Частота твоего пульса

— За счёт чего именно?

Калеб неспешно, плавным движением взял второй прототип с соседней полки — нашу третью версию, уже лёгкую, компактную, из матового пластика, — и поставил оба устройства рядом на самом краю металлического стеллажа. Они стояли вплотную друг к другу, и разница была очевидна даже визуально: вторая версия выглядела чуть грубее, практичнее, как надёжный рабочий инструмент, которому ещё не придали окончательную, коммерческую форму; третья — смотрелась уже почти готовым, элегантным потребительским продуктом.

— Новый химический состав композитного корпуса плюс перенос части тяжёлых компонентов на другую, внутреннюю сторону печатной платы, — тихо, но охотно объяснил Калеб. — Это кардинально изменило распределение масс внутри устройства.

— Повлияло на термические характеристики датчика при пиковых нагрузках?

— В лучшую сторону. Теплоотвод от батареи заметно улучшился.

Они говорили короткими, рублеными фразами, по-инженерски сухо — без лишних вводных слов, без снисходительных пояснений для тех, кто «не в контексте». Калеб крайне редко разговаривал с новыми людьми вот так: ровно, открыто, без той особой, колючей осторожности, которую он обычно добавлял к каждой своей фразе, пока не убеждался на сто процентов, что собеседник действительно понимает сложный предмет. С Лиамом этой защитной осторожности не было — она бесследно исчезла где-то на его четвёртый рабочий день, и я тогда мимоходом отметила это как забавный факт, не придав ему особого значения. Сейчас же, наблюдая за их диалогом, я думала о том, что Калеб, в сущности, уже принял решение доверять куратору задолго до того, как стал бы формулировать это вслух.

Они стояли рядом у стеллажа, два совершенно разных человека. Калеб — очень высокий, темноволосый, чуть сутулящийся, с той тихой, методичной, почти пугающей основательностью, которая делала его незаменимым в любой кропотливой работе с мелкими деталями. И Лиам — чуть выше Калеба, более широкий в плечах, с прямой спиной и совершенно другим типом внимательности — не методичной, а острой, быстрой, хищной, той, что всё схватывает на лету и тут же ищет следующий логический вопрос.

В момент моего наблюдения за ними я совершенно не задумывалась о том, что стою посреди комнаты и смотрю на них слишком долго и слишком пристально.

Я задумывалась о другом.

Ханна вывела свою дурацкую закономерность: высокие — в моём вкусе. И, если быть честной с самой собой в глубине души, в целом, я была с ней согласна, хотя этого я ей вслух никогда не признаю. Но мой типаж — это в первую очередь высокие, а уже дальше всё остальное: умные, харизматичные, с руками, растущими из нужного места, и так далее. И сейчас, глядя на Калеба и Лиама, стоящих рядом у полок, я чётко понимала, что они оба высокие. Объективно.

Только с Калебом я работаю бок о бок, в тесном пространстве, уже целых три года. И ни разу. Ни единого раза за всё это время я не рассматривала его как потенциальный объект симпатии. Почему? Он знаком мне гораздо лучше, чем Лиам, он предсказуем, он обладает приятной, правильной внешностью, он умный и талантливый инженер. Но... ничего. Никаких искр, никаких заиканий и покрасневших ушей.

Почему Лиам, а не Калеб? Какого чёрта, Сейди? Как работает твоя сломанная биология?

Мне бы чувствовать себя ужасно неловко в этот момент: стою, застыв посреди рабочего дня, и рассматриваю коллег, как какой-то голодный хищник на охоте. Коллег, на минуточку! С которыми мне ещё проект сдавать. Но я настолько глубоко погрузилась в свои внутренние вопросы, что этическая сторона этого подглядывания совершенно ускользала от меня.

Я смотрела на них обоих ещё какое-то время, пока до моего мозга наконец не дошло осознание того, где я нахожусь и как нелепо, должно быть, выгляжу со стороны.

Я резко, как от удара током, отвела взгляд. Сосредоточилась на ближайшей полке металлического стеллажа на уровне своих глаз — там в ряд лежало несколько тонких измерительных щупов для мультиметра в прозрачных пластиковых чехлах. Я схватила один, нервно повертела его в холодных пальцах, чувствуя ребристый пластик, и с громким стуком поставила обратно. Взяла второй. Снова поставила. Старательно, до боли в лице сделала вид, что с глубоким профессионализмом сверяюсь с какой-то важной мысленной инвентаризацией оборудования.

— А вот здесь, — Лиам взял оба прототипа и синхронно повернул их в руках, показывая Калебу гладкую нижнюю поверхность, — посадочная зона для оптических датчиков изменилась?

— Геометрия та же самая, до миллиметра, — ровно ответил Калеб. — Изменилось только финальное покрытие.

— Лучше прилегает к коже? Меньше скользит при потении?

— И комфортнее при длительном, круглосуточном ношении. Реже вызывает раздражение.

Я медленно, стараясь не привлекать внимания, вернулась к своему столу. Я старалась двигаться с независимым видом человека, который просто переместился из точки А в точку Б по вполне конкретной, важной причине, а не сбежал от собственных мыслей. Грузно села в скрипнувшее кресло. Открыла на мониторе файл с сухими протоколами, который был открыт у меня и до этого.

— Нашла, что искала? — вдруг громко спросил Адам.

Я вздрогнула и посмотрела на него. Он сидел у своего стола, метрах в трёх от меня, уперев локти в захламлённую столешницу, положив подбородок на сцепленные в замок руки, очки съехали на самую переносицу. Он смотрел прямо на меня с тем невыносимым выражением лица человека, что внимательно наблюдал за мной всю последнюю минуту и уже успел сделать несколько далеко идущих выводов.

— На стеллаже? — холодно уточнила я, поправляя мышку.

— На стеллаже, — покладисто согласился он, но с интонацией, когда явно имеется в виду нечто совершенно другое, но великодушно не настаивается на озвучивании. Голова, лежащая на сцепленных руках, чуть склонилась вбок, а на его лице, покрытом рыжей щетиной, заиграла откровенно понимающая, хитрая улыбочка.

— Щупы проверяла. Контакты окисляются.

— Щупы, — эхом повторил он. С абсолютно той же издевательской интонацией.

— Адам. — В моём голосе зазвенел предупреждающий металл.

— Что? — он театрально поднял руки ладонями вперёд в жесте полной, безоговорочной невиновности. — Я же ничего такого не говорю. Просто как завхоз спросил, нашла ли ты то, что искала.

— Нашла.

Я резко отвернулась к монитору. Сделала это с чуть большей, демонстративной решительностью, чем объективно требовалось для поворота кресла.

За спиной, у стеллажа, Лиам и Калеб всё ещё продолжали обсуждать полимерное покрытие. Их низкие голоса звучали ровно, деловито, сливаясь с гулом серверов, и в этом ровном звуковом фоне не было абсолютно ничего такого, что должно было бы меня отвлекать или заставлять сердце биться быстрее.

Я упёрлась взглядом в белый лист протокола на экране и принялась читать первую строчку кода так внимательно, будто от неё зависела судьба всего человечества.

«Прекрати. Просто прекрати, Сейди. Это невыносимо».

После плотного обеда лаборатория немного ожила, стряхнув утреннюю сонливость.

Элай заглянул к нам на полчаса — он делал это несколько раз в неделю, совершенно без системы: просто внезапно появлялся в дверях, садился на свободный стул, дежурно спрашивал, как идут дела с кодом, иногда надолго оставался смотреть в бегущие данные, а иногда уходил через пятнадцать минут, получив нужный ответ.

Сегодня он принёс с собой в бумажном стаканчике кофе из автомата в коридоре — тот самый дешёвый, растворимый суррогат, который мы все дружно считали почти несъедобным. Но Элай пил его совершенно спокойно, мелкими глотками, с видом человека, который давно перестал требовать от кофе красоты, аромата и вкуса, и требует от него только чистую дозу кофеина для поддержания жизнедеятельности.

Он поздоровался с Лиамом — коротко, кивком головы, как здороваются с человеком, которого уже немного знают и принимают в стае, — и по-хозяйски сел рядом со мной, бесцеремонно заглядывая через моё плечо прямо в экран монитора.

— Как там четвёртая итерация? — спросил он, с шумом отхлёбывая из бумажного стаканчика.

— Движется. Нюанс с адаптивной калибровкой почти закрыт, мы переписали логику.

— Почти? — он приподнял бровь.

— Элай, — с нажимом сказала я, не отрывая взгляда от кода.

— Что? Я просто спрашиваю, — он примирительно поднял свободную руку. — Абсолютно без давления. Просто хочу понимать сроки.

— До пятницы полностью закроем, — вдруг сказал Лиам со своего места у окна.

Я слегка повернулась на стуле, поймала его взгляд. Он смотрел на Элая спокойно, уверенно, без всяких дополнительных скрытых смыслов — просто озвучил вслух то, что считал доказанным фактом.

— Мы вчера разобрали этот узел. Понятно, где было узкое место в потоке данных.

— Хорошо, — сказал Элай, переводя взгляд с Лиама на меня и обратно, и сделал ещё один глоток отвратительного автоматного кофе с видом совершенного, глубокого удовлетворения от услышанного.

После ухода Элая лаборатория быстро вернулась к своей привычной, густой рабочей тишине. Адам в углу что-то увлечённо паял, тихо, сквозь зубы ругаясь на некачественный флюс, который дымил больше обычного. Калеб, склонившись над столом, чертил новую схему разводки. Я упрямо работала над сложным калибровочным кодом, переписывая куски текста, и несколько раз с раздражением подловила себя на том, что неосознанно прислушиваюсь к малейшим звукам со стороны стола у окна. К редким, ритмичным щелчкам его мыши. К тому, как Лиам иногда с тихим скрипом откидывался в кожаном кресле и тихо, почти беззвучно произносил одно слово — какое-то длинное, техническое, видимо, сам для себя, мысленно разбирая сложный участок в документации. Я обнаруживала эту свою нелепую слежку только тогда, когда уже ловила себя на том, что физически оборачиваюсь в его сторону — и тут же, ругая себя, разворачивалась обратно к монитору, чуть быстрее и резче, чем следовало.

«Господи, Сейди, ты ведешь себя как школьница. Хватит».

В половине пятого вечера Лиам поднялся со скрипнувшего кресла, аккуратно сложил свой чёрный блокнот, сунул ручку в карман и подошёл к моему столу.

— Завтра хочу посмотреть на работу алгоритма в реальном времени, прямо пока идёт стресс-тест. Можно? — его голос прозвучал низко, над самой моей макушкой.

— Да. В десять утра начинаем полный прогон. Приходи, — я старалась говорить сухо и по-деловому, глядя в экран.

— Хорошо. — Краем глаза я видела, как он уже надевает свою тёмную куртку, застёгивая молнию. — Доброго вечера, всем.

— Доброго, — ответила я его спине, даже не повернувшись.

Он ушёл. Дверь за ним закрылась — на этот раз без оглушительного лязгающего грохота, который вечно производил Адам: это был просто тихий, мягкий, почти вежливый щелчок магнитного замка.

Адам немедленно, в ту же секунду повернулся ко мне вместе с креслом.

Он ничего не сказал. Ни единого слова. Он просто смотрел на меня поверх очков — с тем выражением лица, в котором было столько откровенного, ехидного невысказанного, что мне сразу стало физически неуютно под собственным халатом. Широкая, хитрая, откровенно выжидающая улыбочка медленно расползалась по его лицу, прячась в рыжей щетине.

Я давно заметила эту черту. Адам, хоть и был суровым профессионалом своего дела, серьезным, скрупулезным до тошноты и дотошным в работе, обладал и другой стороной личности, которая тоже вполне себе существовала и периодически давала о себе знать. Как друг он был забавным, саркастичным, улыбчивым и много шутил. Мне не так уж часто приходилось видеть эту его неформальную сторону, но я знала, что с Калебом они часто проводили время вне стен лаборатории, пили пиво в барах. Так же я видела, как тепло и живо он общается по видеосвязи со своей женой и маленьким сыном. Иногда у него и по отношению ко мне, сквозь броню сурового инженера, проскакивали такие вот тёплые, весёлые, почти старшебратские чувства. И сейчас был именно такой момент.

— Адам, — предупреждающе, с угрозой протянула я.

— А я что? Я молчу, — он поднял руки вверх, но улыбка стала только шире.

— Ты молчишь так громко, словно человек, которому есть что сказать и который вот-вот лопнет.

— У меня всегда есть что сказать этой вселенной, — ответил он с напускной философией в голосе, поправляя очки. — Но это совершенно не означает, что я скажу это именно сейчас. Я умею ждать.

— Хорошо.

— Замечательно, — покладисто согласился он, снова повернулся к столу и вернулся к своей дымящейся пайке, тихо насвистывая какой-то дурацкий мотивчик.

Я посидела на месте ещё минут десять, невидящим взглядом пялясь в строчки кода на мониторе, потом с раздражением сохранила файл, собрала свои вещи в сумку и тоже ушла, ни с кем не попрощавшись.

На улице уже совсем стемнело — холодный ноябрь отнимал дневной свет методично, жадно, с каждым днём опуская сумерки чуть раньше. Мокрый от постоянной мороси асфальт у стеклянного входа в технопарк блестел под высокими фонарями длинными, размытыми жёлтыми разводами.

Я шла к станции метро, высоко подняв воротник куртки, пряча нос от ледяного ветра, и упрямо, изо всех сил заставляла себя думать о работе. Я думала о нашем калибровочном алгоритме. О том, что нужно обязательно добавить ещё один программный шаг сглаживания перед финальным математическим пересчётом, иначе мы получим скачки на графике. И о том, что наш старый осциллограф в такой же сырой, промозглый день в прошлом году начал давать жуткие паразитные наводки на экран, и нам с Калебом пришлось целый час ползать на коленях, ища причину в проводке, пока не оказалось, что это обычная, банальная конденсация влаги на открытых контактах платы.

Я думала об этом. Я старательно забивала свою голову цифрами и железом. В основном об этом.

Глава 8. Расхождение

«Все ошибаются. Главное успеть исправить.»

«Песнь разбитых королевств», пролог

Графики на центральном мониторе выглядели как кардиограмма умирающего.

Красная линия вариабельности ритма на сорок пятой минуте стресс-теста не просто отклонялась от базовой оси — она начинала «гулять». Широкая, рваная амплитуда, которая превращала чистый физиологический сигнал в кашу.

Я нажала Ctrl+Z, потом Ctrl+Y, словно это могло откатить реальность. Экран мигнул. Линия осталась рваной.

— Снова дрейф, — голос Адама прозвучал хрипло, с хрипотцой, которая появляется, когда человек не разговаривает сутки, а только кашляет над паяльником. Он откинулся на спинку кресла, хрустнув шейными позвонками. — На сороковой минуте. Всегда на сороковой. Аппаратная часть чистая, Сейди. Я перепроверил контакты на макете три раза. Там нечему плавать.

Я потерла ладонями лицо, чувствуя, как пальцы оставляют на коже холодный, липкий слой пота и кожного сала. Глаза горели, будто под веки насыпали мелкого песка.

— Это не железо, — я вцепилась в край стола, пытаясь сфокусировать взгляд на сырых данных в соседнем окне. — Если бы дело было в контакте, мы бы видели всплески импеданса. А здесь сам алгоритм теряет опорную точку. Он думает, что это движение, а это…

— Это температура, — закончил за меня Лиам.

Он сидел за своим столом у окна. В лаборатории был только свет от мониторов и дежурная подсветка серверных стоек, но его силуэт читался четко: прямая спина, склоненная над клавиатурой.

Я повернула голову. Шея затекла так, что движение отдалось тупой болью в основании черепа.

— Что температура? — спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг. Мы гоняли этот тест уже шестой час. За окном была глубокая ноябрьская ночь, стекло покрылось изморозью по краям, а в батарее под окном что-то уныло булькало.

— Кожная температура, — Лиам встал. Шаги по бетонному полу были тяжелыми, уверенными. Он обошел мой стол и остановился рядом, упираясь ладонью в край моего стола, прямо рядом с моей мышкой. От него пахло не кофе и не офисным кондиционером, а холодным воздухом, шерстью пальто и тем самым терпким деревом, которое я научилась узнавать с закрытыми глазами. — Посмотри на лог термодатчика. На сороковой минуте испытуемый остывает. Пот испаряется, кожа отдает тепло, температура падает на полградуса.

Я перевела взгляд на левый монитор. Прокрутила лог.

Тридцать шесть и восемь. Тридцать шесть и семь. Тридцать шесть и пять.

— Алгоритм интерпретирует это падение как микро-движение и включает фильтр шумов, — я говорила тихо, собирая разбегающиеся мысли в кучу. — А фильтр срезает полезный сигнал.

— Именно, — он произнес это слово мягко, без тени покровительства. — Он борется с тенью.

Я закрыла глаза. Три года работы. Три месяца ночных смен над этой итерацией. И мы уперлись в физику. В то, что человек, сидящий в спортзале, просто остывает к сороковой минуте, и наш гениальный код принимает эту физику за помеху.

— Мне нужно подышать, — сказала я, отодвигая кресло так резко, что колесико ударилось о ножку стола Адама.

Я встала, не глядя ни на кого, и прошла мимо маленькой мокрой зоны — кухни, отделенной от зала стеклянной перегородкой.

Там пахло горелым молоком и старой микроволновкой. Элай стоял у раковины, задумчиво размачивая в горячей воде пластиковый контейнер из-под бизнес-ланча. На столе стояла кружка Адама с отколотой ручкой.

Вышла в коридор, дошла до уборной. Заперев дверь, прижалась спиной к ней и закрыла глаза на минуту. Хотелось немного пустоты. Отдыха от мыслей.

Я включила кран. Пустила ледяную воду. Подставила запястья под струю, потом прижала мокрые, холодные ладони к горящим щекам. Вода текла по пальцам, капала за рукава белого халата, но это было единственное, что заставляло мозг соображать.

Возвращаясь в лабораторию, слегка придя в себя, я шла медленно и глубоко дышала.

За дверью тихо скрипнул стул. И раздавались голоса.

— …. всегда так? — голос Лиама был низким, тихим, чтобы не нарушать общую тишину лаборатории. — Закапывается в сырые логи, пока глаза не начнут кровоточить?

Элай хмыкнул. Звук получился сухим, уставшим. После раздался звук воды, вылитой из пластика, видимо домыл свой контейнер. Шуршание бумажного полотенца.

Не знаю почему я остановилась за дверью. И просто стояла у приоткрытой щели. Возможно, мне нужно было ещё пару минут, чтобы перезагрузиться, а может я просто любопытная Варвара, которой хотелось подслушать. Вдруг кто-то что-то скажет о ней?

— Только когда боится, что пропустила ошибку в фундаменте, — ответил Элай. — Если это баг в коде — она злится и переписывает. Если это физика — она молчит и смотрит в стену.

Ну точно обо мне. Я единственная “она” в команде.

Всё, уже становится неловко, пора заходить. Я потянулась к ручке двери.

— В Цюрихе, — начал Элай, и я сразу затормозила. Внутренняя Варвара снова в деле, — на конференции по биометрии, три года назад, был забавный случай. Мы только начинали работать над «Пульсом».

Почему он это вспомнил? Сто лет прошло.

— Там был докладчик из Мюнхена. — продолжал Элай. Не замечала за ним раньше такой болтливости… — Старая школа, огромная грантовая поддержка. Презентовал новый метод фильтрации ЭКГ в движении. Зал аплодировал стоя. А она подошла к их постеру во время кофе-брейка и спросила, как они компенсировали емкостную связь между электродами при влажности кожи выше шестидесяти процентов.

Элай тихо рассмеялся. В этом смехе было столько гордости, что у меня в груди вдруг стало тепло, несмотря на ледяные руки после воды.

— Мюнхенец сказал, что влажность не влияет на их алгоритм, — продолжил Элай. — А она достала из рюкзака свой прототип. Сырой, на плате, обмотанный синей изолентой. Подключила к их эталонному стенду и за десять минут показала, что их «идеальный» метод врет на пятнадцати процентах, если человек просто вспотел.

— Она стала его переубеждать при всех? — спросил Лиам. Звучал заинтересовано и улыбчиво.

— Она не стала его унижать, — поправил Элай. — Она достала маркер, написала на их же постере формулу коррекции и ушла. Мюнхенец потом час сидел в буфете и смотрел в одну точку. А на следующий день его команда запросила у нас доступ к ее сырым данным для калибровки.

Я замерла. Я помнила тот день. Помнила, как у меня дрожали пальцы, когда я писала формулу на глянцевой бумаге, и как потом меня тошнило от адреналинового отката в туалете аэропорта.

Сейчас заходить будет совсем неловко. Зайти и раскланяться, размахивая рукой, как королева Британии. Спасибо, спасибо за добрые слова. Бред. Спиной вперед я пошла обратно по коридору в сторону уборных. Потом замерла на полпути. Это ещё больший бред.

Плевать.

Топая громче обычного, подошла к лаборатории, открыла дверь не стараясь делать это тихо, и прошла к своему месту.

Они оба замолчали. Элай смотрел в сторону, делая вид, что очень заинтересован этикеткой на бутылке с обеззараживателем. Лиам провожал меня взглядом. Это я видела краем глаз. После, обозвав себя мысленно трусихой, подняла взгляд на него.

Он не улыбался. Его лицо было серьезным, почти суровым, но в том, как он держал мой взгляд, не было ни капли снисхождения. Он смотрел на меня так, как смотрят на равного противника по шахматам, который только что сделал ход, изменивший всю партию.

— Если мы сместим окно скользящего среднего на двести миллисекунд при падении температуры ниже тридцати шести и восьми, — сказал Лиам, не отводя глаз, — мы закроем дрейф. Но потеряем в быстродействии реакции. Будет задержка в полсекунды.

— Полсекунды для потребительского рынка — это ничто, — я села, придвигая клавиатуру. Пальцы уже помнили, где лежат нужные скобки. — Для клинического мониторинга — допустимо.

— Для клинического мониторинга у нас будет версия пять, — парировал он.

Он встал от своего стола, придвинул свой стул ко мне. Плечо его рубашки оказалось в сантиметре от моего рукава. Я чувствовала исходящее от него тепло, чувствовала, как он дышит — ровно, глубоко, не сбиваясь.

— Открывай модуль калибровки, — сказал он, глядя на мой экран. — Я буду писать условие термального триггера. Ты — подгонять веса фильтра.

— Мы не тестировали это на лету, — я нажала Enter, открывая нужное окно. Код поехал вниз, бесконечной лентой скобок и переменных. — Если ошибемся в весах, алгоритм зациклится.

— Не ошибемся, — он положил руки на клавиатуру. Его пальцы были длинными, ногти коротко острижены. — Я проверил твою логику в третьем блоке. Она безупречна. Пиши.

Мы работали молча. Только стук клавиш и тихий гул серверов. Иногда его плечо касалось моего, и каждый раз это прикосновение было коротким, плотным, заставляющим меня фокусироваться на экране еще сильнее. Я не смотрела на его лицо. Я смотрела, как он пишет код. Он не использовал мышь, только горячие клавиши и слепую печать. Он думал в том же ритме, что и я.

Все мои мысли вернулись к работе, дальше от его теплого плеча, дальше от его спокойного дыхания, дальше от его заметного парфюма.

***

К одиннадцати часам вечера гудение серверов начало казаться не звуком, а физической вибрацией, которая прошила череп насквозь и поселилась прямо за глазными яблоками.

Я моргнула, чувствуя, как ресницы слипаются. На экране передо мной красная линия вариабельности ритма снова превратилась в частокол.

— Снова провал, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, будто я не говорила весь день. — На пятьдесят пятой минуте.

Адам за соседним столом издал звук, похожий на стравливание воздуха из пробитой шины. Он тяжело оперся локтями о стол и закрыл лицо ладонями.

— Я менял конденсаторы на плате фильтра, Сейди. Там физически нечему давать просадку. Это софт. Или… я не знаю, проклятие.

Калеб молча собирал свои инструменты. Он аккуратно, по одному, раскладывал пинцеты и отвертки в жестяной пенал. Щелчок металла о металл в тишине лаборатории звучал как приговор.

— Я поехал, — сказал Калеб, застегивая куртку. — Если я сейчас не усну, я начну паять резисторы к своему бутерброду.

Адам поднял голову. В его глазах были те же красные прожилки, что и у меня на склерах. Он посмотрел на меня, потом на Лиама, который сидел у окна, не отрываясь от своего ноутбука.

— Вы тут не уснете? — спросил Адам. В его тоне не было заботы, только сухая констатация факта, что мы оба уже давно перешагнули биологический предел.

— Мы не спим, Адам, — ответила я, не отводя взгляда от монитора. — Иди домой. К жене и сыну.

Адам хмыкнул, поднялся и накинул рюкзак.

— Если к утру не найдете баг, я принесу в лабораторию кофеварку и прикую себя наручниками к серверной стойке. Спокойной ночи.

Дверь за ним и Калебом закрылась. Щелчок магнитного замка прозвучал финально.

В лаборатории стало непривычно тихо. Исчез тяжелый, суетливый фон чужого присутствия, и пространство вдруг сжалось. Остались только мы, гул кондиционера и два светящихся прямоугольника мониторов.

Я потянулась к кружке, но она была пуста. На дне — коричневый налет. Я с шумом выдохнула и отодвинула клавиатуру.