Под сводами

Фёдор Никитич заглянул внутрь одним глазом. Он увидел книги. Он всё понял. Он посмотрел на Катю долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах не было удивления или гнева. В них было лишь спокойное осознание: вот оно что.

Он ничего не сказал. Он просто медленно застегнул молнию обратно. Затем он развернулся и пошёл к выходу из подвала, тяжело ступая по земляному полу.

У лестницы он остановился и обернулся. Его фигура в тусклом свете казалась монументальной.

— Я так понимаю, это дело серьёзное... И спешки не терпит... Я подумаю, как нам быть дальше. А ты... ты молодец, что про трубу придумала.

Он поднялся по лестнице и вышел из подвала, оставив Катю и Игоря одних в гулкой тишине среди древних сводов.

Они переглянулись. План сработал даже лучше, чем они ожидали. Они не просто получили доступ к подвалу. Они получили молчаливое одобрение его хранителя.

Но главное открытие ждало их внутри. Когда Игорь вошёл в палатку и открыл крышку ящика, он достал первую книгу — том «Брокгауза и Ефрона». Между страницами лежал тонкий листок бумаги. Это была не просто закладка. Это было приглашение.

На плотной гербовой бумаге каллиграфическим почерком было выведено:

«Сим удостоверяется, что предъявитель сего является действительным членом Общества Любителей Литературы „Мнемозина“. Андрей Романов, Председатель».

А ниже стояла витиеватая печать с изображением раскрытой книги и женского профиля — богини памяти Мнемозины.

Они нашли не просто библиотеку. Они нашли следы тайного общества.

Глава 6. Общество "Мнемозина"

Вернувшись в квартиру, они не стали будить Арсения, который спал в своей кроватке под мирное гудение проектора. Вместо этого все пятеро — Катя, Игорь и дамы — собрались за круглым столом в гостиной. Приглашение из тайника было положено в прозрачный файл, словно это был самый хрупкий и драгоценный экспонат.

— «Мнемозина»... — медленно, словно пробуя слово на вкус, произнесла Аглая Эдуардовна. Она сняла очки и задумчиво смотрела на витиеватую печать. — Богиня памяти. Весьма символично.

— И что это нам даёт? — Игорь подался вперёд, упираясь локтями в колени. — Кроме того, что Андрей Романов был не просто букинистом, а главой какого-то клуба?

— Это даёт нам контекст, мой дорогой, — мягко возразила Аглая Эдуардовна. — Это объясняет всё. Масштаб его коллекции, секретность... Он не просто прятал книги от новой власти. Он сохранял наследие для своего круга. Для «Мнемозины».

— А я вот что нашла! — воскликнула Эльвира Генриховна, которая в это время листала дневник Романова, найденный Катей в магазине. Она ткнула пальцем в одну из страниц. — Смотрите! На полях! Тот же вензель!

Игорь взял дневник. Рядом с обычной записью о покупке редкого издания словаря Даля действительно был нарисован крошечный, едва заметный символ: раскрытая книга, из которой, словно дымок, поднимались очертания женского лица.

— Они помечали свои книги, — прошептала Катя. — Как печать качества. Или как тайный знак.

— Но кто они? — спросила Серафима Павловна. В её голосе звучала тревога. — И почему это было тайной? В этом нет ничего... предосудительного.

— В 1917-м году любое собрание, не санкционированное партией, считалось предосудительным, Симочка, — вздохнула Аглая Эдуардовна. — Интеллигенция, собиравшаяся для чтения запрещённой философии или поэзии Серебряного века, могла легко получить ярлык контрреволюционеров. Тайное общество было единственным способом выжить.

Катя взяла в руки приглашение.

— «Действительный член»... Значит, были и другие.

— И мы должны их найти? — с азартом спросила Эльвира Генриховна.

— Не найти, — поправила её Аглая Эдуардовна. — Вспомнить. Если это общество было действительно влиятельным в начале века, его следы должны остаться в истории культуры. Не как «Мнемозина», а под другими именами.

Она встала и подошла к своему секретеру из красного дерева.

— У меня есть старый друг, Георгий Карлович. Он был главным хранителем архива при Академии наук. Если кто-то и знает о тайных кружках того времени, то это он. Я нанесу ему визит.

В этот момент из детской донеслось тихое ворчание. Арсений просыпался.

— Кажется, наш маленький исследователь требует внимания к более насущным делам, — с улыбкой сказала Серафима Павловна и поспешила в детскую.

Оставшись наедине с Игорем, Катя положила голову ему на плечо.

— Мы нашли не просто книги. Мы нашли целую историю.

— Историю людей, которые любили слово настолько, что были готовы ради него рисковать всем, — кивнул Игорь. — И теперь мы её продолжатели.

Глава 7. Архивная пыль и запах ванили

Георгий Карлович, старый друг Аглаи Эдуардовны, оказался настоящим драконом, стерегущим покой пожелтевших бумаг. Его кабинет в недрах Академии наук был похож на келью алхимика: высокие, до потолка, стеллажи из тёмного дерева, доверху забитые папками, и единственный стол у окна, заваленный стопками документов. Воздух здесь был плотным, неподвижным и пах сухой пылью, старой кожей и почему-то ванилью — странный, уютный запах для места, где история замерла в ожидании.

Разговор с ним занял у Аглаи Эдуардовны всё утро. Георгий Карлович не любил спешки. Он не давал прямых ответов. Он лишь кивал, поправлял на носу очки в тяжёлой роговой оправе и бормотал что-то себе под нос, перебирая карточки в огромном картотечном ящике.

— «Мнемозина», говорите... — протянул он, наконец, не поднимая глаз. — Прямых упоминаний нет. Они были умны, эти люди. Слишком умны, чтобы оставлять следы. Но... — он сделал многозначительную паузу. — В 1916 году в отчётах Охранного отделения мелькает некий «Кружок любителей изящной словесности» на Фонтанке. Место встреч — квартира над букинистической лавкой. Лавка принадлежала некоему Андрею Романову.

Аглая Эдуардовна чуть не выронила свою сумочку.

— Это он! Это наш Андрей Романов!

Георгий Карлович пожевал губами.

— Возможно. А возможно, и нет. Но вот что интересно... В отчёте агент пишет о «регулярных сборищах для чтения стихов и философских трактатов». А в конце приписано: «Субъекты подозрительно часто используют слово "память" в метафорическом ключе».

Это было всё. Больше из старика вытянуть не удалось. Но этого было достаточно.

Вернувшись домой, Аглая Эдуардовна собрала военный совет в гостиной квартиры номер сорок пять.

— Фонтанка! — объявила она с порога, снимая шляпку с вуалью. — Нам нужно найти тот самый дом.

Задача казалась невыполнимой. За сто лет город изменился до неузнаваемости. Букинистических лавок на Фонтанке были десятки.

— Нужен другой подход, — спокойно сказала Катя. Она сидела в кресле-качалке с Арсением на руках. Малыш сосредоточенно грыз деревянный кубик. — Мы ищем не просто дом. Мы ищем людей.

Она достала из ящика комода приглашение, найденное в книге.

— Здесь сказано: «Предъявитель сего является действительным членом». Значит, были и другие члены. И у них тоже должны быть такие приглашения или печати в книгах.

Так родилась идея. Игорь, используя свои связи, как совладелец книжного магазина, начал осторожно наводить справки в кругах антикваров и букинистов. Он не спрашивал прямо о «Мнемозине». Он задавал безобидные вопросы: «Нет ли у вас книг из библиотеки Андрея Романова?», «Не попадались ли вам издания с необычными экслибрисами?».

Тем временем Катя решила действовать через свой книжный магазин «Слово». Она поместила в профиль магазина на онлайн-площадке для коллекционеров осторожное объявление: «Приобретаем редкие издания начала XX века, интересуют полные собрания сочинений и книги с владельческими знаками».

Первые недели прошли в томительном ожидании. Арсений рос, его «агу» сменилось первыми слогами, а от антикваров приходили лишь вежливые отказы или предложения купить обычные подшивки журнала «Нива».

А потом раздался звонок.

Это был не Игорь и не коллекционер. Звонил Фёдор Никитич, управдом.

— Екатерина Андреевна, — его голос в трубке звучал непривычно глухо и официально. — Зайди-ка ко мне. Дело есть.

Катя спустилась к нему с замирающим сердцем. В каморке управдома пахло крепким чаем и табаком. Фёдор Никитич сидел за своим столом, заваленным квитанциями за коммуналку, но смотрел он не на них. Перед ним на чистой газете лежала одна-единственная книга — небольшой томик стихов Анненского в кожаном переплёте.

— Вот, — управдом подвинул книгу к Кате. — Сосед сверху, Пал Палыч, царствие ему небесное, помер на той неделе. Дочь его сегодня вещи разбирала, чтоб вывезти. Говорит: «Батя всё с этой книжкой носился, говорил, память это». Я глянул — а там знак внутри.

Катя осторожно открыла книгу. На форзаце, там, где обычно ставят экслибрисы, была нарисована та самая печать: раскрытая книга и женский профиль.

— Я вспомнил твой рассказ про тайник в подвале, — продолжал Фёдор Никитич, глядя куда-то в сторону. — И про общество это... Мнемозина вроде как. Думаю, тебе будет интересно.

Катя подняла на него глаза.

— Спасибо, Фёдор Никитич.

Управдом хмыкнул и махнул рукой.

— Да ладно... Ты мне лучше скажи, что вы там с Игорем затеяли? В палатке этой вашей? Что за книги такие важные?

Катя замялась лишь на секунду. Она посмотрела на этого сурового человека, который ворчал на всех жильцов, но всегда первым чинил крышу и знал по имени всех детей во дворе.

— Это история нашего города, Фёдор Никитич. История людей, которые пытались её сохранить. И мы... мы просто продолжаем их дело.

Фёдор Никитич долго молчал. Потом тяжело поднялся со стула, подошёл к старому сейфу в углу комнаты и открыл его со скрежетом.

— На-ка вот... Держи.

Он протянул Кате маленький медный ключ на простом шнурке.

— От чердака вашего. Там перекрытие смотреть надо было ещё по весне... Да всё руки не доходили. Теперь дошли.

Катя взяла ключ. Он был тёплым от руки управдома.

— Спасибо вам огромное...

— Иди уже, — буркнул Фёдор Никитич и отвернулся к окну, делая вид, что его очень заинтересовал дворовый кот на дереве. — И скажи Игорю, чтоб за сводами следил, как следует!

Катя вышла из каморки с книгой Анненского и ключом от чердака. Она поднялась к себе и положила находку на стол рядом с картой и дневником Романова.

У них появилась первая настоящая нить за пределами их дома. Дочь Пал Палыча оставила телефон для связи по поводу вещей отца.

Глава 8. Наследство Пал Палыча

Дочь Пал Палыча, представившаяся по телефону как Елена Павловна, назначила встречу на следующий день. Голос у неё был уставший, с тихими, шелестящими нотками, словно осенний листопад. Она сказала лишь: «Приходите. Я буду разбирать его кабинет. Там... много всего».

Квартира Пал Палыча находилась в том же доме, но в другом крыле — в высоком подъезде с лифтом, который, казалось, помнил ещё дореволюционных жильцов. Катя поднялась на шестой этаж. Дверь была приоткрыта.

Елена Павловна оказалась миниатюрной женщиной лет пятидесяти, с такими же светлыми, как у отца, глазами, но потухшими и покрасневшими от недавних слёз. Она молча кивнула Кате и провела её вглубь квартиры.

Кабинет Пал Палыча был храмом тишины и порядка. Здесь пахло не пылью, а хорошим трубочным табаком и старой бумагой. В отличие от хаотичного чердака «Слова», здесь каждая вещь знала своё место. Идеальные ряды книг в шкафах из тёмного дуба, массивный письменный стол с зелёным сукном, на котором не было ни единой лишней пылинки.

— Вот, — Елена Павловна указала на стопку книг на краю стола. — Это то, что он читал в последний год. Сказал, что перечитывает. Я не трогала. А вот там, — она махнула рукой в сторону книжных шкафов, — его библиотека. Я не знаю, что с ней делать. Выбросить рука не поднимается, а кому это нужно сейчас?

Катя подошла к столу и взяла томик Анненского. Рядом лежали «Столп и утверждение истины» Флоренского и «Мир как воля и представление» Шопенгауэра.

— Он был философом? — тихо спросила Катя.

— Инженером-конструктором мостов, — с горькой усмешкой ответила Елена Павловна. — Но дома он был кем-то другим. Он всегда говорил: «Лена, настоящий мост строится не из бетона, а из смыслов». Я не понимала... А теперь вот... пытаюсь понять.

Она села в глубокое кожаное кресло и жестом предложила Кате присесть на стул напротив.

— Вы сказали по телефону про какой-то знак? Про общество?

Катя достала из сумки приглашение «Мнемозины» в файле.

— Мы нашли нечто похожее. И дневник человека по имени Андрей Романов.

Елена Павловна взяла файл трясущимися руками. Она долго смотрела на печать, а затем её лицо словно осветилось изнутри слабым светом воспоминания.

— «Мнемозина»... — прошептала она. — Он упоминал это слово. Давно. Я была ещё школьницей. Он тогда сказал мне: «Запомни, дочь. Память — это единственное убежище, которое нельзя конфисковать». Я думала, это просто красивая фраза о важности истории.

Она вернула файл Кате.

— Папа был очень закрытым человеком. После смерти мамы он ушёл в себя окончательно. Но я помню... У него был друг. Они встречались раз в месяц, иногда реже. Папа называл его «наш Архивариус». Они часами сидели здесь, пили чай и молчали или говорили о каких-то совершенно непонятных мне вещах.

— Как его звали? — подалась вперёд Катя.

— Я не знаю имени. Папа всегда говорил просто «он». Но я помню адрес. Однажды я случайно услышала их разговор через дверь. Папа сказал: «Если со мной что-то случится, ты знаешь, где найти Архивариуса». И назвал адрес.

Елена Павловна встала и подошла к секретеру у окна. Она выдвинула нижний ящик, который не был виден от входа.

— Я нашла это уже после... когда полиция уехала. Это лежало в конверте с надписью «Для Лены».

Она протянула Кате пожелтевший листок бумаги, сложенный вчетверо. На нём аккуратным инженерным почерком Пал Палыча был записан адрес: Сапёрный переулок, дом 10, квартира 13.

Внизу стояла приписка:

«Ключ под левым кашпо на лестничной клетке. Код от двери подъезда — год основания Санкт-Петербурга».

Катя сложила листок и спрятала его в карман.

— Елена Павловна... Вы не будете против, если я загляну в его библиотеку? Может быть... может быть, там есть ещё книги с таким знаком?

Женщина посмотрела на бесконечные ряды корешков за стеклом.

— Берите всё, что нужно. И эту стопку со стола тоже забирайте. Мне кажется... папа хотел бы, чтобы эти книги попали к тому, кто их понимает.

Катя сложила книги в свою сумку. Томик Анненского она оставила сверху.

— Спасибо вам.

Уже в дверях Елена Павловна окликнула её:

— Катя... А вы думаете, это общество ещё существует?

Катя остановилась. Вопрос повис в воздухе тяжёлой портьерой.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Но мы нашли только начало тропы. И мы пойдём по ней дальше.

Выйдя на лестничную клетку огромного старого дома, Катя вдохнула воздух полной грудью. У неё был адрес. Следующий шаг был ясен: Сапёрный переулок и таинственный Архивариус.

Но сначала нужно было вернуться домой и поделиться новостью с остальными.

Глава 9. Сапёрный переулок и три чашки чая

Квартира номер сорок пять встретила Катю привычным уютом и запахом яблочного пирога. Серафима Павловна, как всегда, колдовала на кухне, откуда доносилось тихое позвякивание посуды. Из детской лилась нежная мелодия — Эльвира Генриховна играла на пианино что-то из Шопена, а Аглая Эдуардовна, сидя в своем любимом кресле у торшера, что-то сосредоточенно вязала. Это была картина абсолютного, нерушимого покоя.

Игорь был тоже тут. Он сидел за столом в гостиной, обложившись бумагами, но при звуке ключа в замке тут же поднял голову и улыбнулся.

— Как успехи? — спросил он, откладывая карандаш.

Вместо ответа Катя молча прошла в центр комнаты и с тяжелым, но приятным стуком опустила на пол туго набитую сумку с книгами. Звук был таким весомым, что Аглая Эдуардовна тут же отложила спицы и сняла очки.

— Катенька! Ты принесла нам трофеи? — с улыбкой спросила она.

— Не просто трофеи, — Катя присела на корточки и начала выкладывать книги на низкий журнальный столик. — Я принесла нам зацепку. Настоящую.

Серафима Павловна выглянула из кухни, вытирая руки о фартук.

— Что там у вас? Пирог стынет!

— Пирог подождет пять минут, Симочка! — властно, но с нескрываемым любопытством произнесла Аглая Эдуардовна. — Екатерина Андреевна явно что-то раскопала.

Катя достала из кармана сложенный вчетверо листок. Пока она рассказывала о визите к Елене Павловне, о кабинете Пал Палыча и его словах про «архивариуса», в гостиной воцарилась абсолютная тишина. Слушали все: Игорь подался вперед, облокотившись на колени; Серафима Павловна застыла в дверном проеме кухни; Эльвира Генриховна тихонько подошла и встала за спиной Аглаи Эдуардовны.

Когда Катя закончила и положила листок с адресом на стол, над ним склонились четыре головы.

— Сапёрный переулок... — медленно прочитала Аглая Эдуардовна. — Это же совсем рядом. В двух шагах от нас.

— И код от подъезда... Год основания! — воскликнула Эльвира Генриховна. — Как романтично! И как... по-петербургски.

— А книги? — Игорь кивнул на стопку на столе. — Ты говорила про библиотеку.

Катя снова полезла в сумку и достала томик Анненского, который оставила напоследок.

— Вот. Это было на его столе. Елена Павловна сказала, что он перечитывал это в последний год. А в шкафах... я не стала рыться без спроса. Но она сама предложила мне забрать всё, что я сочту нужным. Сказала, отец хотел бы этого.

Серафима Павловна, наконец, ожила и засуетилась:

— Так! Раз такое дело — всем чай! И пирог! У нас есть что отметить!

Через минуту стол был накрыт. Пять чашек с дымящимся чаем стояли вокруг одной-единственной вещи — листка бумаги с адресом. Это был уже не просто адрес. Это был портал в другую реальность.

Аглая Эдуардовна взяла лупу и внимательно изучила записку.

— Почерк твёрдый. Инженерный. Он знал, что делал, оставляя это дочери. Он готовился передать эстафету.

— Эстафету? — Игорь хмыкнул. — Мы же не знаем, кто там живет. Может, это просто старый друг семьи?

— Старый друг семьи не получает инструкции «если со мной что-то случится», — строго возразила Аглая Эдуардовна. — Нет, Игорь. Пал Палыч был одним из них. И он указал нам путь к другому. Это звенья одной цепи.

Катя обвела взглядом всех присутствующих. В глазах бабушек горел тот самый исследовательский огонек, который она видела у Эльвиры Генриховны над картой. В глазах Игоря читалась смесь волнения и желания защитить свою семью от неизвестности.

— Мы пойдем? — тихо спросила она.

Ответ был очевиден. Он витал в воздухе вместе с ароматом ванили и корицы.

— Завтра же, — решительно сказала Аглая Эдуардовна. — Завтра мы нанесем визит этому Архивариусу. Но сначала... давайте посмотрим, что за книги «передал» нам Пал Палыч с того света.

Глава 10. Код от вечности

Утро выдалось на редкость петербургским: низкое, серое небо, казалось, опустилось на самые крыши, а с Фонтанки тянуло промозглой сыростью. Катя и Игорь, оставив спящего Арсения на попечение бдительных бабушек, вышли из дома. Они шли не как туристы, спешащие к достопримечательности, а как заговорщики, отправляющиеся на тайную миссию.

Сапёрный переулок встретил их тишиной. Это была одна из тех неочевидных артерий города, куда редко забредают случайные прохожие. Здесь не было шумных баров или дорогих бутиков. Здесь время текло медленнее, цепляясь за выщербленную брусчатку и стены домов, помнившие ещё керосиновые фонари.

Они остановились у дома номер десять. Это был массивный доходный дом в стиле модерн, с тяжелым парадным входом и массивными дубовыми дверями. Рядом с дверью на стене висела панель домофона — неуместный и чужеродный элемент в этом застывшем во времени пейзаже.

Катя посмотрела на записку в руке Игоря, затем на панель.

— Год основания... Тысяча семьсот... какой-то год.

— Тысяча семьсот третий, — тихо сказал Игорь. — Санкт-Петербург был основан в тысяча семьсот третьем году.

Он подошел к панели и набрал код: 1-7-0-3. В динамике что-то тихо пискнуло, и замок на двери издал громкий, оглушительный в утренней тишине щелчок.

Они переглянулись. Дверь была открыта. Код сработал.

Внутри парадная оказалась именно такой, какой и должна была быть: монументальной и немного угрюмой. Широкая лестница с чугунными перилами уходила вверх, в полумрак. Пахло кошками, мастикой для паркета и той самой вековой пылью, которая есть только в старых петербургских домах.

Они начали подниматься. Лестничные пролёты были огромными, и шаги гулким эхом отражались от высоких сводов. На каждой площадке было по три квартиры. Они миновали второй этаж, третий...

На площадке шестого этажа Катя остановилась. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь квартиры номер тринадцать была прямо перед ними. Обычная, крашеная темно-коричневой краской дверь с латунной цифрой «13» и старомодным механическим звонком-кнопкой.

Ни коврика с надписью «Welcome», ни глазка. Ничего.

Игорь посмотрел на Катю. Она глубоко вздохнула, подняла руку и нажала на кнопку.

Внутри квартиры раздался звонок — резкий, дребезжащий звук, который, казалось, длился целую вечность. Они ждали. Тридцать секунд. Минута. Полторы.

Никто не открывал.

— Может, его нет дома? — прошептал Игорь.

— Или он очень-очень долго идёт к двери, — так же тихо ответила Катя.

Они уже собирались уходить, решив, что попытка не удалась, как вдруг с той стороны двери послышался звук. Это был не звук шагов. Это был долгий, протяжный скрип, словно кто-то с огромным трудом отодвигал тяжелый засов или тянул на себя неподатливую дверь кладовой.

Замок щелкнул дважды.

Дверь приоткрылась на ширину дверной цепочки. В образовавшейся щели было темно, но Катя почувствовала на себе чей-то взгляд — внимательный, изучающий и очень-очень старый.

— Кто там? — голос был тихим, надтреснутым, похожим на шелест сухих листьев. Говорил старик.

Катя сглотнула, собираясь с духом.

— Здравствуйте... Мы Катя и Игорь... нас послал Пал Палыч. То есть... его дочь Елена Павловна. Она сказала... он сказал нам найти вас. Архивариуса.

Тишина в ответ. Только этот взгляд из темноты.

Затем раздался звук снимаемой цепочки. Дверь открылась шире.

В дверном проеме стоял старик. Он был невероятно высок и чудовищно худ, словно его годами не касался солнечный свет. Одет он был в старом, потертом бархатном халате винного цвета. Но самым поразительным было его лицо: абсолютно гладкое, без единой морщины, оно казалось маской из пожелтевшего фарфора. И только глаза — живые, пронзительно-голубые — смотрели на них с пугающей ясностью.

Он не пригласил их войти словами. Он просто сделал шаг назад, в темноту квартиры, оставляя дверь открытой настежь.

Это было приглашение.

Глава 11. Квартира-мавзолей

Переступив порог, Катя и Игорь словно шагнули не в другую комнату, а в другую эпоху. Или, точнее, в безвременье. Воздух здесь был неподвижным, сухим и пах не пылью, как в архиве, а старой бумагой, сургучом, сухим деревом и чем-то неуловимо сладким, похожим на увядшие розы.

В квартире не было прихожей в привычном понимании. Входная дверь открывалась прямо в огромный зал, который, казалось, занимал всё пространство этажа. Здесь не было ни одной современной вещи. Никакого пластика, ламината, ярких красок. Только темное дерево, латунь, тусклая позолота и бархат цвета запекшейся крови.

Единственным источником света служило одно-единственное стрельчатое окно в дальнем конце зала, выходящее во двор-колодец. Свет, пробивавшийся сквозь него, был тусклым и серым, но Архивариус щелкнул выключателем у двери, и комнату залил мягкий, теплый свет от десятков ламп под абажурами из темного стекла.

И тогда они увидели это.

Стены от пола до потолка были закрыты стеллажами. Но это были не современные шкафы из мебельного магазина. Это были массивные, дубовые конструкции, сделанные на века. Каждая полка была плотно заставлена книгами. Тысячи корешков — кожаных, коленкоровых, картонных — сливались в сплошное темное полотно. Здесь не было ни пылинки. В воздухе стоял едва уловимый запах полироли.

Архивариус молча наблюдал за их реакцией. Он не закрыл за ними дверь. Он просто стоял, высокий и прямой, как восклицательный знак, и ждал.

— Проходите, — наконец проскрипел он. Его голос здесь, в этой гулкой тишине, звучал еще более надтреснуто. — Не стойте на сквозняке.

Он медленно прошел вглубь комнаты, к центру зала, где стоял массивный письменный стол на львиных лапах. Катя и Игорь двинулись за ним, словно завороженные. Их шаги по паркету казались оглушительно громкими.

В центре зала стоял еще один предмет мебели, который они не заметили сразу — глубокое кожаное кресло с высокой спинкой. Рядом с ним на столике лежала открытая книга и стояла чашка с недопитым чаем, от которой все еще шел легкий пар.