Райзер. Реверсия смерти

Терминал врос в стену рядом с развороченным шкафом. Не просто запыленный, мумифицированный под коркой химических отложений. Индикатор питания мигал с прерывистой настойчивостью: две вспышки, пауза, повтор. «Прекрасно», — мелькнуло в сознании Райзера. Сначала скальпель — тонкое лезвие отскребло разъемы, отломав окаменелые фрагменты. Затем компактный пневмоочиститель из поясного комплекта — кропотливая очистка заняла еще три минуты. Даже после этого контакт удалось установить только со второго раза: в первый терминал завис при попытке рукопожатия. Крот выдал каскад ошибок: битая память, перегрев, скачки напряжения. Райзеру пришлось подключить внешний стабилизатор, что заняло дополнительное время. Затем последовала серия перезагрузок и принудительных откатов системы. В итоге полная диагностика заняла двадцать четыре минуты — вдвое дольше запланированного. Райзер занес в отчет особую пометку: «Требуется полная замена узла. Временные исправления неэффективны». Он знал, что корпорация проигнорирует рекомендацию, но формальности были соблюдены.

Райзер бросил последний взгляд на устройство. Индикатор снова мигал тем же ритмом. «Удачи тебе», — подумал он. Последний терминал ждал в оранжерее.

Переход из затхлой лаборатории и удушливой улицы в цветущий климатрон вышел болезненным. Райзер замер, давая глазам привыкнуть к чрезмерно яркому свечению ламп, прежде чем сделать первый шаг вперед.

Оранжерея была чужой. Не в юридическом смысле: табличка у входа четко указывала на собственность «МежТэка», проект «Флора-Ревита». В каком-то более глубоком значении. Это место дышало искусственной жизнью, слишком правильной, слишком взращенной, чтобы быть настоящей. Слева тянулись стебли ксанторрей, чьи кожистые листья были пронизаны тонкими капиллярами с флуоресцентным гелем. Справа — генномодифицированные клены. Их листва переливалась искусственным градиентом от глубокого индиго до угольно-черного. Вокруг стояли ряды розовых, идеальных лилий. Райзер провел пальцем по бутону — никакого бархата живой ткани, ни единого пятнышка, ни малейшей асимметрии. Каждый бутон был клоном предыдущего.

Он медленно продвигался вперед, ботинки с хрустом проваливались в мох, покрывавший стеклянный пол. Каждый шаг вызывал странное ощущение, будто под ногами ломаются сотни микроскопических костей. Воздух был тяжелым, насыщенным противоестественной смесью: приторная сладость синтетических цветочных ароматов боролась с металлическими обертонами технологий.

Терминал притаился под гигантскими листьями монстер. Райзер осторожно отодвинул растительность в сторону — листья оказались неожиданно теплыми на ощупь, будто наполненными жидкостью вместо сока и жидкость эта напоминала слюни цербера. Терминал был чистый: ни пыли, ни брызг грязи, ни отпечатков пальцев на панели. Крот на поясе Райзера тихо вибрировал, издавая серию почти неслышных недоуменных клацаний. Устройство сканировало окружающий эфир, цепляясь за фоновый шум систем жизнеобеспечения растений, но не могло понять, почему терминал такой... нетронутый. Новый, как из упаковки, и совсем не похожий на стандартные корпоративные модели. Зачем вообще проверять этот терминал? Он работал безупречно, в отличие от двух предыдущих. Может, ошибка в задании? Или типичный корп-регламент?

Райзер подключил крота. Щелчок прозвучал глухо, как вправляемая на место костяшка пальца.

Система загрузилась за ноль целых и две десятых секунды. На экране появился стандартный интерфейс диагностики. Строчки полетели вниз с точностью метронома: проверка памяти, тест интерфейсов, сканирование протоколов. Все в норме. Райзер переключился на просмотр логов доступа: пусто. Не «очищено», не «затерто» — крот бы такое показал. Ни следов предыдущих сессий, ни временных файлов, ни даже стандартного системного мусора, который копится в любом устройстве после первого же включения.

Взгляд скользнул в нижний угол экрана, где среди технических данных мерцало время последнего обслуживания: 20 июля, 23:08. Ровно тот момент, когда Райзер начал диагностику.

Оранжерея замерла: ни шелеста листьев, ни потрескивания ламп. Только капли, падающие с купола, издавали жалобный писк. На миниатюрном дисплее крота бежали строчки отчета, их ритм казался неестественно громким в гнетущей тишине.

Крот дернулся. Индикаторы вспыхнули красным, затем погасли, затем снова загорелись. На экране проявилась диаграмма распределения нагрузки по каналам. Канал ноль: без движения. Канал один: повторяющийся каждые полторы–две секунды импульс. Вместо резких фронтов, характерных для цифрового сигнала, Райзер отметил сглаженные пики. Канал два — нулевая буферизация, но счетчик показывал передачу данных. Почти восемнадцать тысяч пакетов. Назначения нет — они исчезали сразу после отправки.

Крот дрожал. Корпус вибрировал, издавая ультразвуковой писк. Райзер продолжал игнорировать — он уже углубился в служебные процессы и увидел в названиях абракадабру. Бессмыслица, но не случайная — слишком структурированная и... намеренная. Пальцы вбили команду трассировки.

Экран терминала моргнул на долю мгновения, и в мерцающей щели между строчками наименований проступили символы. Райзер успел прочесть, прежде чем они рассыпались в цифровую пыль: CONTAINMENT BREACH IMMINENT.

Он резко отпрянул — инстинкт вытолкнул его назад. В голове пронеслась простая мысль: «Контур вскрыт».

Крот взвыл. Его экран заполнился кашей из нечитаемых символов и погас.«Активирован режим лимбо», — произнесла система и умерла.

Райзер выругался сквозь зубы, опустил руку к разъему крота, но пальцы не торопились его извлекать. Впервые за долгие годы Райзер ощутил нечто, что давно вычеркнул из своего арсенала — сомнение.

Терминал аварийно завершил сессию. Повторный запуск. На экране не было интерфейса, только черный фон и одна дрожащая строка текста: СИГНАЛ ОТПРАВЛЕН.

Куда отправлен? Кому? Райзера повело, будто земля под ногами внезапно ушла в сторону. Внешнее соединение. Тень, прилипшая к его цифровому следу, тихий паразит, который не ломает двери, а просто сидит в углу и слушает, как он дышит. Холод скатился по позвоночнику до самых пяток. В груди сжалось, как перед затяжным падением. Райзер ощутил невидимые пальцы: они осторожно трогали границы его мыслей, проверяя, насколько легко их можно сжать в кулак. Страх — острый и конкретный — пронзил ребра, заставив диафрагму сжаться. Это было... ново. Инструмент впервые почувствовал лезвие точильного камня. И понял, что его срок службы, возможно, только что истек.

Глава 4. Окровавленное лезвие

Фундамент его цифрового «я» дал трещину. Кто-то синхронизировался с ним, слился на уровне протоколов, вытянул сырой лог жизненных показателей. Невидимый паразит уже мог создать дубликат его биометрических ключей: сердечного ритма, голоса, моторного рисунка, узнаваемых, как штрих‑код. Он был призраком в машине, которой кто‑то уже учился управлять. И этот кто‑то скоро узнает все: как он дышит, чего боится, куда побежит.

Первая мысль — «МежТэк». Но не их обычная служба безопасности, а что‑то глубже, вроде лаборатории особых исследований. Или конкуренты, копающиеся в отходах «МежТэка», выуживая огрызки технологий. Для них он стал бы идеальным проводником, живым носителем данных. Все могло оказаться даже хуже: вдруг это блуждающий незарегистрированный ИИ из даркнета или фантом, жаждущий живого тела?

Райзер шел по узкой улочке, зажатой между зубьями полуразрушенных небоскребов. Ржавые балки‑костыли, сковывавшие агонизирующие фасады, внезапно обрели в его восприятии чудовищное сходство с гигантскими артикуляционными узлами боевых экзоскелетов. Каждый металлический стык выглядел теперь как затекший смазкой шарнир, готовый с хрустом развернуться. Именно в этот момент запястье сжала внезапная судорога. Шрам старого локатора. Годами молчавший клапан вдруг послал ложный импульс. «Обычный сбой мертвого железа», — констатировал разум. Но нервы, натянутые как струны, кричали иное: где‑то щелкнул тумблер, теперь невидимый луч скользит по костям, сканируя изнутри, выискивая слабые места в его цифровой броне.

Впереди, в толпе, раздавался прерывистый треск, словно кто‑то нажимал и отпускал кнопку старого диктофона. Звук исходил от женщины с чересчур гладкой походкой — идеальной, механической. Треск синхронизировался с его собственным пульсом, ускорился, когда он попытался отстать. Он нырнул под арку, в отсыревшую темень переулка. Женщина исчезла из виду, но ритмичное «т‑т‑т‑т» продолжало преследовать, пульсируя в такт учащенному сердцебиению. Над головой, на балконе пятого этажа, замер голубь с черными глазами. Не клевал, не ворковал. Просто смотрел.

Они уже там? Контролируют серверы? Мониторят входы? Мысли метались сборищем тараканов, запертых в тесной клетке, взывая к ненавистному протоколу «Стеклянный дом». Одно правило: если убежище скомпрометировано — оно становится ловушкой. Возврата нет. Никаких попыток спасти оборудование, стереть следы. Только уйти. Его крепость, дата‑центр, единственная точка контроля теперь потенциальная засада. За дверью мог скрываться любой из сотен капканов, которые знал Райзер. Первым тревожным звоночком стала бы тишина — неестественная, глубокая, без привычного гула серверов. Или, наоборот, рев вентиляторов на пределе. Брик встретил бы мертвой статикой или странными движениями чужого интеллекта, занявшего место простодушного помощника. Внутри мог бы царить бардак: стул под странным углом, слишком аккуратные кабели, чистый любимый нож на столе, который был оставлен с пятнами синтетической крови.

Он заставил себя дышать размеренно: четыре секунды вдох, шесть — выдох. Но холод паранойи уже растекался по венам, сковывал мышцы. Он не знал врага, не понимал, кто именно следит, кто идет по следу. Эта неизвестность была хуже конкретной угрозы: она превращала каждый блик света в объектив камеры, каждый шум в шаги преследователя. Единственным преимуществом было то, что они еще не знали, что он заметил слежку.

В сознании прорезался единственный выход — мертвый шунт. Цилиндрик холодного стекла много месяцев лежал в потайном кармане нарукавника. Легкий и неумолимый, словно приговор, которого он надеялся никогда не услышать. Райзер носил его как последний патрон на крайний случай, стараясь отгонять мысль, что этот случай может наступить. Это была крайняя мера, за которой начиналась непредсказуемая пропасть. Три минуты клинической смерти — цифра, выжженная в памяти рядом с леденящими девятью десятыми процента фатальных исходов. Вернуться из этой бездны мог не каждый, а те, кто возвращался, приносили с собой невидимую метку, частицу холода в костях, которая со временем кристаллизовалась в сводящий с ума таймер. Но важнее было другое: во время мнимой смерти биометрия срывалась с крючков слежки. Импланты замолкали, системы фиксировали нулевой сигнал, видели лишь труп. Для цифрового мира он бы перестал быть Райзером и превратился в безымянный мусор.

Рука действовала без колебаний. Годы отточенных движений взяли верх над сомнениями. Райзер поднес кристально чистый цилиндр к отверстию в предплечье. Резким и точным движением, словно вставляя кассету в гнездо, вогнал шунт в порт до упора.

Эффект оказался мгновенным и необратимым. Идеально прозрачное стекло цилиндра стремительно запотело изнутри — видимый знак принесенной жертвы. Ледяная волна прокатилась по венам, сковала мышцы, парализовала волю. Мир перед глазами потерял резкость и смысл: краски растворились в серой мути, звуки утонули в густой вате молчания. Райзер ощутил, как земля перестала быть опорой, гравитация превратилась в пустоту. Его тело, обмякшее, чужое, жалкое, лежало в грязи, излучая нулевой сигнал. Для мира, жадно искавшего следы, он просто перестал существовать.

Влажный холод проедал куртку, в ушах стоял песочно-стеклянный лязг, ведь мозг уже забыл, как обрабатывать звук. Райзер попытался пошевелиться. Мышцы отозвались вязким сопротивлением, будто ржавые шестерни. Физический дискомфорт был тотальным, но парадоксально отстраненным — боль принадлежала не ему, а другому телу, с которым его соединял неисправный интерфейс.

Райзер сидел на корточках в коробке заброшенного лифта на минус третьем уровне недостроенного хаба. Голова все еще гудела низкочастотным звоном — остаточный шум пустоты, фоновый процесс, пожиравший ресурсы мозга. Он сжал виски, пытаясь выдавить из себя ясность. Три минуты небытия купили ему время, но не безопасность. Системы слежки — гончие — лишь отвели носы от остывшего трупа. Рано или поздно они учуют живой след снова, уловят изменения в сигнатуре и вернутся за ним.

Пыль оседала на ресницы. Райзер не шевелился. Купленная передышка ощущалась растянутым моментом перед неизбежным падением. Псы вернутся. Они всегда возвращались. Его прыжок в небытие был судорогой загнанного кролика. План? Планы требовали точки опоры, ресурсов, убежища. Он посмотрел на свои руки: знакомые шрамы, знакомые линии напряженных сухожилий. Инструменты. Но инструменты для чего? Каждая попытка мыслить дальше следующего вдоха упиралась в стену изворотливой усталости. Поднять взгляд на темный вентиляционный люк? Рассчитать угол подъема, оценить риски обрушения? Бессмысленно. Энергия, необходимая для действия, утекла вместе с цифровым сигналом его жизни. Здесь, в этой железной скорлупе, можно перестать быть Райзером — охотником, специалистом, невидимкой — и можно просто быть, пока не наступит последний вдох.

По нервным путям побежали тонкие волны диагностических импульсов. Нейроинтерфейс составлял карту. В поле зрения всплыли данные: СТАБИЛЬНОСТЬ: 92,1%; КОГН. НАГРУЗКА: 78%; АНОМАЛИИ: ОСТАТОЧНЫЕ ИМПУЛЬСНЫЕ ПОМЕХИ; ИМПЛАНТЫ: ВНЕШНЕГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА НЕ ОБНАРУЖЕНО; РЕКОМЕНДАЦИЯ: ДЕФРАГМЕНТАЦИЯ МЕНТАЛЬНОГО КЭША.

Он не стал углублять сканирование и не запустил дефрагментацию. Цифры ничего не меняли, лишь подтверждали исправность тела.

Райзер вздрогнул. В его изоляцию абсолютно неожиданно вторглись. Механическим, почти неконтролируемым движением он засунул онемевшую руку в карман. Пальцы нащупали комлинк, купленный у Флекса и забытый. Из микроскопического решетчатого динамика донеслось шипение:

— Дыши глубже. Ты не в тупике.

Женский голос. Низкий, спокойный, с легкой хрипотцой, лишенный корпоративной учтивости и синтетической гладкости. Райзер не ответил. Его веки дрогнули, но взгляд остался пустым — разум все еще отказывался подчиняться.

— Я знаю, ты слышишь. Знаю, что «глотнул мертвого». Знаю про сливший тебя терминал и про то, что сейчас у тебя дергается левая рука — это не нервный тик, а метка в запястье.

Пауза. Где-то вверху, за ржавыми балками, послышался металлический лязг, эхом отдавшийся в железном чреве шахты. Райзер напряг слух, но звук не повторился. Преследователи? Или просто осадка старой конструкции? Неизвестность скребла по нервам.

— Метка — точка входа ко всем твоим системам, прямой канал в твою подкорку. Даже после «мертвого», когда все твое внешнее «я» потухло, она снимает базовые ритмы. Единственный плюс в ее хреновой пропускной способности: прямо сейчас это открытый, но узкий шлюз, поэтому время еще есть.

Слова падали четко, без лишних объяснений, адресованные тому, кто и так все понимает. Райзер медленно разжал пальцы. Его взгляд упал на запястье — там, под кожей, чуть ближе к суставу, была едва заметная выпуклость, которую он наивно списал со счетов. Очередная иллюзия контроля, очередная корпоративная петля.

— Эту штуку нужно вырезать. Сейчас.

Райзер не помнил, как достал нож — узкий, острый как бритва клинок, который он всегда носил в тайнике ботинка. Медленно, через силу, он провел языком по пересохшим губам. Пальцы обхватили скользкую рукоять лезвия.

Клинок нерешительно замер в сантиметре от кожи.

— Райзер, через час этот осколок системы в твоей руке расскажет им все. Тебя найдут, импланты растащат на переработку, тело выпотрошат на хирургическом столе. Режь.

Кончик холодного стального лезвия уперся в запястье. Плотная и упругая кожа сопротивлялась, образуя под давлением белую ямку. Он надавил. Сопротивление наросло, потом резко ослабло. Сталь вошла в плоть. Острая, очищающая боль пронзила запястье — облегчающе живая после мертвящего онемения шунта. Темная, почти черная кровь выступила через разрез.

— Аккуратнее с сухожилием, — предупредил голос со странной мягкостью, контрастирующей с жестокостью ситуации. — Слышу по дыханию, ты на верном пути. Почти достал. Еще немного… Не торопись.

Райзер почувствовал кончиком ножа что-то твердое и скользкое под слоем жира. Он углубил лезвие еще на миллиметр, ощущая, как оно натыкается на оболочку капсулы. Пальцы дрожали от напряжения и остаточной слабости. Он поддел капсулу кончиком ножа, осторожно отделяя тончайшие, почти невидимые проводки-паутинки. Крошечный цилиндр мутного пластика, липкий от тканевой жидкости и крови, скользнул в ладонь. Внутри тускло мерцал микрочип, который, по многолетнему заблуждению Райзера, должен был быть неактивным.

— Раздави его, — голос был твердым, но лишенным безжалостности. — Пока капсула цела, она может ретранслировать даже наш разговор.

Райзер сжал кулак. Раздался хруст — тонкий, сухой, как панцирь крупного насекомого, ломающийся в руках. В ладони осталась лишь щепотка липкой пластиковой крошки и металлической пыли.

— Хорошая работа, — в тоне прозвучало почти теплое удовлетворение. — Очень чисто для полевой хирургии. Теперь можешь дышать чуть свободнее… хотя бы на уровне нервной системы. Дыши.

Райзер сделал глубокий, дрожащий вдох. Запястье горело, но боль странным образом проясняла сознание, выжигая последние клочья шокового оцепенения. По коже побежали мурашки — тело отзывалось на приток адреналина.

— Меня зовут Рина. Я не из «МежТэка», не из корпоративной паутины. Я… ну, представь цифровую мусорщицу. Роюсь в сломанных системах и информационных помойках, нахожу кости, которые хотят скрыть, и продаю тем, кто готов платить за правду… или за шанс на месть. — В последнем слове сквозила горечь, быстро приглушенная ровным тоном.

Она замолчала, взвешивая следующие слова.

— Не знаю, что именно ты сделал или видел, но это выходит за рамки обыденного. Последние месяцы «МежТэк» ведет себя странно: повышенная активность в закрытых лабораториях, необъяснимые перебои питания на секретных объектах, внезапные перестановки в руководстве. — Голос Рины стал тише, словно опасался чужих ушей. — Источники шепчут о прорыве… или катастрофе. У них размытая граница между этими понятиями.

В динамике послышалось ее дыхание — ровное, но напряженное.

— Твой след всплыл в самом эпицентре этого урагана. Возможно, ты случайно стал свидетелем того, что не должны были видеть посторонние. Может, у тебя оказались данные, о которых ты даже не подозреваешь. Или… — Рина сделала паузу, — ты просто оказался не в то время и не в том месте, когда они проводили чистку. В любом случае, теперь ты для них живая угроза. Дыра в системе безопасности, которую надо заткнуть.

Голос стих, оставив время на осознание.

— Я хочу помочь. Сама не знаю, за какую цену, потом разберемся. Мы на пороге чего-то важного и можем повернуть ситуацию в свою пользу. Может, даже завалим «МежТэк». Или хотя бы усложним им жизнь. Вдвоем у нас больше шансов. — Ее голос дрогнул. — И я тоже уже заляпалась. Не хочу стать очередной строчкой в отчете по «ликвидации нештатных ситуаций». Доверься мне… пожалуйста.

Райзер почти незаметно кивнул. Доверие было роскошью, которой он давно не верил. Но прагматизм диктовал иное: опасность реальна. Этот голос, эта мусорщица была единственным носителем здравого смысла, тогда как его собственный разум разъедали страх, боль и токсины.

— Договорились, — хрипло прошептал он. Слово сорвалось с пересохших губ, эхом затерявшись в сырой тишине шахты.

— Отлично, — Рина вернулась к деловитой четкости. — Теперь слушай внимательно. Тот металлический лязг сверху не случайность. Дроны прочесывают верхние уровни. Рядом с тобой должен быть люк техобслуживания. Старый, заваренный наспех, с кривыми швами.

Райзер медленно поднялся, прижимая окровавленное запястье к груди. В полумраке взгляд зацепился за неровный прямоугольник в стене. Люк почти сливался с бетоном: металлический, покрытый ржавчиной и маслянистой грязью. Он пригнулся; боль в запястье пульсировала в такт сердцу. Липкий от крови нож дрожал в пальцах.

— Всколупни, — подсказала Рина.

Райзер вставил кончик ножа в трещину между створкой и рамой и с усилием провернул. Засохший шов хрустнул. С нескольких участков посыпалась рыжая окалина. Тогда он уперся плечом в люк и резко надавил.

— Я иду, — прошептал он, забираясь в гулкую, пахнущую неизвестностью дыру.

Наверху, где-то в шахте лифта, снова раздался механический лязг.

Глава 5. Остывший мисо-суп

Обычный свет в убежище умер. Его сменило кровавое зарево, исходившее сразу отовсюду.

Брик уткнулся линзой в пол. Время от времени он издавал тихий прерывистый щелчок, словно пытался что-то произнести, но слова заело. Несколько раз экран вспыхивал и замолкал обратно.

Гермодверь убежища, массивный щит из стали и композитов, ведущий в технические тоннели, оставалась запертой. Индикатор статуса, обычно горевший успокаивающим зеленым, не подавал признаков жизни.

На главной рабочей станции строки системного лога бежали с неестественной скоростью: мелькали и исчезали, не успевая зафиксироваться. Они сменялись бессвязными цепочками букв и цифр, короткими фразами.

Один фрагмент все же задержался: «L-S расширил(а) область присутствия».

Из динамиков, годами настроенных на ровные волны белого шума, с трудом пробились несколько дребезжащих, плоских нот, зацикленных в унылую последовательность. Звук был старым, как из сломанной музыкальной шкатулки, и в нем послышалось что-то органическое — слабый сиплый выдох, вплетенный в каждую ноту.

Возникло прежнее ровное шипение, но теперь в нем угадывалось отрывистое дыхание.

На краю стола была глубокая миска. Под тонкой пленкой застывшего жира темнел мисо-суп. Рядом лежали палочки, словно в ожидании хозяина, который вот-вот должен вернуться и закончить прерванную трапезу.

— Я забыл суп.

— …суп? Ты точно на правильном конце провода, Райзер?

— Оставил на столе. Теперь там холодная бурда.

— Ты понимаешь, что твое убежище теперь — ловушка?

— Да. Мне нужно вернуться.

— Ты вообще знаешь, что несешь? Они уже там! Косцы только и ждут сигнала, чтобы растащить тебя на винтики!

— В холодильнике иммуносупрессоры. Без очередной дозы мой организм начнет отторгать нейроинтерфейс: воспаление, отек, отказ двигательных функций. Я стану бесполезен.

— Подожди, — голос Рины покрылся металлическим холодом. — Не лезь на рожон, есть другие варианты. Я знаю подпольного биоинженера, он работает с контрафактными препаратами. Дорого, но реально. Его лаборатория в двух кварталах от тебя.

— Синтетический мусор, — без колебаний парировал Райзер. — Он дает временный эффект и вызывает перекрестную реакцию. Мой имплант настроен на специфический состав. Все остальное в лучшем случае отсрочит агонию на несколько часов.

— Хорошо, тогда другой план. Я найму какого-нибудь отчаянного типа из Нижнего города, он проберется в твое…

— Не проберется. Система безопасности убежища привязана к моим биометрическим ключам. Ты потеряешь деньги, а я останусь без лекарства.

— Дай мне хотя бы попробовать взломать их логистику! Узнать, где они хранят эти супрессоры на складах, может, есть шанс устроить кражу там, а не лезть в самое пекло.

— У «МежТэка» все, что легально, хранится на обычных складах, а то, с чем неудобно светиться — в серых зонах. Без кодов, без следов в системе. Мои препараты там, их местонахождение не отследить. Их как бы нет. — Он выдохнул, голос все еще дрожал. — Все твои варианты лишь вероятность, крайне малая. Мой вариант — гарантия. Единственная.

— Хорошо, — голос Рины на другой стороне эфира потерял всякий оттенок паники, став плоским и деловым. — Допустим, я принимаю твой «единственный вариант». Как ты себе это представляешь?

Тишина.

— Райзер?

— Я не знаю, — его голос прозвучал тихо и на удивление искренне. В нем не было ни бравады, ни стоицизма. — У меня нет плана. Я не в форме, мысли путаются, реакция замедлена. Имплант… он создает помехи. Я пропущу важную деталь, и это будет конец. Мне нужен кто-то с ясной головой. Мне нужна твоя голова.