Анатомия пустоты

Дина Арестова

Анатомия пустоты

Глава 1

Я стояла напротив окна. Уже светало. Но из-за темного навеса глаза слипались под тяжестью век. Я не могла оторваться от импоста. Вцепившись в него двумя руками, я с жадностью хватала потоки холодного воздуха, которые заполняли лоджию с бешеной скоростью. На улице было –10. Зима.

Он лежал на диване, лениво пытаясь достать сигарету из помятой, но вполне приличной пачки. Я стояла спиной, а тишина была моими глазами. Я знала, что он смотрит на меня, и мое тело стало непроизвольно подавать сигналы. Я медленно провела рукой по бедру, наклонившись вперед. Я хотела, чтобы он запомнил меня как изящный силуэт, сквозь который пробивается свет от уличных фонарей.

— Это был твой личный рекорд? — с насмешкой спросила я.

— Не припоминаю, чтобы такое было еще, — сказал он, едва улыбаясь, так как пытался зубами удержать уже тлеющую сигарету.

Мы замолчали, но это молчание несло в себе больше смысла, чем наш диалог. Я не уверена, что в этот момент слова вообще могли передать то, что мы испытывали на самом деле. В голове я перебирала каждую минуту последних пяти часов. Пыталась воспроизвести цепочку всех событий, боясь упустить малейшую деталь. Но алкоголь в крови был мне противником, который явно давал понять, что сейчас не время для анализа. И я отступила. Я не могла больше вести эту борьбу. Я была истощена.

В голове засела одна дурацкая фраза, будто заезженная пластинка: «Пять часов. Пять. Это много или мало? По сравнению с чем?» Я быстро закрыла окно и села напротив. Молчание было густым, как вата в ушах после концерта. Мои глаза быстро переключились на его обнаженный торс. Фигура напоминала мне еще развивающееся и неокрепшее тело подростка. «Сколько ему? Двадцать? Двадцать один? А я...» — мысль споткнулась и убежала. Я смутилась, не от его наготы, а от этой внезапной попытки арифметики. Поэтому быстро подняла глаза и столкнулась с его прямым взглядом. На лице виднелась однодневная щетина.

— Иди ко мне, — нежно произнес он, чуть разводя руки в стороны.

Что-то внутри, та самая злобная, бдящая часть, дернулась: «Не ходи. Это конец сцены. Финал должен быть холодным». Но тело уже двинулось само, не желая слушаться. Я прижалась к нему, будто падала, а не шла, ожидая не этих слов, а просто любого шанса перестать думать. Мы опустились в объятия. Наши тела были обнажены полностью, что помогало его телу согревать мое, чуть замерзшее от уличного ветра. Спустя несколько минут я развернулась к нему лицом, чтобы дать ему возможность поцеловать меня. Его губы еще сохраняли горечь от сигареты, но наш поцелуй был таким сладким, что я быстро перестала ее ощущать. В какой-то момент я почувствовала, что нам надо остановиться, поэтому мягко отодвинула его от себя и принялась искать свою разбросанную по всему дивану одежду. Он продолжал лежать неподвижно. Я видела, что он вымотан, но на его лице все так же виднелась легкая улыбка. Та самая. От которой в животе ёкает что-то теплое и щемящее. Улыбка мамы за отличную оценку. Улыбка дрессировщика, бросающего псу лакомство. Я резко отвернулась, чтобы не видеть ее.

Пока я была занята своими мыслями, мой гость уже натянул на себя штаны и в спешке примерял свой главный аксессуар, наручники, пытаясь закрепить их за шлевки. Меня это позабавило, поэтому я решила узнать у него, к чему ему данный атрибут. Он лишь неловко отметил, что это часть его стиля, который он подбирал для себя определенное время, чтобы выделяться из толпы. Как позже я узнала, он относил себя к панкам, людям анархии. У него даже набит их символ на паховой области, который появился не менее анархично на одной из его попоек. Все эти истории вызывали у меня удивление. Изначально я не могла и представить себе, с каким человеком провела эту ночь. Он казался мне совершенно другим. Но, кажется, я всегда представляю их другими. Наверное, мне так проще. Сначала выдумать, а потом разочароваться в оригинале. Или в себе — за то, что опять повелась на картинку.

Из коридора донесся шум, и я поняла, что друг моего гостя проснулся. Мы переглянулись. Как вовремя мы решили одеться. Он быстро нашел нас и сказал своему другу, что им пора.

Темное небо постепенно озаряли первые лучи солнца. А густой ранний туман пеленой закрыл весь город, который еще несколько минут назад переливался огнями жилых домов, уличных фонарей и фарами беспрерывно движущихся машин.

Через некоторое время я осталась одна. Прибравшись после незваных гостей, я перебралась в комнату и начала готовиться ко сну. У меня было достаточно времени, чтобы прожить вчерашний день еще раз. Что я помнила? Вспышки. Липкий от чего-то стол. Алёнины ресницы, слипшиеся от туши. Она плакала о чем-то? Или это я плакала? Нет, не я. Я не плачу. Вкус перемороженной клубники в каком-то коктейле. Или это был сироп? Или кровь? Глупость. И его глаза. Да, точно. Сначала глаза. Зеленые? Серые? Не помню цвета. Помню ощущение: как будто тебя увидели не снаружи, а изнутри, и это было не больно. Странно.

Мы встретились с Алёной спустя два года разлуки. Она почти не изменилась. Но ее тайная связь в роли любовницы хорошо повлияла на ее личность. Окружение не меняет — оно заставляет тебя меняться независимо от твоего желания. С ее инициативы мы заглянули в пару баров и, не рассчитав силы, перебрали с алкоголем до такой степени, что по очереди несли друг друга до следующего заведения.

В одном из них я познакомилась с парой молодых парней, сидевших около нас за барной стойкой. Слово за слово, и один из них, допивая третью настойку абсента, уже клялся мне в любви. Он жаловался на несправедливость бытия, на поверхностных женских особ нашего времени, на красоту женских глаз и фальшивость души. Что-то определенно было правдой в его словах, но мое внимание привлек его друг, сидевший у края стойки и хранивший молчание, лишь неторопливо попивая виски. Только спустя часы, проведенные за разговором с ним, я поняла, что его молчание было стратегией. Он, как охотник, сидел в затишье, ожидая момента, пока приманка в виде его друга прикармливает жертву, то есть меня. Он беспрерывно угощал того алкоголем, пока я реанимировала свою подругу. К моменту моего возвращения его друг был не в состоянии даже разговаривать со мной.

— Почему возраст должен определять мужчину? — неожиданно для меня произнес охотник, пока я усаживалась за барную стойку.

Впервые я смогла посмотреть ему прямо в глаза. Его прямой взгляд ввел в ступор. Или это был абсент? Нет, абсент... что я пила? Черт, не помню. Помню только, как он спросил про возраст. Я не понимала: это от долгого ожидания контакта с ним или от его глаз? Но я не подала виду, что потерялась. Напротив, я выпрямила спину и, пристально глядя в глаза, ответила:

— Мужчину определяет не паспорт, а состояние его психики. Знаешь, есть такой уютный диагноз — хроническая инфантильность. Это когда дяде под сорок, а он всё ждет, что мама за ним уберет. Мир перед ним на цыпочках проходит, а он еще и обидится, если игрушку не купили. Регрессия, фиксация — умные слова для простой вещи: трусости взрослеть. Боязнь выбрать, нести ответ, выдержать хоть одну чужую эмоцию без истерики. Нет, он так и будет пить пиво и ныть, что жизнь не сложилась. Пиво... У папы в руке всегда была банка... Глубокие связи? Да он на глубину-то задерживать дыхание не научился, — чуть замедляясь, тараторила я, начиная понимать, что алкоголь уже развязал мне язык. — В общем, нет умения выбирать, держать слово и строить глубокие связи, — с выдохом договорила я, допивая свой коктейль.

Когда я оторвалась от бокала, увидела изумленные глаза не только моего собеседника, но и барменов, которые уже с интересом смотрели на меня, позабыв о своих обязанностях настолько, что официант буквально тыкал в лицо одному из них бумажкой с заказом очередных напитков для вновь прибывших гостей.

— В общем, не бери в голову, я просто напилась, — смущенно добавила я, пытаясь сменить тему.

На помощь мне, к счастью, пришел его уже очнувшийся друг. Ему внезапно потребовалась сигарета, и он активно пытался выбраться из-за стойки. «Удивительно, насколько целеустремленным может быть человек», — подумала я, когда он ползком передвигался по полу прямиком к двери, удачно минуя препятствия в виде посетителей заведения и рук охраны.

Нас выгнали буквально за минуту, обозначив, что наша компания не внушает доверия и нам явно пора по домам. Я решила остаться с ребятами: мне не хотелось быть одной, последнее время я слишком одинока.

— Я люблю тебя! Как же я люблю тебя! У тебя волшебные глаза, я хочу, чтобы ты стала моей женой! — без остановки кричала причина нашего изгнания из бара.

— Ты даже не знаешь моего имени, — смеясь, сказала я.

— Как тебя зовут? — спросил меня охотник, вновь смутив взглядом.

— Мия, а вас? — почти шепотом произнесла я.

— Я Дима, а это Григорий, — ответил он, поглаживая по голове друга.

— Куда пойдем? — сказала я невзначай.

— Надо ехать домой, но мы живем в пригороде, — как-то затяжно ответил Дима.

— Поехали ко мне? Я живу в городе, не так далеко, — неожиданно для себя предложила я.

Их не пришлось долго упрашивать, поэтому буквально через десять минут мы ехали в такси к моему дому. Решили уложить Гришу спать, а самим продолжить общение с новой порцией алкоголя, расположившись на лоджии.

Так и произошло. Спустя какое-то время мы вдвоем сидели на балконе, прислушиваясь к шороху в комнате, которую занял Гриша. Довольно быстро мы, позабыв о пьяном друге, беспрерывно болтали, ненасытно познавая друг друга. Оказалось, у нас даже есть общие интересы: одни музыкальные исполнители, кино. Но было между нами одно различие, которое и повлекло за собой сильное влечение длительностью в пять часов.

Дима был парнем из хорошей и довольно обеспеченной семьи. Да, не сын миллионера, но рос в полной и здоровой семье, что так удивительно для нашего времени. Я отметила его острый ум, харизму и то спокойствие, которое рождается только при взрослении и воспитании в гармоничной семье, наполненной любовью. Но, как и следовало ожидать, как и любого подростка, его одолевало желание хаоса, драмы и боли. Поэтому свой путь анархиста он начал с наркотиков и алкоголя. А идеи панков покорили его молодой разум своей свободой и противоречивостью, которая так отличалась от ценностей его семьи.

Я же, наоборот, росла в необеспеченной и неполной семье. Вокруг царил настоящий хаос. Пьяный отец, постоянные скандалы, отсутствие личного пространства — всё это приводило к большим помехам в моей нервной системе. Я хотела обособиться, мечтала примкнуть к чему-то идеальному, высокому, до чего бы никогда не приблизилась эта грязь.

Я представляла себя белым лебедем, плывущим по самым красивым прудам, безмятежным, чистым и вечно красивым.

Чем больше мы узнавали друг друга, тем сильнее становилось наше влечение. Мы увидели в другом именно то, к чему стремились. Это стало нашей главной точкой соприкосновения.

Идеальные противоположности. Я — недостаток. Он — избыток. Или наоборот? Неважно. Слишком красивая картинка, чтобы быть правдой. Инь и ян. Черное и белое. Грязь и чистота. Мама и па... Стоп. Я потянулась, и мышцы живота сладко заныли. Пять часов. Да, рекорд. Воспоминания наконец отпустили, растворившись в усталости. Веки стали свинцовыми. Последнее, что проплыло в темноте, — два силуэта у окна. Один четкий, застывший, а другой дрожащий, как в мареве. Который из них мой, а который его, я уже не поняла. Сон накрыл с головой, как теплая и липкая жижа.