Чужое небо. Книга 3. Эхо Аргоса

Громов подхватил Алексея под руку, помогая подняться. Старшина смотрел на своего командира с дикой смесью восторга и легкого, неосознанного страха. Обычный человек не мог совершить такой рывок под перекрестным огнем пулеметов и остаться невредимым.

— Малахов... что с ним? — хрипло спросил Алексей, с трудом переставляя онемевшие ноги.

— Живой ефрейтор, — быстро доложил Громов, увлекая Волкова за кирпичную стену пакгауза. — Ноги ему осколками посекло, кровяки много, но Маруся уже там. Перевязывает. Бурцев в себя пришел, головой трясет, матерится на чем свет стоит, но за пулемет держится. Машину нашу, конечно, покалечило знатно. Движок заглох, Федотов ругается, говорит, половину трубок заново варить придется. Но главное — отбились, лейтенант! Отбились!

Алексей Волков кивнул, чувствуя, как сознание медленно возвращается в нормальный, земной ритм. Звуки боя снова стали громкими и резкими. Где-то у насыпи Логинов и его саперы уже добивали из винтовок тех немцев, кто замешкался в кювете.

— Рано радоваться, старшина, — Алексей вытер рукавом кровь с разбитой губы. — Это была только первая волна. Немцы поймут, что у нас тут не просто окруженцы сидят, и в следующий раз пришлют артиллерию посерьезнее. Нужно немедленно перегруппировать людей.

Он повернулся лицом к вокзалу и замер.

Из разбитого проема первого этажа на него в упор смотрел капитан Особого отдела Левашов. Особист не улыбался. Он медленно убирал свой ТТ в кобуру, и его взгляд был прикован к левой ноге Волкова, которая продолжала неестественно подергиваться от судорог после отключения стимуляторов ИБИ. Капитан зафиксировал все. И скорость лейтенанта, и его невероятную точность бросков, и то, как спокойно Волков координировал пулеметчиков в самый критический момент боя.

— Внимание, — ИБИ вывел предупреждающий маркер над фигурой особиста. — Зафиксировано повышение уровня враждебности со стороны объекта «Левашов». Вероятность углубленного тактического анализа ваших действий с его стороны — 94 процента. Он понимает, что ваши физические кондиции выходят за рамки биологических стандартов эпохи.

— Пусть думает что хочет, — мысленно ответил Алексей, выпрямляя спину и заставляя себя идти ровно, преодолевая сопротивление собственного тела. — Сначала нужно удержать эту станцию. Если немцы нас сомнут, его подозрения никому не понадобятся.

Бой за станцию Лесная временно затих, оставив после себя три горящие железные коробки немецких танков и густой, черный дым, поднимающийся к хмурому небу сорок первого года.

Глава 5. Крах дисциплины

Густой, черный дым от горящих немецких танков медленно полз над разбитыми путями, оседая на серых досках перрона жирной, липкой копотью. Воздух на станции Лесная стал тяжелым, удушливым. Он пах не просто сгоревшим порохом и соляркой, а тем специфическим, металлическим привкусом близкой смерти, который Алексей Волков слишком хорошо помнил еще по абордажным операциям Империи Аргос.

После того как первая волна немецкого штурма покатилась назад к лесу, наступило обманчивое, звенящее затишье. Слышны были только ленивые шлепки капель утреннего дождя по разорванной броне «Кулака» да глухой, прерывистый стон кого-то из раненых немецких пехотинцев, оставшихся в кювете у насыпи.

Алексей Волков сидел на перевернутом деревянном ящике из-под патронов в полутемном проходе пакгауза. Каждое дыхание отзывалось в его груди тупой, изматывающей болью. Мышцы левой ноги после отключения боевого протокола «Перегрузка» задеревенели, превратившись в тугие, болезненные узлы.

— Процесс регенерации мышечных волокон идет на минимальной мощности, — сухой голос ИБИ в его сознании казался сейчас особенно монотонным. — Дефицит питательных веществ в организме составляет 24 процента. Уровень лактата снижается со скоростью два процента в час. Рекомендую покой и теплое питье. Вероятность повторной атаки противника в течение ближайших трех часов — 78 процентов.

— Знаю, — мысленно ответил Алексей, не поднимая головы. — Не до питья сейчас.

В глубине пакгауза, за плотными рядами мешков с овсом и полупустыми ящиками, где укрывалась большая часть его сборной роты, послышался глухой, неровный гул голосов. Это был не тот здоровый, злой шум солдат после успешно отбитой атаки. Это был опасный, панический шепот, который на войне распространяется быстрее, чем осколки мины.

Алексей поднялся, опираясь рукой на кирпичную стену, и заставил свою ногу идти ровно. ИБИ тут же подавил болевой импульс, вколов в нервные окончания остатки синтетического анальгетика.

Волков вышел вглубь помещения. У дальней стены, где тусклый свет из пробитой крыши падал на солому, сгрудились около пятнадцати бойцов. В основном это были вчерашние новобранцы из последнего пополнения и двое контуженых артиллеристов, у которых тряслись руки. Посреди круга стоял рядовой Семин — бледный, худой парень с бегающими, полубезумными глазами. Он судорожно сжимал в руках мосинку и почти кричал, брызгая слюной.

— Да вы поймите, мужики! Нас тут как скот на убой оставили! — Семин оглядывался, ловя испуганные взгляды товарищей. — Я сам слышал, как полковник в избе говорил: «Люди, которых не жалко». Мы для них — просто пыль! Склады приказано взорвать, пути перебить, а нас — в землю уложить, чтоб немцев на час завалить! Ловушка это! Командир наш... да вы посмотрите на него! Разве охотники так бегают? Разве они танки руками жгут? Он не человек вообще, он заговоренный или засланный! Нас особист сдаст, а этот лейтенант нас под пушки погонит ради своего рапорта!

— Заткнись, Семин, — глухо проворчал один из старых солдат, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Страх заражал подвал.

— А что «заткнись»?! — Семин сделал шаг назад, вскидывая винтовку. — Уходить надо, пока туман держится! К речке, через камыши! К своим прорываться, а не в этой мышеловке дохнуть! Кто со мной, мужики? Жить хотите или под немецкие гусеницы ляжете?!

Двое молодых бойцов несмело поднялись со своих мест, переглядываясь. Дисциплина, которую Алексей так тяжело выстраивал по часам, трещала по швам из-за банального животного ужаса перед превосходящим врагом.

— Стоять, — Алексей Волков вышел из тени мешков. Его голос прозвучал тихо, но в нем было столько ледяной, аргосской жесткости, что Семин осекся на полуслове и рефлекторно повел стволом винтовки в сторону лейтенанта.

В ту же секунду из-за кирпичного простенка пакгауза плавной, бесшумной походкой вышел капитан Особого отдела Левашов. Его шинель была по-прежнему застегнута на все пуговицы, а лицо казалось застывшей маской из серого камня. За его спиной стояли двое бойцов комендантского взвода с автоматами ППД, взведенными на боевой взвод.

— Отставить панику, — чеканя каждое слово, произнес Левашов. Он проигнорировал Семина и посмотрел прямо на Алексея Волкова. — Рядовой Семин прав в одном, товарищ лейтенант. Люди имеют право знать, кто ими командует. И имеют право знать истинные приказы командования.

Особист сделал три шага вперед, выходя в центр круга. Бойцы замерли, вжав головы в плечи. Появление НКВД в моменты кризиса всегда действовало на окруженцев отрезвляюще, но сейчас Левашов играл в свою, более глубокую игру.

— Слушайте меня, бойцы, — Левашов повернулся к притихшим солдатам, и его голос разнесся по кирпичным сводам пакгауза. — Станция Лесная действительно является ключевым узлом. И приказ полковника Серебрякова однозначен: удержать узел любой ценой. Но закон военной поры суров ко всем, кто сеет панику в тылу. Рядовой Семин сейчас занимался прямым подстрекательством к дезертирству и бунту под огнем врага. За это полагается расстрел на месте.

Семин побелел еще сильнее, его руки затряслись так, что ствол винтовки начал ходить ходуном.

— Но у меня, как у представителя Особого отдела, есть вопросы и к вашему командиру, — Левашов снова резко повернулся к Волкову, и его узкие глаза впились в лицо лейтенанта. — Граждане бойцы! Перед вами лейтенант Алексей Волков. По документам — охотник из промыслового колхоза Верхние Медведи. Четыре класса образования. Вот только в делах Западного фронта есть интересная запись. Две недели назад этот человек был разжалован трибуналом за дезертирство и утерю документов. Он пришел сюда из штрафного лагеря. Это раз.

Среди бойцов прошел тяжелый, удивленный вздох. Кравцов, сидевший чуть в стороне, нахмурился, но промолчал.

— И это два, — Левашов сделал шаг к Волкову, указывая пальцем на его левую ногу. — Ни один охотник в Сибири не обучается тактическим приемам ведения боя против танковых подразделений вермахта. Ни один человек после трех недель в тайге не способен двигаться со скоростью пули и швырять бутылки с горючей смесью на тридцать метров с точностью до сантиметра под перекрестным огнем. Вы слишком много знаете, лейтенант Волков. Вы слишком удачно появились в сорок первом. И вы слишком профессионально управляете этой штурмовой группой. Я официально заявляю перед строем: ваша биография — фальшивка от первого до последнего слова. Кто вы такой, Волков? На кого вы работаете?

Пауза, повисшая в пакгаузе, стала удушающей. Слышно было, как где-то под крышей шуршит потревоженная взрывом крыса. Бойцы смотрели на Алексея. В их глазах смешались страх, недоумение и та самая лагерная настороженность, которую Волков уже ломал в Озерном. Если командир — немецкий засланец с идеальной легендой, то вся их оборона — это действительно изощренная ловушка.

— Анализ психологического состояния личного состава завершен, — ИБИ мгновенно вывел на сетчатку Волкова графики доверия. — Уровень лояльности упал на 42 процента. Вероятность стихийного бунта или потери управления — 68 процентов. Объект «Левашов» использует реальные факты для вашей дискредитации. Требуется немедленный вербальный контрудар. Любое физическое действие против особиста приведет к немедленному расстрелу группы комендантами.

Алексей Волков медленно выдохнул. Его лицо оставалось абсолютно спокойным. Он не сделал ни одного движения к оружию. Вместо этого он посмотрел прямо в глаза Левашову — спокойно, тяжело, взглядом человека, который видел гибель целых звездных флотов, а не просто приграничные стычки.

— Вы закончили, товарищ капитан? — тихо спросил Алексей.

— Жду ответа, Волков. Или как вас там зовут на самом деле, — Левашов не отвел взгляда, его рука по-прежнему лежала на кобуре.

Алексей повернулся к бойцам. Он проигнорировал особиста и заговорил, обращаясь напрямую к Кравцову, Ермакову, Семину и остальным парням, замершим в соломе.

— Моя биография вас волнует, бойцы? — Волков сделал шаг вперед, и его онемевшая нога стукнула по доскам твердо и уверенно — ИБИ выдал последний резерв мощности на суставы. — Капитан прав. Я был в штрафбате. Из лагеря Озерный меня полковник Серебряков забрал не от хорошей жизни. Потому что у него уставы не работали, а немцы шли к переправе. Мои документы сгорели в том эшелоне, который разбомбили под Брянском. И трибунал судил меня по закону военного времени. За то, что я людей вывел через леса, а не сдох вместе с разбитым штабом полка.

Он остановился прямо перед рядовым Семиным. Парень задрожал, но ствол винтовки опустил.

— Ты спросил, Семин, почему я так бегаю? — Алексей забрал у него винтовку из рук одним коротким, плавным движением, которое парень даже не успел заметить. — Потому что если бы я так не бегал тридцать минут назад, этот немецкий танк сейчас стоял бы на твоей голове. И твои кишки наматывало бы на его гусеницы прямо здесь, на этих мешках с овсом. Я бегаю так, потому что жить хочу. И хочу, чтобы вы жили. В тайге, Семин, если ты за секунду из кустов не ушел — тебя медведь задерет. А немецкий танк — это зверь пострашнее.

Волков повернулся к Левашову. Его голос зазвучал громче, раскатываясь под кирпичными сводами.

— Моя легенда вам не нравится, капитан? Да мне плевать на вашу анкету. Пока этот участок держит моя штурмовая группа, я здесь командир. Вы можете копаться в моем прошлом сколько угодно. Можете расстрелять меня после боя, если выживете. Но сейчас там, за лесом, немцы заправляют свои машины соляркой и снаряжают новые ленты. Они придут через час. И им будет абсолютно все равно, четыре класса у меня образования или академия Генштаба. Они придут убивать вас. Всех. И тех, кто из штрафбата, и тех, кто из НКВД.

Из дальнего угла пакгауза поднялась тяжелая, широкоплечая фигура. Старшина Громов, придерживая разорванное плечо, подошел к Волкову и встал рядом с ним, повернувшись лицом к особисту и его комендантам.

— Слышь, гражданин капитан, — хмуро пробасил Громов, и его кулак размером с хорошую буханку хлеба тяжело опустился на затвор винтовки. — Лейтенант Волков со мной у костра сидел, когда от нашей роты тридцать человек осталось. Он пулеметы ставил так, что мы этот чертов рубеж день держали против тридцати танков. Я его в деле видел. Он немецкую броню жжет, пока другие в вокзале папиросы курят. Если он засланный — то пускай все засланные так немцев бьют. Мои ребята за ним пойдут. А кто дернется к речке — я лично пристрелю за трусость. Без всякого трибунала.

Кравцов поднялся следом, молча передернув затвор своей трехлинейки. За ним встал Ермаков. Через тридцать секунд все пятнадцать бойцов, которые только что слушали панические речи Семина, стояли плотной, хмурой стеной за спиной Алексея Волкова. Они снова были частью единого механизма. Стальной кулак сжался обратно.

Капитан Особого отдела Левашов медленно перевел взгляд с Громова на бойцов, а затем снова посмотрел на Волкова. В его глазах не было страха. Там было глубокое, холодное понимание того, что власть на этой конкретной станции сейчас принадлежит не силе мандата, а силе авторитета человека, который только что сжег танк.

— Хорошо, лейтенант Волков, — Левашов чуть заметно кивнул, и его губы сжались в тонкую линию. — Вы правы. Сейчас не время для анкет. Сначала — немцы. Но помните: бой закончится. И эта станция либо будет удержана, либо взорвана. Я буду следить за каждым вашим шагом. Коменданты, назад. На позиции.

Особист развернулся и вместе со своим сопровождением быстрыми шагами вышел из пакгауза, растворившись в утреннем тумане.

— Уровень лояльности группы восстановлен до 92 процентов, — ИБИ выдал зеленую шкалу на сетчатке Алексея. — Психологический кризис миновал. Однако объект «Левашов» перешел в фазу скрытого наблюдения. Его действия станут более опасными после завершения боестолкновения. Фиксирую новые звуковые колебания со стороны леса. Дистанция — пять километров. Время пошло.

Алексей Волков вернул винтовку Семину. Тот взял ее, низко опустив голову, не смея смотреть командиру в глаза.

— По местам, бойцы, — спокойно скомандовал Алексей. — Логинов, проверь остатки фугасов. Федотов — что там с Кулаком? Нам нужна машина. Немцы возвращаются.

Глава 6. Снайперский промысел

Дождь усилился, превратившись в плотную, серую изморось, которая окончательно прибила к земле копоть от сгоревших немецких машин. Туман над путями стал вязким, почти осязаемым. Станция Лесная замерла в ожидании, окутанная этим сырым саваном, сквозь который едва угадывались очертания водонапорной башни и пакгауза.

Алексей Волков стоял у окна ремонтных мастерских, наблюдая, как мастер Федотов и Бурцев лихорадочно копаются в развороченном моторном отсеке «Кулака». Машина была жива, но изрубленный осколками радиатор требовал времени, которого у гарнизона почти не осталось.

— Командир, — ИБИ нарушил тактическое затишье в его голове, выведя на сетчатку яркую вспышку в районе дальней опушки леса. — Фиксирую акустический импульс высокой частоты. Дистанция — шестьсот сорок метров. Скорость пули — восемьсот двадцать метров в секунду. Это не стандартный карабин Маузера. Калибр семьдевяносто два, тяжелая пуля снайперского типа.

Звук выстрела докатился до мастерских со стороны путей спустя секунду — сухой, короткий щелчок, похожий на треск сломанной ветки. Почти одновременно на вершине водонапорной башни раздался звенящий удар металла о металл, а затем — глухой человеческий крик.

— Синицын! — крикнул Кравцов, дежуривший у телефонного аппарата на полу мастерской. — Башня, ответьте! Синицын!

Трубка полевого телефона хрипела и плевалась искрами. Через секунду из нее прорвался прерывистый, хриплый голос молодого бойца-наблюдателя:

— Товарищ лейтенант... Синицына сняли! Прямо в амбразуру прилетело... Живой он, но голову осколками кирпича посекло, глаза кровью заливает, ничего не видит! По башне бьют, подняться не дают! Только голову кажешь — сразу пуля в щиток! Кажись, несколько их там, в кустах у семафора сели!

— Отставить панику, — Алексей Волков перехватил трубку у Кравцова. — Наблюдателю лечь на пол. С башни не высовываться. Ждать.

Он положил трубку на рычаг и медленно повернулся к углу мастерской, где на брезенте лежала его старая трехлинейка — та самая мосинка образца девяносто первого года, которую ему перед уходом на фронт передал старый охотник Кузьмич. Алексей взял винтовку, привычно ощутив холодную гладкость деревянной ложи. Родного оптического прицела на ней не было, обычная открытая планка, потертая на углах до белого металла.

— ИБИ, анализ сектора, — мысленно приказал Алексей, передергивая затвор. Тяжелый патрон с тихим щелчком дослался в патронник.

— Выполняю, — отозвался искусственный интеллект, и перед глазами Волкова развернулась панорама железнодорожных путей, окрашенная в спектральные сине-зеленые тона. — Обнаружено два источника теплового излучения в районе разрушенного стрелочного поста у семафора. Дистанция — шестьсот сорок два метра. Позиции замаскированы маскировочными сетями и ветками кустарника. Используются винтовки Mauser 98k с четырехкратным оптическим прицелом ZF-39. Корректировка огня ведется с помощью бинокля. Вероятность уничтожения наблюдателей на башне при следующей попытке обзора — 98 процентов. Они работают как передовой дозор и корректировщики для немецких минометов.

За спиной Алексея послышался тихий шорох шагов. Из темноты коридора, как всегда незаметно и плавно, выдвинулся капитан Особого отдела Левашов. В руках особист держал бинокль. Его лицо, осунувшееся от бессонных ночей, выражало ту самую холодную, аналитическую настороженность, которая не покидала его с момента окончания танкового боя.

— Что там, Волков? — негромко спросил Левашов, вставая чуть позади лейтенанта, чтобы не подставляться под линию возможного обстрела из окон. — Немецкие кукушки?

— Снайперы, — спокойно ответил Алексей, проверяя пальцем натяжение мушки. — Двое. Закрыли нам обзор с башни. Если Синицын не сможет координировать пулеметы, немцы подойдут к пакгаузу вплотную под прикрытием насыпи.

Особист поднес бинокль к глазам, вглядываясь сквозь серую пелену дождя в сторону дальнего семафора.

— Дистанция огромная, больше полукилометра. В такой туман и с оптикой ничего не разглядишь, а у тебя, лейтенант, обычная пехотная трехлинейка. Что делать думаешь? Ждать, пока наши противотанковые ружья по кустам бить начнут? Так они позицию демаскируют, немецкая артиллерия нас тут же с землей сравняет.

Алексей Волков посмотрел на Левашова. В сером свете окна глаза лейтенанта казались абсолютно прозрачными, лишенными каких-либо человеческих эмоций.

— В тайге, товарищ капитан, белку бьют в глаз на слух, когда она за кедровой шишкой прячется. Главное — выверить дыхание и знать, куда зверь пойдет. Пошли со мной. Будете корректировщиком, раз бинокль в руках держите. Посмотрим, как Особый отдел снайперский промысел понимает.

Левашов едва заметно сузил глаза, но ничего не ответил, лишь молча двинулся вслед за Волковым, который быстрыми перебежками направился к выходу из мастерских, ведущему к полуразрушенной погрузочной платформе.

Позицию Алексей выбрал под днищем перевернутого четырехосного вагона, стоявшего на тупиковом пути. Здесь, среди ржавых колесных пар и тяжелых стальных балок, они были полностью защищены от случайных осколков, а обзор на дальний семафор открывался идеальный. Земля под вагоном была мокрой, перемешанной со шлаком и мазутом, но Волков лег прямо в грязь, не обращая внимания на холод. Левашов устроился рядом, плотно прижавшись плечом к стальному колесу и поднимая бинокль.

— ИБИ, баллистический профиль, — мысленно скомандовал Алексей, укладывая ствол мосинки на обломок деревянной шпалы.

— Принято, — ответил ИИ. Перед глазами лейтенанта появилась тонкая, светящаяся фиолетовая линия, соединившая мушку его винтовки с едва заметным серым бугорком у основания дальнего семафора. — Дистанция — шестьсот сорок три метра. Влажность воздуха — 94 процента. Плотность атмосферы повышена из-за осадков. Направление ветра — справа налево, полтора метра в секунду. Поправка по вертикали — две с половиной фигуры. Поправка на деривацию — ноль целых четырнадцать сотых миллиметра. Снайпер противника совершает микродвижения головой, частота дыхания — шестнадцать циклов в минуту.

Мир вокруг Алексея снова начал терять лишние звуки. Шум дождя превратился в едва слышное шуршание. Он чувствовал, как под его пальцами металл спускового крючка становится частью его собственной нервной системы. Его сердце, ведомое командами ИБИ, сделало глубокий, редкий удар и замерло в фазе выдоха.

— Первый номер противника припал к прицелу, — тихо, сквозь зубы проговорил Левашов, не опуская бинокля. — Вижу отблеск стекла... чуть левее бетонного основания стрелки. Будешь бить, Волков? Без оптики это пустой перевод патронов, только себя выдашь.

— Тихо, капитан, — обронил Алексей. — Зверя спугнете.

Он не стал поднимать прицельную планку винтовки на деление «6». ИБИ уже скорректировал положение его рук с точностью до микрона, компенсируя кустарность земного оружия. Мушка мосинки смотрела значительно выше и правее реального расположения немецкого снайпера — туда, где пуля, описав сложную крутую дугу в сыром воздухе, должна была встретиться с головой врага.

Алексей плавно, подушечкой указательного пальца, выбрал свободный ход спуска.

Выстрел трехлинейки под днищем вагона прозвучал оглушительно, хлестко, выбив короткую ствол вспышку пламени, которая тут же погасла в сыром тумане. Тяжелая пуля со стальным сердечником ушла в серую пелену.

Левашов вздрогнул от неожиданности, его пальцы сильнее сжали корпус бинокля. Прошла секунда, показавшаяся особисту вечностью.

На дистанции шестисот сорока метров серый бугорок у основания семафора внезапно дернулся. Маскировочная сеть, скрывавшая немецкого снайпера, взметнулась вверх, обнажив темную фигуру в камуфляжной блузе. Немец неестественно выпрямился, опрокинулся навзничь и покатился по каменистой насыпи вниз, в глубокую дренажную канаву. Его винтовка с оптическим прицелом осталась лежать на шпалах.

— Попадание, — выдохнул Левашов, и в его голосе впервые прорвалось искреннее, нескрывоемое изумление. — Точно в голову... Господи, Волков, да как ты это сделал? На таком расстоянии, без прицела, в тумане...

— Я же говорил — промысел, — хладнокровно ответил Алексей, быстрым движением руки передергивая затвор. Стреляная гильза со звоном отлетела от стального колеса вагона, и новый патрон сменил ее в стволе. — Второй остался. Корректировщик. Он сейчас побежит или начнет вызывать минометы по рации.

— Внимание, — ИБИ мгновенно перестроил траекторную сетку. — Второй номер противника пытается уйти ползком за бетонный короб кабельного канала. Дистанция увеличивается — шестьсот пятьдесят один метр. Время до его полного ухода в непростреливаемую зону — четыре секунды. Рекомендую выстрел с упреждением на уход тела.

Второй немецкий солдат, бросив тяжелый бинокль, действительно лихорадочно перекатывался по щебню, стремясь спрятаться за длинную серую коробку связи, тянувшуюся вдоль путей. Его движения были паническими, быстрыми.

Алексей Волков не стал ждать. Его тело работало в идеальном баллистическом синхроне с искусственным интеллектом. Ствол мосинки чуть сместился левее, отслеживая вектор движения немецкого корректировщика.

Второй выстрел разорвал тишину станции Лесная ровно через три секунды после первого.

Пуля настигла немца в тот момент, когда он уже заносил ногу, чтобы спрыгнуть за бетонный короб. Снаряд калибра семьдесят два пробил правое плечо и ушел вглубь грудной клетки, оборвав движение противника на полуслове. Корректировщик тяжело ткнулся лицом в мокрую траву у путей и замер, вытянув руки.

Капитан Левашов медленно опустил бинокль. Его лицо стало бледным, а взгляд, устремленный на лежащего рядом лейтенанта, стал еще более тяжелым и сложным. Особист видел много хороших стрелков, видел выпускников снайперских школ ОСОАВИАХИМа, но то, что только что продемонстрировал этот человек с кустарной сибирской винтовкой, не поддавалось никакой земной логике. Два выстрела — два трупа на дистанции, граничащей с техническими возможностями оружия. Без единой пристрелочной пули. Без малейших сомнений.

— Ну и ну, лейтенант Волков, — тихо произнес Левашов, и в его голосе послышались опасные, металлические нотки. — Настоящий самородок из Верхних Медведей. Знаешь, я ведь после войны обязательно съезжу в этот твой колхоз. Очень уж мне хочется посмотреть на того председателя, который тебе такую характеристику подписал. И на тех медведей, от которых ты так стрелять научился.