МОРЪ. Книга III

— Тогда вместе, — сказал он, ставя чашку.

Они оделись молча, быстро. Филиппа натянула походные штаны цвета хаки, застегнула рубашку, заправила волосы под кепку. Иаков надел лёгкий бронежилет, пристегнул кобуру. Взял планшет, сунул в сумку флягу с водой. На пороге Филиппа задержалась, застегивая рюкзак.

— Ты знаешь, что я думаю про твою работу на британцев, — сказала она, не глядя на него.

— Знаю, — ответил он, закрывая дверь. — Но кто-то же должен делать эту работу. Не только репортёры.

Она усмехнулась.

— Репортёры её показывают. А вы — прячете.

— Мы — защищаем, — возразил он, но голос его прозвучал неуверенно.

Они вышли на улицу, где у навеса из старой ткани стояла потрёпанная «Тойота» с затемнёнными стёклами и пыльным кузовом. Пахло бензином, нагретым металлом и чем-то ещё, далёким, горьким, напоминающим о пожарищах. Солнце уже поднялось выше, тени стали короче, и в горле пересохло от одной только мысли о том, что их ждёт впереди.

— Поехали, — сказал Иаков, заводя мотор.

Он нажал на панели кнопку. Система «свой-чужой» мигнула зелёным, подтверждая идентификацию. Теперь дроны, кружившие над пустыней, видели в них не цель, а союзника. Без этого сигнала любой патруль мог принять их за повстанцев и нанести удар, не спрашивая. Филиппа посмотрела на него, но ничего не сказала. Она уже привыкла к таким мелочам, война делала их частью быта, как ремень безопасности или утренний кофе.

Машина выехала на пыльную дорогу, оставляя за собой облако жёлтой, медленно оседающей пыли.

Лагерь Абу-Шаиф раскинулся в низине, между двумя высохшими руслами рек, где когда-то, быть может, текла вода. Сейчас здесь была только пыль, палатки из обрывков ткани и рваного брезента, натянутые на жерди, и люди. Их было много, сотни. Они сидели на корточках у палаток, стояли в очередях за водой, перебирали скудные пожитки. Женщины в чёрных платках, старики с пустыми, выцветшими глазами, дети, которые уже не плакали, потому что плакать было не о чем.

Пахло здесь горелым, кислым, сладковатым, тем особенным запахом, который остаётся там, где люди живут слишком тесно, слишком долго и слишком бедно. Пахло болезнью, которая ещё не пришла, но уже стояла на пороге.

Полевой госпиталь Натанова располагался в самой большой палатке, в дальнем конце лагеря. Внутри было сумрачно, душно, пахло йодом, кровью и ещё чем-то горьким, лекарственным. На раскладных койках лежали раненые, кто с перевязанной головой, кто с загипсованной рукой, а кто-то просто с закрытыми глазами, тихо постанывая во сне. Врачей было мало, лекарств, ещё меньше.

Варфоломей Натанов стоял у стола, перебирая ампулы. Он был сухим, жилистым, с седой неопрятной бородой и пронзительными карими глазами, такими, которые, кажется, видели всё: и хорошее, и плохое, но не потеряли способности смотреть на мир без ненависти. На нём была застиранная рубашка, старые армейские ботинки, на поясе, кобура, но без пистолета. Оружие он не носил. Говоря: «Я не воин. Я человек, который перевязывает раны».

Когда Иаков и Филипп появились в проёме шатра, он поднял взгляд. На мгновение их глаза встретились. Он ответил им кивком, сопроводив его той особенной, почти незаметной улыбкой, в которой читались и теплота, и лёгкая задумчивость.

— Здравствуйте, — сказал он тихо, с акцентом, который делал его речь певучей, почти музыкальной. — Хорошо, что приехали. Воды привезли?

— В багажнике, — ответил Иаков. — Двадцать ящиков. И немного медикаментов.

— Благодарю, — Натанов отложил ампулы, вытер руки о тряпку. — Садитесь. Расскажу, что тут было.

Он говорил негромко, будто боялся, что его услышат те, кто лежал на койках. Но они и так всё знали. Они сами были теми, кто выжил.

Три дня назад колонна беженцев шла с юга, из Йемена. Двадцать пять человек, женщины, старики, дети. Они несли с собой только то, что могли унести. Они шли ночью, чтобы не попасть под обстрел. Но дрон заметил их. Беспилотник кружил над ними полчаса, а потом нанёс удар. Первая ракета пришлась в середину колонны. Вторая, в тех, кто пытался убежать в сторону.

— Восемь человек погибли прямо там, на месте, — сказал Натанов, устало посмотрев на Филиппу. — Из них пятеро — совсем дети. Мы сумели вытащить остальных, кто был ранен. Но десять человек — в очень тяжёлом состоянии. И вот теперь вопрос: что с ними делать? Куда их направлять? У нас тут полевая медчасть, а не реанимация…

Он замолчал. Филиппа сидела, сжимая в руках «лейку», и не поднимала глаз. Она видела такое много раз. Каждый раз думала, что привыкла. И каждый раз понимала, что нет. Нельзя привыкнуть к детям без ног. Нельзя привыкнуть к матерям, которые держат мёртвых младенцев и смотрят в пустоту.

— Я пойду, — сказала она, поднимаясь. — Посмотрю на детей.

Она вышла из палатки и направилась туда, где в тени старого, полусгнившего навеса сидели дети. Их было человек двадцать, от младенцев на руках у матерей до подростков с провалившимися от голода глазами. Они не играли. Не смеялись. Они просто сидели, глядя в одну точку, и ждали.

Филиппа опустилась на корточки рядом с девочкой лет пяти, с тёмными, спутанными волосами и большими, слишком взрослыми глазами. Девочка держала в руках пустую пластиковую бутылку и сжимала её так, будто от этого зависела её жизнь.

— Привет, — сказала Филиппа тихо, по-арабски. — Как тебя зовут?

Девочка не ответила. Только смотрела на неё, не моргая.

Филиппа достала из рюкзака бутылку воды, протянула. Девочка взяла, но не открыла, продолжала смотреть.

— Пей, — сказала Филиппа. — Хорошая вода. Холодная.

Девочка медленно открутила крышку, сделала маленький глоток. Потом ещё один. Потом вдруг заплакала, тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали, а слёзы текли по грязным щекам, оставляя светлые полоски.

Филиппа не знала, что делать. Она обняла девочку, прижала к себе, и они сидели так, женщина с камерой на плече и ребёнок с бутылкой воды, а вокруг них кипела жизнь, которая давно забыла, что такое мир.

Иаков подошёл через несколько минут. Остановился, глядя на них, и почувствовал, как в горле встал ком. Он видел много смертей. Видел пожары, взрывы, обгоревшие тела. Но смотреть на плачущего ребёнка было почему-то тяжелее всего.

— Тяжело им, — сказал он тихо, — Ни дома, ни еды, ни будущего.

— Они хотя бы живы, — ответила Филиппа, не поднимая головы. — А что дальше? Куда им идти? Границы закрыты. Лагеря переполнены. Никому они не нужны.

— Нужны, — возразил Иаков, но сам не поверил своим словам.

Филиппа подняла на него глаза. В них была усталость. Не сегодняшняя, не вчерашняя, а та, что копилась годами, как песок в пустыне, слой за слоем.

— Ты знаешь, что я думаю про вашу войну, — сказала она. — Про всех вас. Американцев. Британцев. Вы бомбите, а страдают всегда одни и те же. Люди, у которых нет оружия. Люди, которые просто хотят жить.

Иаков молчал. Он не знал, что ответить. Потому что она была права.

Девочка перестала плакать. Она отстранилась от Филиппы, посмотрела на неё, потом на Иакова, потом снова на бутылку с водой. И тихо, едва слышно, сказала:

— Спасибо.

Одно слово. А в нём было всё и страх, и надежда, и благодарность, а ещё непонимание того, почему мир устроен так, а не иначе.

Филиппа достала камеру, поднесла к глазам. Щёлкнула один раз. Девочка смотрела в объектив не мигая, на плёнке остался её взгляд, тот самый, который невозможно забыть. Взгляд, который видел много и слишком рано.

— Я сохраню это, — сказала Филиппа, опуская камеру. — Люди увидят.

Иаков хотел что-то сказать, но в этот момент его телефон завибрировал. Он взглянул на экран.

Он отступил на пару шагов, заслоняясь от резкого ветра рукой, и коротко бросил:

— Слушаю.

— Фолкнер, — голос Лоумена был напряжённым, быстрым. — У тебя есть знакомый русский? Из посольства? Или из тех, кто может опознать человека?

— Есть, — ответил Иаков. — Андрей Корнев. Археолог, консультирует посольство по древностям. А что случилось?

— Взяли пленного. Нужен кто-то, кто поговорит с ним. Может, прояснит картину.

Иаков сделал короткую паузу.

— Я понял, — сказал он. — Я привезу его.

Лоумен отключился.

Посольство России в Эр-Рияде располагалось в западной части города, за высокими бетонными стенами, утыканными камерами и датчиками движения. Раньше, до войны, здесь было оживлённо, дипломаты, журналисты, бизнесмены, вечные очереди за визами. Теперь тишина. Большую часть сотрудников эвакуировали ещё в начале ирано-саудовского конфликта, и в огромном здании оставалось лишь несколько человек, те, кто поддерживал связь с местными властями, следил за беженцами и изредка принимал курьеров из Москвы.

Андрей Корнев работал в культурном отделе. Формально, советник по вопросам древностей и культурного наследия. Фактически, единственный человек в посольстве, кто помнил, что до войны на этой земле были не только нефтяные вышки и военные базы, но и древние города, высеченные в скалах. Караванные пути, по которым ходили купцы ещё до пророка Мухаммеда.

Возраст перевалил за пятьдесят, но время будто пощадило его: подтянутая фигура, гладкое, тщательно выбритое лицо. Взгляд чуть прищуренных глаз напоминал взор археолога, привыкшего разгадывать послания веков, словно он и сам стал частью этих древних текстов. В молодости он работал в Эрмитаже, потом уехал на раскопки в Сирию, в Ирак, потом война. Так он оказался здесь, в посольстве, потому что знал регион лучше любого дипломата.

Судьба его была сложной. Он потерял жену, она погибла в аварии. Детей не было. Домом стал чемодан с книгами и несколько коробок с полевыми дневниками, которые он вёз с собой с одних раскопок на другие. Он не жаловался. Не пил. Не искал утешения в религии или политике. Просто работал, каталогизировал древности, консультировал дипломатов, писал отчёты.

Кабинет Андрея находился на втором этаже, в конце длинного, хорошо освещённого коридора. Окна выходили во внутренний двор, где стояли две посольские машины с тонированными стёклами и чахлое дерево, которое поливали раз в неделю, но оно всё равно сохло. Стены были увешаны картами, древние торговые пути, археологические зоны, места раскопок, которые сейчас находились в зоне боевых действий. На столе, ноутбук, несколько фолиантов в кожаных переплётах и телефон.

Телефон завибрировал, когда Андрей читал очередной отчёт о состоянии памятников в зоне конфликта. На экране высветилось сообщение, на арабском, с незнакомого номера. Он открыл, прочитал.

Текст был обычным: «Нужна твоя помощь. Старый друг. Приезжай». Но в конце стояло слово — «скиф».

Скифы. В VII веке до нашей эры вторглись в Мидию, прошли через Сирию, дошли до Египта. Геродот писал о них: дикие воины, не знающие городов, поклоняющиеся мечу. Они участвовали в осаде Ниневии, разрушили Аскалон, грабили храмы. А потом исчезли, растворились в степях, оставив после себя курганы и легенды.

Андрей вспомнил всё это за секунду — потому что «скиф» было их кодовым словом.

Они договорились много лет назад, когда работали вместе в Ираке. Тогда Иаков помог ему вывезти из зоны боевых действий несколько ящиков с древним Скифским золотом , которое Андрей отказывался бросать. Ночью, под обстрелом, они грузили их в машину, и Иаков сказал: «Если когда-нибудь я напишу тебе "скиф" — значит, дело серьёзное. Бросай всё и приезжай».

С тех пор слово не использовали. До сегодняшнего дня.

Андрей перечитал сообщение ещё раз. Потом набрал ответ: «Где?».

Ответ пришёл через минуту: «Нейтральная территория. Лагерь беженцев Абу-Шаиф. Сегодня в полдень».

Он знал. Там работал Натанов, армянский полевой врач, с которым они иногда переписывались. Там же часто бывала Филиппа Сайфер, военный корреспондент, чьи репортажи он читал по утрам, в её личном блоге, чтобы понять, что происходит в стране, где он живёт и работает.

Андрей отложил телефон, допил кофе. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на чахлое дерево во дворе. Пустыня за стенами посольства была серой, безжизненной, где-то далеко, на горизонте, висело облако дыма — горел очередной нефтяной терминал.

Андрей неторопливо вернулся к столу, аккуратно закрыл ноутбук, убрал в карман телефон и вышел из кабинета. В коридоре он неожиданно столкнулся с секретаршей, пожилой женщиной в строгом тёмно‑сером костюме, которая как будто всегда была здесь, воплощая порядок и дисциплину.

— Меня не будет завтра, — сказал он. — Может, дольше.

Она подняла глаза, хотела спросить — куда и зачем, но передумала. Здесь не задавали лишних вопросов.

— Хорошо, Андрей Сергеевич, — сказала она. — Я передам.

Он кивнул и пошёл к выходу, не оглядываясь.

Эр-Рияд встречал его руинами.

Пятнадцать лет назад, когда Саудовская Аравия официально вступила в военные действия, никто не предполагал такого исхода. Саудиты, подгоняемые страхом перед иранской экспансией и обещаниями американских союзников, решились на отчаянный шаг, попытались разблокировать Ормузский пролив. Расчёт был прост: нефть, рычаг давления на весь мир, контроль над проливом, гарантия того, что Запад не оставит их в беде.

Но они не рассчитали свои силы.

Иран и его союзники оказались сильнее. Первая же массированная ракетная атака на саудовские нефтяные терминалы показала уязвимость. Нефтяные вышки горели неделями, чёрный дым закрывал солнце на сотни километров вокруг. Последовавшая за этим морская блокада окончательно добила экономику. Цены на нефть взлетели до небес, но Саудовская Аравия уже не могла этим воспользоваться: экспортные мощности были уничтожены или заблокированы. Страна, которая когда-то купалась в нефтедолларах, оказалась отрезанной от собственного богатства.

А потом начался голод. Не сразу, сначала просто перебои с продовольствием, потом дефицит воды, потом пустые полки в магазинах. Опреснительные установки, снабжавшие города питьевой водой, работали на топливе, которого больше не было в нужных объёмах. Люди покидали дома, искали убежища в других странах, но границы закрывались одна за другой.

"Визионерские" проекты небоскрёбы, города будущего, туристические мегаполисы, превратились в бетонные скелеты, которые ветер медленно засыпал песком. Над стройплощадками, где когда-то кипела работа, теперь торчали лишь башенные краны, ржавые, мёртвые, как памятники несбывшимся мечтам.

Андрей смотрел в окно джипа и не узнавал город.

Улицы, по которым они ехали, были пусты. Не потому, что было рано, а потому что людей здесь почти не осталось. Те, кто мог уехать, уехали. Остались только те, кому некуда было податься, старики, больные, самые бедные, кто не смог собрать вещи и двинуться на север, в Иорданию, или на восток, через пустыню к побережью, где ещё теплилась надежда на эвакуацию.

Здания зияли чёрными провалами окон, стёкла давно выбило взрывными волнами, и никто не вставлял новые. Стены были испещрены трещинами, кое-где виднелись следы от пуль и осколков. Торговые центры, которые когда-то сверкали стеклом и хромом, стояли с облупившейся штукатуркой, с вывесками на английском и арабском, которые ещё можно было прочитать, если приглядеться.

"Riyadh Seasons" гласила одна из них, когда-то яркая, теперь блёклая, с выцветшими буквами. Андрей помнил эти времена. Он приехал сюда за несколько лет до войны, когда город ещё бурлил жизнью, по вечерам зажигались огни, а иностранцы чувствовали себя почти как дома.

А потом пришла война.

Джип свернул на шоссе, ведущее к южному выезду из города. Здесь разрушений было меньше, дорога регулярно патрулировалась военными, её чистили от обломков, следили, чтобы не заминировали. По обочинам стояли сгоревшие машины, остовы, покрытые ржавчиной, с выбитыми стёклами. Некоторые из них горели ещё несколько лет назад, когда повстанцы пытались перекрыть пути снабжения. Их так и не убрали, некому было.

Андрей откинулся на сиденье, закрыл глаза. Вспомнил, как приехал сюда учёным, полным надежд, с дипломом археолога и мечтой найти следы древних цивилизаций, которые когда-то процветали на этой земле. Он нашёл их. Нашёл древние города, высеченные в скалах, караванные пути, по которым ходили купцы ещё до пророка Мухаммеда. Но всё это оказалось погребено под слоями песка, войн и человеческой глупости.

"К обеду будем на месте, — сказал водитель, обгоняя колонну военных грузовиков.

Андрей кивнул, не открывая глаза.

Машина, с дипломатическими номерами, остановилась у въезда в лагерь беженцев Абу-Шаиф. Водитель заглушил мотор, и в наступившей тишине стало слышно, как ветер гоняет песок по ржавым листам железа.

Андрей вышел из машины, жара ударила, как кувалдой. Сорок пять, не меньше. Воздух был сухим, раскалённым, он обжигал горло при каждом вдохе. Тени здесь почти не было, только редкие куски брезента, натянутые между жердями, да стены палаток, которые колыхались от ветра, но не давали прохлады.

Он огляделся.

Лагерь был таким же, как сотни других, разбросанных по стране и соседним государствам. Палатки из обрывков ткани и рваного брезента, натянутые на жерди. Ящики из-под гумпомощи, сложенные штабелями.

Из-за палатки вышла Филиппа. Она была в той же одежде, что и всегда, застиранная рубашка, походные штаны, кепка, надвинутая на глаза. «Лейка» висела на плече, готовая к съёмке.

— Андрей, — сказала она, протягивая руку. — Спасибо, что приехал.

— А где Иаков? — спросил Андрей, пожимая её ладонь.

— Уехал, — ответила Филиппа, кивнув в сторону дороги. — Минут на тридцать. В соседнюю деревню, за семьёй беженцев. Сказал, скоро будет. Пойдём, — она кивнула в сторону палатки. — Натанов поставил чай. Не обещаю, что вкусно, но жажда спадет хоть немного.

Они прошли мимо палаток, мимо детей, которые провожали их взглядами. С любопытством, и надеждой,.

— Чем можно помочь? Медикаменты? Еда? Вода? — Андрей спросил, не останавливаясь.

— Всё сразу, — ответила Филиппа. — Но особенно лекарства. Антибиотики, обезболивающие, перевязочные материалы. Детские смеси. Мы теряем детей от того, что им нечего есть.

— Запрошу по линии посольства, — сказал Андрей. — Москва не оставит без внимания. Сделаем.

Филиппа остановилась у входа в палатку, посмотрела на него. В её глазах, цепких, привыкших вглядываться в чужие лица, была благодарность, тихая, без слов.

— Спасибо, — сказала она. — Знаю, что ты не обещаешь того, чего не можешь сделать.

В палатке было сумрачно, пахло травами и дымом. Натанов сидел на ящике, Рядом с ним, на раскладном стуле, расположился мужчина лет сорока, с резкими, словно вырубленными из камня чертами лица, короткой щетиной и внимательными, цепкими глазами. Он был одет в походную куртку цвета хаки, изрядно потрёпанную в странствиях. На коленях покоился рюкзак. Старый, видавший виды, с нашивками на разных языках, словно карта его путешествий. На шее висела тяжёлая фотокамера, оттягивая воротник куртки. Верный спутник в поисках уникальных кадров.

Увидев Андрея, Натанов поднялся, протянул руку. Рукопожатие было крепким.

— Андрей, познакомьтесь, — сказал священник, кивнув на мужчину. — Это Фома Таннер. Французский фотограф и журналист. Привёз гуманитарную провизию — муку, консервы, детские смеси. Уже не первый раз помогает.

Таннер поднялся, протянул руку. Пожатие было коротким, а его внимательный взгляд, скользнул, изучающий по Андрею, задерживаясь на лице, на руках, одежде. Оценивая и запоминая.

— Фома, — представился он с лёгким акцентом. — Приятно познакомиться. Натанов много о вас рассказывал. Говорит, вы археолог. Знаете эти места лучше, чем местные.

— Знал, — ответил Андрей. — До войны.

— До войны многие что-то знали, — усмехнулся Таннер, возвращаясь на стул. — А теперь приходится учиться заново.

— Это важно, — сказал Натанов. Мы здесь держимся, но с каждым днём тяжелее. Лекарства заканчиваются, раненых всё больше. Хорошо, что у нас есть такие помощники.

Он кивнул на Таннера, на ящики с гумпомощью, сложенные у входа в палатку.

— Благодаря обширным связям, — добавил он, — нам везут помощь со всего мира. Сказывается мой опыт работы в Красном Кресте. Знаешь нужных людей, знаешь, как оформлять документы, как пробивать гуманитарные коридоры. Война есть война, но бюрократия — это второе сражение. И его тоже можно выиграть.

Таннер усмехнулся.

— Ты не священник, Натанов. Ты полководец.

— Священник тоже воин, — ответил он без улыбки. — Только оружие у нас другое. Слово. Молитва. И ящики с лекарствами, которые мы умудряемся провезти через три границы.

— Важно не забывать, что мы все люди, — ответил Таннер, но в голосе прозвучала горечь, которую он не пытался скрыть.

Они пили чай, горький, переслащённый, заваренный из трав, которые собирали в пустыне. Говорили о медикаментах, о беженцах, о том, как трудно пробивать гуманитарные коридоры. Филиппа задавала вопросы, иногда вставляла короткие реплики. Андрей слушал не перебивая.

Минут через пятнадцать полог палатки откинулся, и внутрь шагнул Иаков. Он быстро огляделся, заметил Андрея, кивнул ему и направился прямо к нему, обходя ящики с гумпомощью и переговаривающихся в углу женщин санитарок.

— Здравствуй, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. — Спасибо, что приехал.

— Ты написал «скиф», — ответил Андрей. — Я не мог не приехать.

Они отошли в сторону, туда, где их не могли слышать. Иаков говорил тихо, быстро, глядя по сторонам, привычка, которую не отучишь.

— Пленный. Называет себя Михаилом Озеровым. Русский. Рашиди, полевой командир, которого тоже захватили, подтверждает — они нашли его в пустыне.

— Организуй встречу, — сказал Андрей. — Я поговорю с ним.

Иаков кивнул, достал телефон, написал короткое сообщение.

— Всё готово, — сказал он, убирая телефон. — Нас ждут прямо сейчас. Выезжаем. До базы полчаса.

— Тогда поехали, — сказал он. — Время не ждёт.

База встречала привычным гулом. Дроны кружили над периметром, серые, стремительные, похожие на хищных птиц, которые никогда не уставали. Наземные роботы-собаки перебирали гидравлическими лапами вдоль колючей проволоки, их красные датчики сканировали каждый метр пустыни. Солдаты в броне, с автоматами, патрулировали въезд, проверяя каждую машину, каждого человека. Война здесь была не абстракцией, она была воздухом, которым дышали.

Иаков притормозил у КПП. Луч сканера пробежал по номеру, по лицам, по руке, прижатой к рулю. Система «свой-чужой» мигнула зелёным. Шлагбаум поднялся.

Они проехали внутрь.

Андрей сразу понял, по суете военных, по тому, как солдаты стаскивали в кучу деревянные ящики, как двое в бронежилетах проверяли верёвку, перекинутую через металлическую перекладину. В воздухе пахло бензином и напряжением, тем особым, липким страхом, который бывает только перед смертью.

— Что здесь происходит? — спросил Андрей, поворачиваясь к Иакову.

— Казнь, — ответил тот, не глядя на него. — Генерал не откладывает такие вещи.

Андрей хотел сказать, что не должен этого видеть, что он здесь по другому делу. Он, представитель посольства, дипломат, а не наблюдатель при военных экзекуциях.

Но Лоумен уже шёл к ним, быстрый и подтянутый.

— Фолкнер, — кивнул он, протягивая руку. — Спасибо, что приехали так быстро.

— Задержитесь, — сказал он, не спрашивая. — Генерал хочет, чтобы вы видели.

На плац вывели пленных иранцев. Они шли медленно, сгорбленные, с мешками на головах, их поддерживали под руки солдаты. Одежда висела на них, как на вешалках, худые, замученные, они напоминали тени, а не людей. Их выстроили в шеренгу, лицом к виселице.

Андрей перевёл взгляд на Лоумена.

— Кто они? — спросил он тихо.

Лоумен помолчал, затем ответил так же негромко, будто не хотел, чтобы слышали другие:

— Правая рука Рашиди. Его связной и заместитель. Поймали неделю назад, когда он пытался пересечь границу с поддельными документами. Вёз приказы и деньги для ячеек на юге. Мы его обработали — и он рассказал всё. Где прячется сам Рашиди, какие маршруты использует, кто снабжает оружием. После этого дрон засёк машину полевого командира.

Андрей снова посмотрел на шеренгу пленных. На их сгорбленные спины.