по чаркам как сонное зелье разлитой ещё в вечёрку под светом лучины гаснущей.

Лишь стол видел и слышал одинокий монолог незваного гостя, как коснулся тот лба Ядвиги губами и нашептал что-то ей на ухо, заговор таинственный. Следом же посмотрел на стол да спросил его прямо, не дивясь предмету с души осколком.

— Чувствую, любишь ты хозяйку свою, как и кот её. Хочешь ли — подсоблю, помогу тело обрести и голос? Ты взамен службу мне сослужишь, поможешь Ядвиге на пути предстоящем, станешь путеводителем, или же лучше сказать — козырем в руках, пока силу не обретёт девица…

Не может стол на это ответить, но зверь лесной и так понимает, читает мысли словно, без лишних слов. Отламывает занозу с дерева, бормочет что-то еле слышно, а затем коту в мягкую подушечку вгоняет иглу, да так умело и резво, что та пропадает, словно и не было её, без крови или же боли. Так гаснет разум, остаток души угасая на мгновение… Загораясь снова, не растворяясь без следа.

Ядвига просыпается от сковывающего тело холода в следствии потухших и прогоревших дров в печи. С палатей спускаться вниз совсем не хочется — хорошо под одеялом ватным, на перинке пуховой, как облако воздушной. Однако дом выстужать в зиму холодную — смерть в избу зазывать. Отчего женщина, закутавшись в шаль, соскальзывает вниз, снова распаляя печь да подбрасывая дров почти не глядя, интуитивно разбираясь со своей ежедневной задачкой. Внезапно приходит в себя, вспоминая о госте незваном.

Глаза девицы распахиваются, сердце сжимается, но отвечает ей лишь тишина и мрачность холодного утра. В домике всё, как и раньше было, до ночи этой волнующей. Запах разгорающейся печи, старых бревен, хлеба с супом, но нет больше аромата трав и мёда сладкого. Грусть хватает за рёбра грубо, дыхание на миг перехватывает, меркнет перед глазами свет белый, а голову кружит на единый миг. По сердцу ей пришёлся гость полуночный, в душу Ядвиге запал он: нравом добрым, речами честными и смехом, звону ручейков подобному.

Медленно оседает девушка на лавку, вдыхает разочарованно, шепча сама себе в попытке тщетной убедить в мороке:

— Может, привиделось всё это и не было никого тут…

Ещё один тяжелый вздох — и мурашки от испуга расползающиеся по коже от голоса, идущего со стола за спиной.

— Да был он тут, был, зверь этот лесной. Просто поутру ушёл — ночь его время, а не день. Таковы условия проклятия…

— Ты… ты… Филька… Ты с каких пор болтать научился? — Пауза долгая, руки девушки за голову хватаются, с губ слетает причитание болезненным тоном произнесённое. — Ясно… Всё это сон, просто кошмар…

— Негоже ведьмовского кота Филькой кликать — Филентием называй. Не пугайся теперь и слушай, что тебе гость твой передал, — бормочет кот, удивляя новым словесным потоком.

Женщина совсем теряется, встаёт резко, тут же умываясь ледяной водицей, пытаясь не смотреть на собственного любимого зверя, но пересиливает страх любопытство Яги врождённое, со смелостью, воспитанной дедом. Всё же задаются глупые вопросы:

— Как ты вообще говорить научился? Может, морок?..

Не даёт кот хозяйке договорить, прыгает на окошко, а полизав лапку, молвит, глазками не моргая, гипнотизируя будто:

— Дар в твоей семье испокон веков передаётся, ведьмовской. Прапрабабка твоя самой первой ведуньей была, силы ей было не занимать. Заключила она тогда с духами леса договор, что потомки будут тут жить и помогать лесу и защищать, оберегая от людей — и не важно, злых или добрых. Гость твой дар пробудил, ведь беда грозит лесным просторам. Пытаются люди из поселения в самую глубь зайти, туда, где тотемы древние хранятся. Надо духам, чтобы ты вошла в глубинку и окутала место магией своей, взор отвела и тропинки спутала. Такое только тебе под силу…

Ядвига, слушая кота своего, почти не дышит, вспоминая слова любимой бабушки, которые та ей перед сном говорила в далёком ещё счастливом беззаботном детстве: «Ягушка, наш род силён. На моём веку я не смогла долг отдать семейный, возможно, ты сможешь… Главное — не бояться ничего…»

— Фильк… Филентий, да как же я лес защищу? Не ведома мне магия, всегда просто травницей была, не более, — говорит девица голосом дрожащим, руки сжимая в кулаки, удивляясь ответу ясному.

— Ты, хозяйка, не переживай, я подскажу. Тебя сам лес научит, пока идём тропинками неведомыми. Собираться нам пора в путь-дорогу. Если не успеем к смене года — быть беде большой.

— Но ведь зима, буря… да и боюсь я… — шепчет Ядвига.

— Так уж и быть, уступлю: подготовиться надо. Дал нам царь леса три дня на раздумья твои. Сказал — выбор за тобой: рисковать или забыть всё и дальше жить, будто не было ночи этой.

Завтракая остатками супа с горбушкой ржаного полбяного хлеба, его же да сухофрукты с ягодами, складывает Ядвига в котомку, беря и вязаные вещи для ребят деревенских, оставляя всё у порога. Именно в этот момент решает она сходить до деревни за запасами, хвороста насобирать на пути обратном. Развеяться во время прогулки продолжительной, выморозить сомненья свои да думы тяжёлые.

Переплетая косы медные, одеваясь в шубу из шкур кроликов да шапку тёплую соболиную, на ноги валенки и снегоступы сооружая, отправляется в дорогу с палкой в руках и рыжим котом на плече, не отпускающим одну её в путь-дорожку. Под его мелодичное мурлыканье делает первые шаги в сторону оврага, ведомая своим долгом и добрым сердцем.

В тайне, глубоко в душе желая ещё раз хоть на миг встретить гостя незваного, узнать, как он связан с этим лесом и ей самой. Раскрыть загадку сложную и сердце волнующую. Но пока отпуская думы тяжёлые, зная — не готова ещё на битву со злом неизвестным, да и существующим ли? Авось сказка это или правда… морок…

Снег скрипит под ногами, вьюга бушует вокруг, пока перед Ядвигой буря сама расступается, как и деревья, открывая ей дорогу к посёлку, удивляя не на шутку, силой заставляя задаться вопросом самой себе:

— Я взаправду ведьмой стала?