Свидетель

Он вошёл в круг света, сел на своё место. Брат протянул ему кусок мяса. Он взял. Стал жевать.

Мясо было безвкусным.

Он жевал и смотрел на огонь. Внутри всё так же пусто.

Но он знал одно: она сказала, что он будет долго жить. И он будет. Потому что она так сказала. Потому что это единственное, что он может для неё сделать.

— Жить.

Ночью ему приснилась она.

Молодая, как в его детстве. Смеётся. Протягивает руку.

— Ты как? — спрашивает.

— Нормально.

— Ешь хорошо?

— Ага.

— Не болей.

— Ага.

Она кивает. Поворачивается и уходит в туман.

Он просыпается. Лежит, смотрит в потолок из шкур. За стеной воет ветер.

— Я буду, — говорит он тихо.

И больше не плачет.

Никогда.

Он не считал годы. Ветер считал за него. В палеолите ветер пах лесом, зверем, дымом костров. Он дул с севера — приносил холод и мамонтов. С юга — тепло и сайгаков. Он знал ветер, как знал свои руки.

Потом ветер изменился.

Сначала он не понял — просто заметил, что охотники стали реже погибать. Потому что реже охотились. Они начали сидеть. Женщины копали землю, мужчины строили загородки, а ветер всё дул, но пах теперь иначе — пыльцой, навозом, потом согнутых спин.

Однажды он поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз нюхал ветер. Просто дышал, и всё.

Времена менялись.

Он замечал это по мелочам. Раньше, когда он был мальчишкой, охотники уходили за зверем и могли не вернуться. Теперь люди стали реже погибать на охоте. Потому что меньше охотились.

Они начали сидеть.

Он впервые увидел это, когда одно из стойбищ, мимо которого он проходил, не снялось через луну. Они всё ещё были там. Женщины копали землю палками, сыпали в неё какие-то зёрна. Мужчины строили загородки для коз.

— Вы чего? — спросил он.

— Еду растим, — ответили ему. — Так проще.

Проще.

Он посмотрел на их руки, вечно в земле, на спины, согнутые над грядками, на детей, которые никогда не видели охоты на мамонта. Им было проще.

Ему — нет.

Он уходил.

Всё чаще он уходил от тех мест, где люди оседали. Ему было душно среди их загонов и ям с зерном. Ему не нравилось, что они смотрят на него и видят не охотника, а лишнего.

— Ты откуда? — спрашивали в новых деревнях.

— С той стороны, — он махал рукой в сторону леса.

— А где твой дом?

— Нет дома.

— А родня?

— Нет родни.

Люди переглядывались. Человек без дома, без рода, без земли — это было подозрительно. В палеолите таких не было — там либо ты в племени, либо ты мёртв. А тут появились чужие.

Он стал одним из первых чужих.

Однажды он задержался в одной деревне дольше обычного.

Там была женщина. Не старая, не молодая — просто та, с которой можно было сидеть у костра молча. У неё умер муж, она жила одна, косилась на него, но не гнала.

Он помогал ей носить воду, чинить загородку, таскать дрова. Дети его сначала боялись, потом привыкли. Потом даже стали звать "дядя".

Он думал: может, здесь?

Он почти решил остаться.

Но однажды пришли другие люди. Из соседней деревни. Сказали: "Мы строим стену вокруг всех домов. Будем вместе. Кто с нами — тот свой. Кто не с нами — тот чужой".

Он посмотрел на женщину. Она отвела глаза.

— Ты не наш, — сказала она тихо. — Ты сам знаешь. Ты оттуда, из леса. У тебя нет здесь корней.

Он не спорил.

Утром он ушёл. Дети махали ему руками, пока он не скрылся за холмом.

Больше он не вернулся.

Мир сжимался.

Раньше можно было идти бесконечно — леса, степи, горы. Теперь везде были они. Люди. С их полями, с их заборами, с их вопросами.

Он шёл туда, где людей меньше. В горы, в леса, в болота. Но люди настигали.

Они приходили и там. Рубили лес, осушали болота, строили свои стены. И каждый раз, когда они его находили, начинались вопросы.

— Ты кто?

— Откуда?

— Почему один?

— Почему не стареешь?

Последний вопрос появлялся не сразу. Сначала они не замечали. Потом кто-нибудь из стариков говорил: "Я помню его, когда сам мальчишкой был. Он тогда так же выглядел".

И всё начиналось заново.

Он научился уходить до того, как появлялись вопросы.

Он приходил в деревню, жил там немного, помогал чем мог, а когда кто-то начинал слишком пристально смотреть — исчезал. Ночью. Без прощаний.

Он стал тенью. Тем, о ком говорят: "Был тут один... странный... а потом пропал".

В некоторых местах его запоминали как доброго духа. В других — как злого. Иногда он приносил мясо голодающим. Иногда его прогоняли камнями, даже не спросив имени.

Он не злился.

Он просто шёл дальше.

Однажды, когда он сидел на склоне холма и смотрел на деревню внизу, к нему подошёл мальчишка. Лет десяти. Пастух, потерявший козу.

— Ты кто? — спросил мальчик.

— Никто.

— А чего сидишь?

— Смотрю.

Мальчик постоял, посмотрел туда же, вниз. Потом сказал:

— Ты тот, который всегда уходит?

Он повернулся. Посмотрел на мальчика внимательно.

— Откуда ты знаешь?

— Бабка говорила. Она тебя видела, когда маленькая была. Сказала: есть такой человек, ходит везде, нигде не остаётся. Она думала, ты уже умер. А ты тут.

Он молчал долго. Потом спросил:

— Бабка твоя... она как?

— Умерла. Давно.

Он кивнул. Отвернулся.

Мальчик постоял ещё, потом убежал искать козу.

А он остался сидеть. Смотрел на деревню, где жили люди, у которых были дома, поля, могилы предков. Где у каждого было место.

У него места не было.

И он понял вдруг, что уже не помнит, когда в последний раз хотел иметь место. Наверное, тогда, когда мать была жива. А теперь... теперь есть только дорога.

Он встал и пошёл дальше.

Первые деревни были маленькие. Десять-пятнадцать домов, сложенных из глины и камня, крытых тростником. Вокруг — поля, загоны для скота, ямы для зерна. Люди жили тесно, каждый знал каждого, чужих не любили.

Он научился подходить не сразу.

Сначала он просто сидел на холмах, смотрел, изучал. Запоминал, кто вожак, кто злой, кто добрее. Ждал, когда случится что-то, где он сможет помочь, не напугав.

Помощь приходила разная.

Первый раз — волки.

Деревня стояла у леса. Волки резали скот. Мужчины выходили с копьями, но волки были хитрые, уходили, возвращались снова. Люди устали, злились, боялись за детей.

Он пришёл ночью.

Не в деревню — к лесу. Лёг на тропу, где волки ходили. Ждал.

Когда они пришли — трое, крупные, голодные, — он встал. Не напал. Просто стоял и смотрел. Волки замерли. Чуяли человека, но что-то было не так. Он не пах страхом. Он вообще пах странно — мёртвым и живым сразу.

Вожак зарычал. Он не двинулся.

Так они стояли долго. Потом волки ушли. Не убежали — ушли, будто решили: с этим связываться не стоит.

Он приходил на тропу каждую ночь семь ночей. Волки не возвращались.

Утром восьмого дня он вошёл в деревню. Мужчины схватились за копья. Он поднял пустые руки.

— Волков больше нет, — сказал он. — Я спать хочу.

Они не поверили. Но он лёг прямо у входа, свернулся калачиком и закрыл глаза. Спал до вечера.

Проснулся — над ним стояла старуха. Смотрела долго, потом плюнула себе под ноги и ушла. А вечером ему вынесли миску похлёбки.

Никто не сказал "спасибо". Но и не прогнали.

Он прожил в той деревне две луны. Помогал таскать тяжёлое, чинил заборы, уходил в лес за дровами — и всегда возвращался. Дети перестали прятаться. Женщины перестали плевать через плечо, когда он проходил мимо.

Потом однажды утром его нашли у костра мёртвым.

Ну, почти мёртвым.

Он сидел, свесив голову, не дышал, рука была холодная. Кто-то закричал. Сбежались люди. Стали трогать, трясти, причитать.

Через пять минут он открыл глаза.

— Я тут, — сказал он хрипло. — Чего шумите?

Люди отшатнулись. Кто-то побежал за старейшиной. Старейшина пришёл, посмотрел, долго молчал.

— Ты мёртвый был? — спросил наконец.

— Не знаю. Спал, наверное.

— Ты не дышал.

Он пожал плечами. Не знал, что сказать.

В ту ночь у костра говорили только об этом. Утром к нему подошёл старший сын старейшины.

— Уходи, — сказал он. Не зло, но твёрдо. — Ты не такой, как мы. Ты хороший, но не такой. Уходи.

Он не спорил. Собрался и ушёл.

На краю деревни его догнала девочка, та самая, что первой перестала его бояться. Протянула лепёшку, завёрнутую в лист.

— На, — сказала. — Там дорога долгая.

Он взял. Хотел погладить по голове, но она уже убежала.

Больше он в ту деревню не возвращался.

Второй раз — засуха.

Деревня стояла у реки, но река обмелела. Люди носили воду издалека, по очереди. Старики и дети слабели. Урожай сох на корню.

Он пришёл, когда солнце стояло в зените, и лёг в тени у стены. Лежал, смотрел, как женщины таскают воду.

На третий день он встал и пошёл к реке. Не туда, где брали воду, а выше по течению. Прошёл полдня, нашёл место, где река уходила под землю. Вернулся, взял топор — свой, старый, ещё с палеолита, — и начал долбить землю.

Люди смотрели. Думали, спятил.

Он долбил три дня. Пробил камень, нашёл воду. Не ручей — сочилась по капле, но сочилась. Потом расширил проход — вода пошла сильнее.

К концу луны у деревни был новый источник.

Его звали "Тот-кто-пробил-землю". Впервые за много лет его позвали на совет. Дали миску лучшей еды. Разрешили спать в доме.

Он прожил там почти год.

А потом пришла болезнь.

Не та, что убивает быстро, — та, что валит всех подряд. Лихорадка, слабость, понос. Люди умирали один за другим. Он носил воду, кормил тех, кто не мог встать, хоронил мёртвых.

Он не болел.

Сначала никто не замечал. Потом кто-то сказал: "А почему ты не болеешь?".

Он не знал. Просто не болел.

Выздоравливающие смотрели на него с благодарностью. Те, кто ещё болел, — с надеждой. Но те, кто уже похоронил своих, — с подозрением.

— Почему ты жив, когда наши дети мрут?

Он не знал, что ответить.

После болезни, когда людей осталось меньше половины, старейшина (новый, старый умер) сказал ему:

— Ты приносишь удачу и беду. Мы не знаем, чего в тебе больше. Уходи, пока мы не решили, что беды больше.

Он ушёл.

На краю деревни никто не догнал его с лепёшкой.

Третий раз, четвёртый, десятый.

Он перестал считать деревни. Их становилось всё больше, они стояли всё ближе друг к другу, но для него это ничего не меняло.

Везде одно и то же.

Он приходил. Помогал. Его терпели. Потом что-то случалось — болезнь, смерть, случайность, — и люди начинали смотреть косо. Потом его просили уйти.

Иногда просили вежливо. Иногда гнали камнями. Иногда пытались убить.

Он не сопротивлялся. Когда гнали камнями — уходил. Когда пытались убить — давал себя убить, а через полчаса вставал и уходил. Те, кто пытался, после этого сходили с ума или начинали молиться. И то и другое было одинаково бесполезно.

Однажды, после особенно неудачной попытки "прижиться", он сидел в лесу, прислонившись к дереву, и смотрел на свою руку. На ней была свежая рана — от камня, которым его проводили. Рана затягивалась на глазах.

— Что ты такое? — спросил он себя вслух.

Лес молчал.

— Зачем ты так?

Лес молчал.

Он закрыл глаза. Вспомнил мать. Её руку на своей щеке. Её голос: "Ты не такой, как все. Ты мой. Какой есть — мой".

— Я есть, — сказал он тихо. — Просто есть.

Он встал и пошёл дальше.

К концу неолита, когда первые города начали обрастать стенами, а люди — делиться на царей и рабов, он уже знал одно правило:

Можно помогать. Можно быть полезным. Можно даже стать почти своим. Но рано или поздно они увидят, что ты не такой. И попросят уйти.

Иногда — вежливо.

Иногда — камнями.

Но всегда — уйти.

Он не злился. Он понимал. Они боялись. А страх сильнее благодарности.

Он не знал, как попал сюда.

Была дорога. Были горы. Потом люди в железных шлемах, которых раньше не видел. Они окружили его, что-то кричали на непонятном языке, тыкали копьями. Он не сопротивлялся — зачем? Они бы убили его, он бы встал, они бы сошли с ума. Всё как всегда.

Но они не убили.

Они надели на него железо. На руки, на ноги, на шею. Тяжёлое, холодное, непривычное. Раньше его связывали жилами и кожей — это он рвал. Железо было другим. Оно не рвалось, оно только натирало кожу до крови.

Он шёл, куда вели. Кормили раз в день. Били, если медлил. Он терпел.

Глава 2: Клетка

Так он попал в Рим.

Город был огромен. Он не видел ничего подобного. Каменные стены выше самых высоких деревьев. Люди толпами, как муравьи. Шум, вонь, крики, смех. Его везли в клетке, как зверя, и люди глазели, тыкали пальцами, бросали камнями.

Он сидел, сжавшись в углу, и молчал.

В палеолите его боялись. В неолите его терпели и изгоняли. Здесь его рассматривали. Как диковинку. Как зверя. Как вещь.

Хозяин, толстый человек с блестящим потом лицом, долго его щупал. Заглядывал в рот, как лошади. Мял мышцы. Спрашивал что-то у переводчика.

— Говорит, ты не стареешь, — перевёл переводчик, тощий грек с бегающими глазами. — Говорит, покажешь на арене — будешь жить хорошо. Сдохнешь — ну, сдохнешь.

Он посмотрел на хозяина. Потом на переводчика.

— Я буду жить хорошо, — сказал он тихо. — И после смерти тоже.

Переводчик побледнел. Хозяин ничего не понял, засмеялся, хлопнул его по плечу.

Так он стал гладиатором.

Не по своей воле. Просто так сложилось.

Первые бои он проигрывал. Нарочно. Он не хотел убивать. Он уворачивался, падал, прятался за щит. Толпа выла от негодования. Хозяин плевался.

— Ты чего? — орал переводчик. — Дерись! Тебя за этим купили!

— Я не хочу убивать, — отвечал он.

— Ты хочешь, чтобы тебя убили?

Он молчал. Это был сложный вопрос.

Его убили на третьем бою.

Противник — огромный галл с двумя мечами, злой, быстрый, опытный. Он уклонялся, уклонялся, уклонялся, пока галл не зажал его в углу и не всадил меч по рукоять.

Прямо в сердце.

Он упал. Толпа взревела. Галл поднял руки, принимая победу. Хозяин выругался и пошёл договариваться о возврате денег.

Через минуту он встал.

Не сразу. Сначала пошевелился палец. Потом рука. Потом он открыл глаза. Меч всё ещё торчал из груди. Он вытащил его — не почувствовав боли, потому что окно силы ещё не кончилось, — и поднялся на ноги.

Толпа замерла.

Галл обернулся. Увидел его. Увидел меч в его руке. Увидел рану на груди, которая затягивалась на глазах.

— Что... — начал галл.

Он сделал шаг вперёд. Один шаг. Потом второй. Он не хотел нападать. Он хотел подойти, положить руку на плечо, сказать: "Всё хорошо, ты не виноват".

Он протянул руку.

Коснулся плеча галла.

И галл разорвался надвое.

Не от удара. От прикосновения.

Он стоял, глядя на то, что осталось. Кровь ещё не впиталась в песок — она просто лежала на нём лужей, в которой плавали ошмётки плоти.

Он поднял свою руку. Ту, которой коснулся. Поднёс к лицу.

— Почему? — спросил он шёпотом.

Никто не ответил.

Он отошёл в угол арены, где никого не было, сел на песок и долго смотрел на свои руки.

При свете факелов они были обычными. Такими же, как у всех. Пять пальцев, ладони, запястья. Руки, которыми можно держать копьё, гладить ребёнка, обнимать мать.

Он протянул руку к камню, на котором сидел. Коснулся осторожно, кончиком пальца.

Ничего. Просто камень.

Он надавил сильнее. Палец вошёл в гранит, как в сырую глину. Камень треснул.

Он отдёрнул руку.

— Значит, дело не во мне, — сказал он тихо. — Дело в том, когда.

Он обхватил голову руками и замер.

«Когда меня убивают — я становлюсь смертью. А когда просто живу — я никто. И я не могу выбрать».

Кровь брызнула на песок. Трибуны заорали. Одни — в ужасе. Другие — в восторге. Третьи — не поняли, что произошло, и просто орали, потому что все орали.

Он стоял с оторванной рукой галла в своей руке. Смотрел на то, что осталось от человека, которого хотел успокоить.

— Я не хотел, — сказал он.

Никто не услышал.

Дальше было хуже.

Его объявили чудом. Демоном. Подарком богов. Хозяин понял, что нашёл золотую жилу.

Каждый бой теперь был спектаклем. Его выводили умирать — он умирал. Толпа ревела. Потом он вставал — толпа ревела громче. Потом он убивал противника — часто случайно, просто задевая, — и толпа сходила с ума.

Он пытался сдерживаться. Он научился замирать после воскрешения, не двигаться, ждать, пока схлынет сила. Но окно было коротким, а враги — настырными. Они набрасывались, чтобы добить, и погибали сами.

Он просил не выпускать его на арену в первые минуты. Хозяин смеялся.

— Ты моя птичка, поющая золотом. Будешь петь, как я скажу.

Однажды на арену вывели львов.

Трёх. Голодных, злых, подгоняемых копьями сзади.

Он стоял в центре, без оружия, без доспехов. Толпа ждала зрелища.

Львы набросились. Разорвали его за минуту. Толпа выла от восторга.

Через 30 секунд он встал.

Львы — умные звери — попятились. Они чуяли, что пахнет не так. Но бежать было некуда — арена окружена решётками.

Он подошёл к первому льву. Протянул руку. Хотел просто погладить — он любил зверей, они никогда не боялись его так, как люди.

Лев дёрнулся. Коснулся его руки.

Льва разорвало на части. Буквально. Шкура, кости, кровь — фонтаном во все стороны.

Он отдёрнул руку. Слишком поздно.

Два других льва забились в угол, завыли, начали грызть решётки, пытаясь сбежать. Смотрители тыкали в них копьями, но львы уже обезумели от страха.

Он стоял посреди арены, залитый кровью, и смотрел на то, что сделал.

Впервые за многие тысячи лет он заплакал.

Не от жалости к себе. От жалости к зверям, которых убил просто потому, что дотронулся.

Толпа молчала. Потом заорала снова. Ещё громче.

Им было всё равно на львов. Им было интересно зрелище.

После этого боя его перестали выпускать на арену с живыми противниками.

Хозяин боялся, что он уничтожит всех гладиаторов, а это убытки. Придумали новое развлечение: его убивали, он вставал, а потом его запирали на 60 секунд в железной клетке, чтобы сила схлынула без жертв.

Толпа смотрела, как он мечется в клетке, пытаясь не касаться стенок, потому что от его касания гнулось железо. Смотрела, как он кричит: "Откройте! Я не хочу!". Смеялась.

Для них это был цирк.

Для него — ад.

Он прожил в Риме почти сто лет.

Сменилось несколько хозяев. Кто-то был добрее, кто-то злее. Но все они видели в нём одно — вещь. Инструмент. Машину для убийства, которую можно выключать и включать.

Он пытался бежать. Его ловили. Наказывали. Сажали на цепь в подземелье, где он мог умереть от голода, воскреснуть и снова голодать. Бесконечный цикл, пока хозяин не вспоминал о нём.

Он пытался объяснить, что он человек. Ему не верили.

— Человек умирает насовсем, — говорили ему. — А ты — нет. Значит, ты не человек.

Логика железная. Не поспоришь.

Однажды, когда он сидел в клетке, к нему подошёл старик.

Не стражник, не хозяин — просто старик в грязной тунике, с посохом и пустыми глазами слепца.

— Ты тот, кто не умирает? — спросил старик.

— Да.

— Я слышал о тебе. Философы говорят, ты — ошибка природы. Жрецы говорят, ты — проклятие богов. А я думаю... может, ты просто устал?

Он поднял голову. Посмотрел на слепого старика.

— Откуда ты знаешь?

— Я тоже устал. Только я скоро умру. А ты — нет. Это тяжелее.

Они молчали долго. Потом старик ушёл.

Больше он его не видел.

Но эти слова остались: "Ты просто устал".

Да. Он устал. Он устал уже тогда, в палеолите, когда мать умерла. А теперь устал настолько, что даже смерть не была отдыхом.

Через сто лет Рим надоел ему.

Не то чтобы он сбежал. Просто однажды, после очередного "боя", когда клетка открылась, а сила уже схлынула, он не пошёл в подземелье. Он пошёл к воротам.

Стражники окликнули его. Он не остановился. Они бросились за ним, замахнулись мечами...

И упали замертво.

Не потому что он их тронул — сила уже ушла. Просто у них остановились сердца. От страха. Потому что они видели, как он вставал из мёртвых, и их рассудок не выдержал.

Он вышел из города и пошёл на север. Никто не погнался.

Он шёл и смотрел на свои руки. Те самые, которые в Риме убивали касанием. Теперь они просто висели вдоль тела — усталые, пустые, обычные.

Дороги пустели. Акведуки зарастали мхом. В одном из брошенных городов он нашёл фонтан, где когда-то поил лошадей. Вода всё ещё текла. Он зачерпнул ладонью, поднёс к лицу.

Руки были мокрыми. Холодными. Живыми.

Он вспомнил, как в детстве мать мыла ему руки перед сном. Тёплой водой, из ручья. Говорила: «Чистые руки — чистая душа».

Он посмотрел на свои ладони. Они были чистыми.

Душа — нет.

Он шёл.

Иногда его брали в деревни — там всегда нужны были руки. Он помогал, молчал, уходил до того, как начинали смотреть слишком пристально. Иногда его гнали сразу — по обрывкам одежды, по глазам, по тому неуловимому, что отличает чужака.

Он привык.

Тело его не менялось. Только внутри что-то оседало, как ил на дне реки. Слой за слоем, тысячелетие за тысячелетием.

К тому времени, когда на месте римских дорог остались только тропы, а вместо легионеров по ним пошли бородатые люди с крестами на шеях, он уже не помнил, сколько раз его прогоняли.

Кресты были везде. На шеях, на дверях, на могилах. Люди целовали их, молились на них, умирали за них.

Однажды он зашёл в церковь — просто погреться. Внутри пахло воском и ладаном. На стене висел большой крест, и под ним лежала женщина. Мёртвая. Рядом плакал ребёнок.

Он подошёл, сел рядом с ребёнком, положил руку ему на голову. Ребёнок замер, посмотрел на него.

— Ты ангел? — спросил ребёнок.

Он покачал головой. Посмотрел на крест. Потом на свои руки.

— Я просто греюсь, — сказал он.

И это была правда.

Он помнил другое: мать, смех, прикосновение пальца к щеке. Это держало. Кресты — нет.

Новое время пахло иначе.

Раньше мир пах лесом, зверем, дымом костров. Потом — городами, потомом, железом. Теперь к этому добавился ещё один запах.

Ладан.

Он впервые вошёл в церковь случайно. Просто устал, замёрз, увидел открытую дверь каменного дома. Внутри было тепло, пахло воском, горели свечи. Люди стояли на коленях, бормотали.

Он сел в углу на скамью, закрыл глаза.

К нему подошёл человек в чёрном. Спросил что-то на языке, которого он не знал. Он покачал головой. Человек в чёрном посмотрел долго, перекрестился и ушёл.

С тех пор он иногда заходил в такие дома. Не молиться — греться. Смотреть на огоньки. Слушать голоса.