МОРЪ. Книга III

— И их казнят сейчас?

— Их казнят позже, — подтвердил Лоумен. — За пособничество терроризму. За убийства американских солдат.

Андрей слышал о таких казнях. Генерал Понтмер считал их эффективным инструментом в военное время. «Показательная казнь, — говорил он, — работает лучше любого допроса. Страх — это оружие. Им нужно пользоваться». Его подчинённые, переняв эту логику, устраивали расправы на местах, не дожидаясь приказов. Это было незаконно. Это было бесчеловечно. Но война есть война, и здесь, в пустыне, законы работали иначе.

Из подвала вывели Рашиди. Он шёл ровно, не шатаясь, с прямой, гордой осанкой. Солдаты подвели его к виселице, накинули петлю на шею.

Генерал Понтмер вышел вперёд, остановился перед шеренгой пленных. Он говорил негромко, но голос его разносился по всему плацу, привычка человека, который привык, чтобы его слушали.

— Американское военное правосудие, — начал он, — настигнет всех врагов. Где бы они ни скрывались. Кто бы за ними ни стоял. Сегодня — Симон Рашиди. Завтра — любой, кто поднимет оружие против наших солдат.

Он выпрямился, и в его взгляде проступило что-то древнее, имперское:

— Вспомните Рим. Его легионы не просто завоевывали земли — они несли с собой право и порядок. Pax Romana держался не только на мече, но и на вере в справедливость закона. Так и мы не мстим — мы восстанавливаем порядок. Каждый, кто бросает вызов, должен знать: история учит — империи, подобные Риму, не прощают угроз своему миру. Генерал замолчал. Его лицо оставалось невозмутимым.

Молодой Офицер зачитал приговор, сухо, быстро, перечисляя пункты: нападение на конвой, убийство военнослужащих, пособничество террористическим организациям. Рашиди стоял молча, не дёргался, не пытался вырваться. Только когда офицер закончил, он вдруг выкрикнул — громко, так, что его голос перекрыл гул генераторов:

— Римляне тоже так думали, — бросил он. — Пока варвары не заняли их форумы. История любит иронию: те, кто громче всех кричат о величии империй, становятся частью следующей волны, которая их и похоронит.

— Америка падёт! — закричал Рашиди. — Перед лицом грядущего! Скоро всё закончится! Неверные будут стерты с лица земли!

Он замолчал на секунду, перевёл дыхание. Потом добавил, так, что слышали все:

— Слава Аллаху. Слава Бештеру. Он пришел. Мир перевернётся.

Военный сделал шаг вперёд и с размаху выбил выступ из‑под ног пленного. Одно движение. Рашиди дёрнулся всем телом, повис над пропастью, на долю секунды замер в отчаянной борьбе с гравитацией, а потом обмяк. Всё произошло мгновенно. Тишина. Только ветер свистел, заглушая последние отголоски произошедшего.

Андрей смотрел на висящее тело и не мог отвести взгляд. Он видел смерть раньше. Но это было другое. Холодное и расчетливое. Казнь, устроенная как военный парад.

— Не стоило мне это видеть, — сказал он тихо, поворачиваясь к Лоумену.

— Генерал считает иначе, — ответил тот без эмоций. — Пройдёмте. Он ждёт вас.

Генерал Понтмер стоял у крыльца штаба, держа в руке стакан с водой. Лицо его было спокойным, будто только что он не смотрел на повешенного человека, а выпил утренний кофе.

— Вы, должно быть, Андрей Корнев, — сказал он, протягивая руку. — Слышал о вас. Археолог?

— Советник по культурному наследию, — ответил Андрей, пожимая сухую, горячую ладонь.

— Это хорошо, — генерал кивнул на плац, где солдаты уже снимали тело. — Надеюсь, вы понимаете: война есть война. Мы делаем то, что должны.

— Понимаю, — сказал Андрей, не добавляя ничего больше.

Генерал поставил стакан на перила, вытер руки о форму. Посмотрел на Иакова, потом на Андрея.

— Мы хотим, чтобы ты проверил, — сказал Понтмер, поворачиваясь к Андрею. — Может, русский — их связной. Или продавец оружия. Ты в этом лучше нас разбираешься. Твоё знание региона, людей, сетей. Поговори с ним. Узнай, кто он. И зачем здесь, — Это всё, что интересует нас.

— Где он?

— В третьем блоке,

— Потом жду всех у себя. Приказал Понтмер, и пошёл в штаб, не оглядываясь.

Иаков повернулся и посмотрел на Андрея.

— Ты готов? — спросил он тихо.

— Идём, — ответил Андрей.

Они двинулись следом, оставляя за спиной плац, где солдаты уже заворачивали тело Рашиди, в чёрный мешок, грузя в армейский джип.

— Здравствуйте, — сказал Андрей, зайдя в узкую камеру. — Меня зовут Андрей Корнев. Я советник посольства России, в этих краях. Пришёл поговорить с вами.

Воздух здесь был сырым и тяжёлым, пахло известью и кровью. Пленный сидел неподвижно, но когда он чуть шевельнулся, Андрей заметил, как из-под штанины выглянула повязка.

— Это от ранения? — спросил Андрей, стараясь говорить ровно.

— Пустяк, — отмахнулся пленный. — Царапина.

— Вас мучили? — тихо уточнил Андрей.

Пленный усмехнулся, но улыбка вышла горькой.

— Нет. Просто осколок. Война, знаете ли.

— Моё имя Михаил, — ответил он.

— Хочу понять, кто вы и что здесь делаете. Продолжил Андрей

Михаил смотрел на него, в его взгляде, спокойном, почти равнодушном, Андрей не смог определить. Вызов, или страх.

— Какой сейчас год? — спросил Михаил наконец. Голос его был хриплым, сбитым.

Андрей замер. Вопрос был простым, но от него повеяло чем-то неладным, чем-то, что не вписывалось в привычную картину допроса.

— 2045, — ответил он.

Озеров на мгновение закрыл глаза, всего на секунду, не дольше. Затем медленно открыл их, и в его взгляде промелькнуло что‑то горькое, будто тень давней печали, тут же скрывшаяся за привычной маской спокойствия.

— Расскажите, — сказал он. — Что происходит. Я знаю, что идёт война. Рашиди мне рассказал.

Андрей кивнул.

— Да. Пятнадцатый год. Пустыня, Хиджаз, северо-запад Саудовской Аравии. Вы на американской базе.

— Какое вы имеете отношение к «Пустынным львам»? К Рашиди? Почему вас задержали с ними?

— Никакого, — ответил Озеров. — Я не знаю Рашиди. Не знаю его людей. Они нашли меня в пустыне. Я шёл один. Без воды, без еды, без оружия. Они могли убить меня. Не убили. Дали воду. Накормили. А потом американцы разбомбили колонну, и мы оба стали пленными.

Андрей слушал, не перебивая.

— Что вы помните? — спросил Андрей. — Последнее, что было до того, как вы оказались здесь.

— Сорок пятый, — сказал он. — Победа. Мы с боевыми товарищами — Шубиным и Копыловым — спустились в пещеру под Кёнигсбергом.

Он говорил спокойно, будто пересказывал вчерашний разговор, а не события столетней давности.

— Я не помню, — сказал Михаил, голос его стал тише, будто он говорил сам с собой. — Не помню, как оказался в пустыне.

— Свяжитесь с советскими командованием, — продолжил Михаил.

Андрей выпрямился. Он ожидал чего угодно, бреда, религиозного экстаза, военной легенды. Но не этого.

— Послушайте, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я понимаю, вы долго были в пустыне. Обезвоживание, солярий, стресс. Мозг защищается, создаёт... картины. Но мне нужно знать правду. Кто вы? Какое у вас звание? Род войск?

Михаил усмехнулся — коротко, безрадостно.

— Старший лейтенант, — ответил он. — Разведка. 3-й Белорусский фронт.

Андрей моргнул.

— 3-й Белорусский фронт, — повторил он медленно. — Вы знаете, что он был расформирован в сорок пятом?

— Я там воевал, — ответил Озеров.

Андрей замолчал. Смотрел на лицо напротив, измождённое, в глубоких морщинах, которые не могла оставить одна пустыня. На истлевшую одежду.

— Свяжитесь с советским руководством, — повторил Озеров.

Андрей провёл рукой по лицу. Потом поднялся, прошёлся по камере, остановился у стены.

— Вы хотите, чтобы я кому-то это рассказал, — сказал он, не оборачиваясь. — Американцам? Русским?

Андрей повернулся к нему. Посмотрел долго, пристально, пытаясь прочитать что-то на этом, обросшем лице.

— Советского Союза нет, — продолжил он тихо. — Уже больше пятидесяти лет.

Михаил замер. Впервые за всё время его лицо дрогнуло не от страха или паники, а чего-то другого, более глубокого.

— Как это — нет? — спросил он. Голос его стал тише.

— Распался. В девяносто первом. Сейчас Россия — другое государство.

Михаил вдруг замолчал. Взгляд упал на пол, и в этот краткий миг Андрей уловил, как в глазах собеседника что‑то необратимо рушится: будто невидимая опора, долгие годы служившая ему, дала трещину и рассыпалась в прах.

— Что случилось с Советским Союзом? — неожиданно спросил Михаил.

Андрей вздохнул. Он не знал, с чего начать. Слишком много всего было: санкции, новая холодная война, он рассказал коротко, о перестройке, о том, как рухнула страна, которую Михаил защищал. О нескольких крупных войнах, которые изменили карту мира. потом война с НАТО, которая поставила точку в старом споре. О распаде НАТО, который развалился, потому что старые союзы и правила перестали работать.

Михаил слушал, не перебивая.

— Вы думаете, я сумасшедший, — сказал он, когда Андрей замолчал. — человек, который бредит. Но я не сумасшедший.

— Передайте наверх одно слово, — продолжил он, глядя прямо на Андрея.

— «МОРЪ». Кто обладает информацией — непременно свяжется сам.

— МОРЪ, — повторил Андрей, пробуя слово на вкус. — Что это значит?

— Смерть, — ответил Озеров. — То, что было до нас. То, что будет после. Просто передайте.

Андрей переваривал услышанное.

— Я передам, — ответил Андрей, — Сделаю, что смогу.

— Я поговорю с генералом, — продолжил он, — Постараюсь, чтобы вас перевели в нормальное помещение.

Он направился к двери, уже взялся за ручку. Обернулся и неожиданно сказал.

— Рашиди повесили только что.

Озеров не ответил ему сразу. Только посмотрел на него долго, пристально.

— Он был хороший человек. Он защищал свою страну. Как и я когда-то, защищал свою.

Андрей помолчал и вышел.

Дверь за ним закрылась, и в камере снова стало тихо.

На выходе его встретили Лоумен и Бейкер и Иаков. Все трое стояли у стены. Пустынный ветер гонял по бетонному плацу песок, мелкий, колючий, который забивался в глаза, в рот, под воротник.

— Пойдёмте к генералу, — сказал Лоумен, бросая окурок в жестяную банку.

Они двинулись к штабу, молча. Бейкер шёл чуть сзади, поглядывая по сторонам, привычно сканируя периметр, хотя здесь, в глубине базы, опасность была минимальна. Но привычка есть привычка.

В штабе генерала Понтмера было прохладно. Кондиционер работал на полную, и воздух казался сухим, почти стерильным. Генерал сидел за столом, перед ним, остывший кофе, планшет, стопка распечаток. Он поднял глаза, когда они вошли.

Андрей задержал взгляд на стене. Слева от генеральского кресла, на самом видном месте, висел американский флаг, звёзды и полосы, тусклые при искусственном освещении, но всё ещё внушительные. А справа, изображение, которое он видел раньше только в книгах, или сети. Герб Римской империи. Орёл, сжимающий в когтях связку стрел, с расправленными крыльями, с лавровым венком. И надпись латынью: Senatus Populusque Romanus