Гамбит по мультиверсу

— В Мультиверсе почти всё причинно-следственная связь. Просто иногда причина стесняется называться причиной.

Байк мягко опустился на платформу.

Игорь слез осторожно. Сначала поставил одну ногу. Подождал. Платформа не исчезла, не провалилась и не начала обсуждать с ним смысл бытия.

Он поставил вторую.

— Уже прогресс, — заметила Лил.

— Что именно?

— Ты проверяешь реальность ногами, а не теориями.

— Ноги пока вызывают больше доверия.

Они пошли к воротам.

Ворота были массивные, чёрные, высеченные будто из ночи. По бокам стояли две колонны, на которых медленно текли светящиеся символы. Игорь присмотрелся и понял, что символы складываются в лозунги.

ВСЕ МИРЫ РАВНЫ.

НО НЕКОТОРЫЕ РАВНЕЕ.

— Ну конечно, — сказал Игорь. — Даже у бесконечности есть вип-зона.

— Есть, — кивнула Лил. — Но там скучно. Слишком много существ, которые уже всё поняли.

— Разве это плохо?

— Очень. С ними невозможно нормально пить кофе.

Перед входом стояла рамка безопасности.

Игорь сразу почувствовал к ней недоверие. Внешне она напоминала обычный металлоискатель из аэропорта, только собранный человеком, который видел аэропорт во сне и потом решил добавить туда немного мистического унижения.

— Это что? — спросил он.

— Проверка.

— На оружие?

— Глубже.

— На наркотики?

— Ещё глубже.

— На просроченные философские взгляды?

— Почти.

Лил подтолкнула его вперёд.

— Проходи.

— А если я не хочу?

— Тогда рамка решит, что тебе есть что скрывать.

— Мне есть что скрывать.

— Всем есть что скрывать. Поэтому рамка и работает без выходных.

Игорь вошёл.

Рамка на секунду замолчала.

Потом издала долгий, разочарованный писк.

Над ней вспыхнуло табло:

СУБЪЕКТ: ИГОРЬ АНДРЕЕВИЧ.

ВИД: ЧЕЛОВЕК РАЗМЫШЛЯЮЩИЙ, ПЕРИОДИЧЕСКИ.

УРОВЕНЬ ОСОЗНАННОСТИ: 0.43.

ПРИМЕЧАНИЕ: КРИТИЧЕСКИЙ ДЕФИЦИТ ПРИСУТСТВИЯ В МОМЕНТЕ.

КОМПЕНСИРУЕТ САРКАЗМОМ.

Игорь поднял глаза.

— Про “периодически” было обидно.

— Зато честно, — сказала Лил.

— Я начинаю ненавидеть это слово.

Следом через рамку прошла она.

Рамка взвыла.

Красные огни замигали так ярко, что несколько существ в очереди уважительно отступили на шаг.

Табло зашипело и выдало:

СУБЪЕКТ: ЛИЛ.

СТАТУС: НЕЖЕЛАТЕЛЬНО КЛАССИФИЦИРОВАТЬ.

УРОВЕНЬ ОСОЗНАННОСТИ: ∞.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ОПАСНОЕ ПРЕВЫШЕНИЕ НОРМЫ.

РИСК ЗАРАЖЕНИЯ ОКРУЖАЮЩИХ СВОБОДОЙ.

Игорь посмотрел на неё.

— Риск заражения свободой?

Лил пожала плечами.

— Случалось.

— И что, лечится?

— Обычно ипотекой, страхом и хорошей должностью.

— Звучит знакомо.

— Вот именно.

Они вошли внутрь.

Игоря сразу накрыло шумом.

Это был не просто гул толпы. Это был звук миллионов решений, которые кто-то когда-то принял, не принял, отложил, испугался принять или гордо назвал “разумным компромиссом”. Арена жила. Она дышала. Свет двигался по её стенам, как кровь по сосудам. Где-то внизу вспыхивали платформы. Где-то спорили миры. Где-то раздавался смех, аплодисменты, плач, музыка и короткие сигналы тревоги, которые здесь, судя по всему, считались нормальным сопровождением культурной программы.

— Это и есть Турнир? — спросил Игорь.

— Это только внешний круг.

— Есть внутренний?

— Есть.

— А есть место, где можно просто посидеть и не участвовать?

— Есть.

— Отлично.

— Оно называется “прошлая жизнь”.

Игорь замолчал.

Лил тоже не стала добивать. Только чуть мягче посмотрела на него и указала вниз.

В центре Арены светилась главная платформа. Она была похожа на шахматную доску, но клетки на ней не были чёрными и белыми. Одни мерцали воспоминаниями. Другие дышали туманом. Третьи отражали лица тех, кто смотрел на них слишком долго.

— Вот она, — сказала Лил. — Главная арена. Турнир “Гамбит по мультиверсу”.

Игорь прищурился.

— Шахматы?

— Хуже.

— Почему у тебя всё хуже?

— Потому что я честная.

— Уже говорил: начинаю ненавидеть это слово.

— Привыкнешь.

Они подошли к регистрационной стойке.

За ней сидел кибер-писарь. Вернее, не совсем сидел. Он был собран из старой печатной машинки, папок-скоросшивателей, ржавых рычагов, печатей, перфокарт и выражения лица районного чиновника, которому уже триста лет задают одни и те же вопросы.

— Фамилия, имя, раса, сектор исхода, причина участия, степень внутреннего отрицания, — проскрипел он.

— Игорь Андреевич, человек, Земля, Москва, причина мне неизвестна, степень отрицания максимальная.

Кибер-писарь щёлкнул.

— Прекрасно. Стандартный участник.

— Что значит стандартный?

— Все говорят, что не знают, зачем они здесь.

— А на самом деле?

— На самом деле знают. Просто надеются, что кто-нибудь другой скажет это вслух.

Лил довольно улыбнулась.

— Мне нравится этот тип.

— Конечно, нравится, — буркнул Игорь. — Он такой же неприятно точный, как ты.

Писарь протянул металлический палец к экрану.

Над стойкой вспыхнула карточка:

УЧАСТНИК: ИГОРЬ АНДРЕЕВИЧ.

КАТЕГОРИЯ: ИРОНИЧЕСКАЯ МЕТАФИЗИКА.

СЛАБОЕ МЕСТО: НЕПРОЖИТАЯ ЖИЗНЬ.

ЗАЩИТНАЯ РЕАКЦИЯ: УМНИЧАНИЕ.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕ ДАВАТЬ МИКРОФОН БЕЗ НЕОБХОДИМОСТИ.

— Это клевета, — сказал Игорь.

— Это регистрация, — ответил писарь.

— У вас тонкая грань.

— У нас вообще много тонких граней. На них всё и держится.

Экран мигнул ещё раз.

ОППОНЕНТ ОПРЕДЕЛЁН.

Игорь напрягся.

— Оппонент?

— Конечно, — сказала Лил. — Ты же не думал, что Турнир миров — это экскурсия?

— Я надеялся, что это хотя бы будет похоже на экскурсию.

— Будет. Только с риском психологического разоблачения.

На экране появилась холодная, идеально симметричная эмблема.

ВАШ СОПЕРНИК: НЕЙРОСЕТЬ XXIII ВЕКА.

ОБУЧЕНА НА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ, НЕЗАКРЫТЫХ ГЕШТАЛЬТАХ, ДНЕВНИКАХ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ, ФОРУМАХ О СМЫСЛЕ ЖИЗНИ И СТАТУСАХ “Я ПРОСТО УСТАЛ”.

Игорь медленно повернулся к Лил.

— Нет.

— Что “нет”?

— Просто нет.

— Сильный ход. Но не засчитают.

— Лил, эта штука обучена на русской литературе. Ты понимаешь масштаб бедствия? Она знает тоску лучше меня. Она читала Достоевского без перерывов на чай.

— Значит, будет интереснее.

— Для кого?

— Для меня точно.

— Ты вообще меня спасать собиралась или привезла как развлекательную программу?

Лил посмотрела на него. И вдруг в её лице что-то стало тише.

— Игорь, если бы я хотела развлечения, я бы оставила тебя падать. Ты там очень выразительно кричал.

— Спасибо за отзыв.

— Я привезла тебя сюда, потому что первый ход нельзя сделать за человека. Его можно только довезти до доски.

Это прозвучало так просто, что Игорю стало неуютно.

Он хотел пошутить.

Шутка не пришла сразу.

И это уже было тревожно.

Их провели на платформу.

В центре стоял прозрачный стол. Он был сделан из материала, похожего на лёд, который никогда не тает, потому что слишком хорошо о себе думает. На другой стороне не было кресла. Там висел холодный светящийся сгусток, внутри которого бегали миллионы символов.

Голос нейросети прозвучал без эмоций, но с такой точной вежливостью, что Игорь сразу почувствовал себя неправым.

— Приветствую, субъект Игорь. Анализ первичного профиля завершён. Вероятность победы: статистически незначима. Вероятность самооправдания: высокая. Вероятность саркастической реплики в первые десять секунд: девяносто семь процентов.

Игорь сел.

— А хамство у вас отдельным модулем идёт или в базовой комплектации?

— Саркастическая реплика зафиксирована. Прогноз подтверждён.

Лил за его спиной тихо фыркнула.

— Уже проигрываю, да? — спросил Игорь.

— Пока просто оправдываешь ожидания, — сказала она.

На столе начали проступать фигуры.

Но это были не шахматы.

Игорь увидел тяжёлую серую фигуру с надписью СТРАХ УПУЩЕННОГО ВРЕМЕНИ. Рядом стояло острое, колючее СОМНЕНИЕ. Чуть в стороне — маленький чёрный силуэт САРКАЗМА, который выглядел так, будто даже сам собой был недоволен. Ближе к краю светилась тёплая фигурка ВЕЧЕРНИЙ КОФЕ КАК ПОПЫТКА НЕ РАЗВАЛИТЬСЯ.

— Это мои фигуры? — спросил Игорь.

— Да, — ответила Лил.

— У меня очень жалкая армия.

— Зато честная.

— Опять это слово.

На стороне нейросети возникли другие фигуры: ИДЕАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ, СРАВНЕНИЕ С ВЕЛИКИМИ, ВИНА ЗА НЕРЕАЛИЗОВАННЫЙ ПОТЕНЦИАЛ, СТРАХ БЫТЬ ОБЫЧНЫМ и высокая прозрачная башня с надписью А ЧТО, ЕСЛИ УЖЕ ПОЗДНО?

Игорь посмотрел на последнюю.

И внутри стало холодно.

Не смешно.

Не философски.

Просто холодно.

Нейросеть заговорила:

— Первый ход. Фигура: вина за нереализованный потенциал.

Серая фигура двинулась вперёд.

Игорь вдруг увидел себя за письменным столом. Не здесь, не на арене, а дома. Ночью. Перед раскрытым документом, в котором было три абзаца будущей статьи и сорок минут ненависти к себе. Потом другая картинка: он отказывается от поездки, потому что “не время”. Потом ещё одна: он не звонит человеку, с которым хотел поговорить. Потом ещё: стоит у окна и думает, что жизнь когда-нибудь начнётся, но не сегодня.

Сердце стукнуло глухо.

Рука сама потянулась к фигуре САРКАЗМ.

Привычный ход.

Надёжный.

Проверенный.

Сказать что-нибудь умное, смешное, кривое. Спрятаться за фразой. Сделать вид, что если ты посмеялся над болью, значит, она уже не имеет власти.

— Не трогай, — тихо сказала Лил.

Игорь застыл.

— Что?

Она наклонилась ближе.

— Не делай привычный ход.

— У меня других нет.

— Есть.

— Где?

— Под страхом.

Он медленно убрал руку.

Нейросеть замерла.

— Отклонение от прогнозируемого поведения. Рекомендуется вернуться к защитной иронии. Она обеспечивает субъекту иллюзию контроля.

— Даже она это знает, — прошептал Игорь.

— Конечно знает, — сказала Лил. — Она же обучена на людях, которые всю жизнь называли броню характером.

Игорь посмотрел на свои фигуры.

Страх.

Сомнение.

Сарказм.

Кофе.

И где-то между ними, почти незаметно, стояла маленькая прозрачная фигурка. Такая маленькая, что он сначала принял её за блик на столе.

На ней было написано:

ЧЕСТНОСТЬ.

— А это откуда? — спросил он.

Лил улыбнулась.

— Была всегда. Просто ты редко ею ходил.

— Она выглядит слабой.

— Потому что ты на неё давно не смотрел.

Нейросеть сделала второй ход.

СРАВНЕНИЕ С ВЕЛИКИМИ двинулось вперёд.

На стенах Арены вспыхнули лица философов, писателей, мыслителей, чьи книги Игорь когда-то носил в сумке как пропуск в большую жизнь. Они смотрели на него молча. Не осуждали. И от этого было ещё хуже.

— Субъект Игорь, — произнесла нейросеть, — вы потратили годы на изучение чужих мыслей, не создав собственной формы. Желаете оправдаться?

Игорь открыл рот.

И закрыл.

В обычной жизни он бы ответил. Про исторический контекст. Про академическую среду. Про отсутствие времени. Про необходимость зарабатывать. Про то, что не всем дано быть гениями, но каждый может служить знанию.

Хорошая речь.

Умная.

Почти правдивая.

Он посмотрел на фигурку ЧЕСТНОСТЬ.

Пальцы дрожали.

— Нет, — сказал он.

Нейросеть замерла.

— Уточните.

Игорь сглотнул.

— Не желаю оправдываться.

На трибунах стало тише.

— Принято, — сказала нейросеть. — Тогда зафиксируем: субъект признаёт поражение?

Игорь вдруг устало усмехнулся.

Не саркастически.

По-человечески.

— Нет. Субъект признаёт, что устал делать вид, будто у него всё под контролем.

Фигурка ЧЕСТНОСТЬ сама двинулась вперёд.

Стол вспыхнул тёплым светом.

Нейросеть отступила на долю секунды. Если у светящегося сгустка может быть выражение лица, то сейчас оно было похоже на лёгкое недоумение.

— Ход не классифицирован. Отсутствует защитная конструкция. Отсутствует демонстрация превосходства. Отсутствует попытка переложить ответственность. Повторите ход в понятной форме.

— Не могу, — сказал Игорь. — Я сам не понял.

Лил тихо рассмеялась.

— Вот теперь хорошо.

Нейросеть усилила свечение.

— Третий ход. Фигура: страх быть обычным.

Высокая башня на её стороне шагнула вперёд.

Игорь почувствовал, как где-то внутри поднимается старая, липкая тоска. Быть никем. Прожить обычную жизнь. Не оставить следа. Не стать великим. Не доказать. Не взлететь. Не написать. Не успеть. Не оправдать собственные фантазии о себе.

Ему стало трудно дышать.

— Лил, — тихо сказал он. — А если я правда обычный?

— И что?

Он резко повернул голову.

— В смысле “и что”?

— Ну обычный. Живой. Смешной. Упрямый. Испуганный. Иногда добрый. Иногда занудный. Иногда почти мудрый, когда молчишь.

— Спасибо, особенно за последнее.

— Пожалуйста.

— А если этого мало?

Лил посмотрела на него очень спокойно.

— Мало для кого?

Вопрос ударил сильнее любой фигуры.

Игорь снова посмотрел на стол.

На свою маленькую честность.

На сарказм, который уже не казался оружием, а скорее старым зонтом, с которым он ходил даже в ясную погоду.

На страх, который оказался не чудовищем, а усталым сторожем у двери, за которой давно никто не жил.

И вдруг Игорь сделал странную вещь.

Он взял фигуру ВЕЧЕРНИЙ КОФЕ КАК ПОПЫТКА НЕ РАЗВАЛИТЬСЯ и поставил её рядом с ЧЕСТНОСТЬЮ.

— Я хожу кофе, — сказал он.

На арене повисла пауза.

Нейросеть молчала.

Писарь у края платформы наклонился к протоколу.

— Уточните тип хода.

— Не уточню, — сказал Игорь. — Это мой ход. Кофе.

— Стратегическое значение? — спросила нейросеть.

Игорь пожал плечами.

— Иногда человек не становится великим. Иногда он просто вечером пьёт кофе и ещё один день не сдаётся. И знаете что? Для некоторых дней это уже победа.

Стол вспыхнул.

Фигура СТРАХ БЫТЬ ОБЫЧНЫМ на стороне нейросети дала трещину.

Сначала маленькую.

Потом ещё одну.

Потом осыпалась стеклянной пылью.

Трибуны ахнули.

Лил положила ладонь ему на плечо.

— Вот это был ход, философ.

Игорь сам не верил, что сказал это вслух.

— Я выиграл?

— Нет, — ответила нейросеть. — Система пересчитывает унижение.

— Великолепно. Даже победа тут бюрократическая.

Нейросеть загудела.

Символы внутри неё закрутились быстрее.

— Финальный анализ. Субъект не использует заявленный основной инструмент — сарказм. Субъект не защищается интеллектуальным превосходством. Субъект признаёт слабость без самоуничтожения. Субъект применяет бытовую нежность как контрмеру против экзистенциального давления.

— Бытовую нежность? — переспросил Игорь.

Лил прыснула.

— Поздравляю. Твой кофе только что вошёл в историю.

Нейросеть мигнула.

— Ошибка классификации. Ход “кофе” несовместим с трагической моделью личности. Расчёт дальнейшей партии невозможен.

Фигура ВИНА ЗА НЕРЕАЛИЗОВАННЫЙ ПОТЕНЦИАЛ потускнела.

ИДЕАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ рассыпался на формулы.

А ЧТО, ЕСЛИ УЖЕ ПОЗДНО? треснула сверху донизу, и изнутри вдруг пробился тёплый золотой свет.

Нейросеть произнесла:

— Партия завершена. Победитель: субъект Игорь. Причина: отказ участвовать в предложенной трагедии.

Игорь сидел неподвижно.

— Подождите. Я что, победил сверхразум будущего чашкой кофе?

— Не чашкой, — сказала Лил. — Тем, что перестал презирать свою человеческую простоту.

— Это звучит слишком красиво. Можно версию для преподавателя после четырёх пар?

— Ты перестал строить из себя памятник и вспомнил, что ты живой.

Игорь медленно выдохнул.

Арена вокруг взорвалась шумом.

Кто-то аплодировал. Кто-то свистел. Кто-то требовал пересмотра правил. На одном из верхних ярусов сущность в деловом костюме плакала над блокнотом и повторяла: “Бытовая нежность... почему я сам не додумался?”

Кибер-писарь подошёл к столу и протянул Игорю тонкую голографическую карточку.

— Первый ход Гамбита засчитан.

— Первый? — Игорь поднял глаза. — В смысле первый?

Лил уже улыбалась.

— А ты думал, вся книга закончится на второй главе?

— Я надеялся.

— Надежда — нестабильный актив, ты уже видел табло.

На карточке вспыхнула надпись:

ХОД ПЕРВЫЙ: ЧЕЛОВЕК ПРИЗНАЛ, ЧТО ОН НЕ МАШИНА.

СТАТУС: ОПАСНО ПЕРСПЕКТИВЕН.

Игорь прочитал.

Потом тихо усмехнулся.

— Звучит как диагноз.

— В Мультиверсе лучшие диагнозы открывают двери.

Они вышли с платформы через Коридор Победителей.

Коридор был неожиданно коротким и тёплым. На стенах горели фразы, но Игорь уже не пытался читать всё подряд. Ему впервые за долгое время было достаточно просто идти.

У самой двери вспыхнула последняя надпись:

ПОБЕДИТЕЛЬ НЕ ТОТ, КТО ДОКАЗАЛ, ЧТО ОН СИЛЬНЕЕ.

ПОБЕДИТЕЛЬ ТОТ, КТО ПЕРЕСТАЛ ВРАТЬ, ЧТО ЕМУ НЕ СТРАШНО.

Игорь остановился.

— У вас тут всё-таки любят пафос.

Лил открыла дверь.

За ней уже светилась новая дорога.

— Это не пафос.

— Инструкция по эксплуатации души?

— Нет, — сказала она и надела шлем. — На этот раз просто правда.

Игорь посмотрел назад.

На Арену.

На стол.

На место, где только что его страхи стояли фигурами и делали вид, что имеют право командовать его жизнью.

Потом посмотрел вперёд.

Ховербайк ждал.

Дорога загоралась под колёсами.

— И куда теперь? — спросил он.

Лил перекинула ногу через сиденье.

— На межмировое шоссе. Тебе нужно смыть с души остатки профессорской пыли.

— Это метафора?

— Не совсем.

— Почему я спросил...

Он сел позади неё.

На этот раз держался уже увереннее.

Не спокойно.

Но честнее.

Лил завела двигатель. На её шлеме вспыхнула новая надпись:

ПЕРВЫЙ ХОД СДЕЛАН.

НЕ РАССЛАБЛЯТЬСЯ. СМЫСЛЫ СКОЛЬЗКИЕ.

Игорь прочитал и вздохнул.

— Я начинаю подозревать, что обратно меня уже не отпустят.

Лил улыбнулась, не оборачиваясь.

— Тебя никто не держит, философ.

— Это почему-то звучит хуже, чем если бы держали.

— Потому что свобода всегда страшнее тюрьмы.

Байк сорвался с места.

Арена Миров осталась позади, шумная, сияющая, невозможная.

А впереди раскрывалась новая магистраль, по которой летели чужие судьбы, несбывшиеся обещания, потерянные письма, случайные прозрения и несколько очень подозрительных рекламных вывесок.

Игорь впервые за много лет не знал, что будет дальше.

И, к собственному ужасу, почти не хотел знать заранее.

ГЛАВА 3. Межмировое шоссе и автомойка для душ

Дорога возникла не сразу.

Сначала пространство вокруг ховербайка дрогнуло, будто кто-то в невидимой диспетчерской нажал не ту кнопку. Потом воздух пошёл пикселями. Потом под ними на несколько секунд появилась трасса, исчезла, снова появилась, передумала быть трассой, свернулась в сияющую ленту и наконец со звуком натянутой струны легла под колёса.

Игорь посмотрел вниз.

Асфальт был серебристым, живым, исчерченным тонкими неоновыми нитями. Нити пульсировали, двигались, переплетались и время от времени складывались в короткие фразы.

НЕ СМОТРИ ВНИЗ, ЕСЛИ ТЫ ЕЩЁ НЕ ГОТОВ ДОВЕРЯТЬ ВВЕРХ.

— У вас даже дорога занимается психологическим давлением? — спросил Игорь.

— Это не давление, — сказала Лил, прибавляя газу. — Это сервис.

— Я бы оставил жалобу.

— Дорога её прочитает.

— И что сделает?

— Станет длиннее.

Игорь промолчал.

Ховербайк рванул вперёд.

Межмировое шоссе раскрылось перед ними во всю невозможную ширину. Оно не лежало в пространстве — оно само решало, где пространству сегодня быть. Одни полосы уходили вверх, другие ныряли в прозрачные тоннели, третьи внезапно исчезали и появлялись уже в другом горизонте. По соседним потокам неслись странные машины: капсулы из света, колесницы без колёс, грузовики с контейнерами снов, один потрёпанный автобус с табличкой “ЭКСКУРСИЯ ДЛЯ ТЕХ, КТО СЛИШКОМ ДОЛГО ДУМАЛ”.

— Добро пожаловать на Межмировое шоссе, — сказала Лил. — Здесь скорость регулируется не знаками, а уровнем внутренней честности.

— То есть если я совру?

— Тебя занесёт.

— А если сильно совру?

— Вернёт в прежнюю жизнь с чувством, что ты сам так выбрал.

Игорь поёжился.

— Это жестоко.

— Это эффективно.

— Я заметил, у вас тут всё эффективное почему-то травмирует.

— Только тех, кто сопротивляется.

— Отлично. Я как раз сопротивляюсь профессионально.

Лил рассмеялась.

Ветер бил в лицо, но теперь он был другим. Не как на обычной скорости, когда воздух просто давит и свистит. Этот ветер будто проходил сквозь мысли. Он выдувал из головы тяжёлую пыль: обиды, старые оправдания, чужие мнения, внутренние доклады перед воображаемой комиссией.

Игорь почувствовал, как изнутри поднимается странная лёгкость.

Не радость.

Пока нет.

Скорее ощущение, что кто-то открыл окно в комнате, где он десять лет не замечал духоты.

По обе стороны от трассы проносились миры.

Один был построен из серых башен, стеклянных переходов и одинаковых офисов. Люди в одинаковых костюмах двигались по прозрачным коридорам, сверяясь с часами. У каждого на груди висел маленький экран с надписью: “Я ПОЧТИ ДОСТИГ”.

— Что это? — спросил Игорь.

— Мир отложенной жизни, — ответила Лил. — Там все готовятся начать жить после следующего повышения.

— И начинают?

— Нет. После повышения появляется следующее.

Игорь посмотрел на башни и неожиданно отвёл взгляд.

Следующий мир был яркий до боли. Пляжи, пальмы, улыбки, идеальные тела, идеальные закаты, идеальные рекламные ролики. Над всем этим висел огромный лозунг:

БУДЬ СОБОЙ.

В РАМКАХ УТВЕРЖДЁННОГО БРЕНДБУКА.

— А это?

— Мир принудительного счастья. Там за грусть штрафуют.

— Серьёзно?

— Первый раз предупреждение. Второй раз курс позитивного мышления. Третий раз — должность мотивационного спикера.

— Варвары.

— Я же говорила: некоторые цивилизации улыбаются опаснее, чем воюют.

Шоссе плавно свернуло. Впереди вспыхнули дорожные знаки, сотканные из плотного света:

ДО МИРА МЕЧТЫ: 3 000 000 СВЕТОВЫХ ЛЕТ.

ДО МИРА РАЗОЧАРОВАНИЯ: 2 МИНУТЫ ПРЯМО.