Осколок души

Глава 5. Элизабет.

Сегодня я снова пойду искать, и теперь даже мне не известно, будет ли это биография Рафаэля Винкельмана или же прошлое тех, кто яростно пытался здесь выжить.

Громкими шагами, направляясь в главную библиотеку на первом этаже, я распахнула дверь. Глаза бегали по огромным полкам. Слишком много книг. Не смотря под ноги, я двинулась вперед и, повернув за угол первого стеллажа, ногой зацепила что-то на полу. Потеряв равновесие и ударившись о стенку, я рухнула вниз, а следом за мной посыпались книги.

Мой взгляд опустился на выступ из-под пола. Я не видела его раньше. Легким движением руки деревянный кусок поддался мне. Внутри лежала тетрадь с инициалами посередине «В. В.», завязанная как подарок коричневой бечевкой. Потертая, бежевая, с багровыми пятнами — то ли кофе, либо то, о чем я не хотела думать.

Опустившись на пол, поджав ноги под себя, я потянула за нить. Это был дневник. Снова дневники.

12 марта. Вторник.

Назначили нового психиатра. Или психотерапевта? Не помню. Зовут Феликс Беккер. Спросил, что я здесь делаю. Я сказала: «Не знаю». Он сказал: «Правильный ответ». Глупо. Я здесь, потому что не могу быть там. Не могу быть там, где люди не смотрят в углы, прежде чем сесть. Не могут слышать тишину между ударами своего сердца. Выписал таблетки. Говорит, нужно «снизить тревожный фон». Как будто тревога — это обои, которые можно переклеить. А не воздух, которым дышишь. Не вода, в которой плывешь.

Кошка сегодня мяукнула слишком громко. Я разрыдалась. Мама снова смотрела с этой смесью жалости и усталости. Мне от ее взгляда хочется исчезнуть.

14 марта. Четверг.

Таблетки. Они не делают тишину. Они делают вату. Все звуки, все мысли, все чувства — через толстый слой стерильной ваты. Я не боюсь так остро. Но я и не живу. Я — аквариум с затуманенными стеклами. Рыба внутри двигается медленно, лениво. Ей все равно.

Феликс Беккер спрашивал про сны.Я не сказала про повторяющийся. Тот, где я подхожу к зеркалу, а отражение делает это на секунду позже. И его глаза — пустые. Совсем. Как у той куклы в бабушкином сундуке. Он, наверное, подумал бы, что это «символ утраты самоидентификации». Может, и так. А может, это просто сон. Или предупреждение.

19 марта. Вторник.

Инцидент в метро. Состав застрял в тоннеле. Свет мигнул. И на секунду — меньше чем на секунду — я увидела не людей в вагоне. Увидела силуэты. Темные, вытянутые. Без лиц. А потом свет зажегся, и все были снова людьми. Сумками, телефонами, усталыми лицами. У девушки напротив даже была смешная шапка с помпоном.

Но я не могла отдышаться до самой станции. Феликс говорит, это диссоциация. Защитный механизм психики. Что мой мозг, чтобы не сломаться от перегрузки, «отключает» людей, делает их абстракциями. Звучит логично. Почему же тогда было так страшно? Почему я до сих пор чувствую ледяной ком под ребрами, когда вспоминаю те пустые силуэты?

25 марта. Понедельник.

Маленькая победа. Сегодня сама сходила в магазин за хлебом. Не замирала перед входом. Не убежала, когда кто-то резко засмеялся за моей спиной. Купила хлеб и еще шоколадку. Съела ее на лавочке. Солнце светило. Было почти нормально. Записала это как доказательство. Иногда кажется, что все хорошие дни — обман. Что они вкраплены специально, чтобы потом, когда рухнет все обратно, было еще больнее. Но сегодня… сегодня было просто солнце и шоколадка.

1 апреля. Понедельник. (Не смешно).

Срыв. Все рухнуло. Из-за пустяка. Потеряла ключ. Обычный ключ. Полчаса рыдала на полу в прихожей, не в силах пошевелиться. Это не было про ключ. Это было про ощущение, что я не могу удержать даже ЭТО. Самую маленькую, простую часть своей жизни. Она выскальзывает из пальцев. Как все. Как мысли, как спокойствие, как связи с людьми.

Феликс сказал,что это нормально. Что путь не линейный. Что будут откаты. Легко говорить, когда ты по эту сторону стола. Когда твой мир не рассыпается в пыль из-за потерянного ключа.

7 апреля. Воскресенье.

Читала старые записи. Вижу прогресс. Вижу, что между «инцидентами» теперь есть пробелы в несколько дней. Раньше их не было. Раньше каждый день был полем боя. Сейчас… сейчас скорее партизанская война. Засады, вылазки, но есть и тихие зоны.

Сегодня целый час вышивала. Просто так. Игла вверх, игла вниз. Никаких глубоких мыслей. Никакого ужаса. Просто нитка и канва. Это и есть то самое «заземление»? Когда ты не в прошлом, не в будущем, не в своих кошмарах. Ты — здесь. Кончик иглы. Следующая петелька. Дыхание.

15 апреля. Понедельник.

Разговор с мамой. Не о моем состоянии. Обычный. Про ремонт у соседей, про сериал. Мы пили чай. И я поймала себя на мысли, что мне не больно. Что я не чувствую эту привычную стену из стыда и вины между нами. Она просто была мамой. А я — дочкой. На десять минут. Потом мы замолчали, и тревога, как холодный туман, начала подползать снова. Но эти десять минут… Они были настоящими. Я их не выдумала. Я их не украла. Они были.

20 апреля. Суббота.

Сон. Снова зеркало. Но сегодня, когда отражение отстало, я не отпрянула. Я посмотрела в эти пустые глаза и спросила (во сне, конечно): «Чего ты хочешь?». Оно ничего не ответило. Просто медленно подняло руку и приложило ладонь к стеклу с моей стороны. А я (я во сне) приложила свою — с этой. Стекло было холодным. И… всего лишь стеклом. Проснулась с ощущением странного спокойствия. Не победы. Перемирия, что ли.

25 апреля. Четверг.

Феликс сегодня сказал, что мы делаем большие успехи. Я не чувствую «успехов». Я чувствую, что иногда, не всегда, могу дышать глубже. Что иногда падение не в бездну, а на одну ступеньку ниже. И что у меня есть силы подняться обратно. Не сразу. Но есть.

Завела новую тетрадь. В эту бежевую грязь больше не буду писать. Он был про тьму, про вату, про силуэты в метро. Нужна новая. Может, синяя. Цвет неба, которое иногда бывает за окном. В те самые редкие, чистые дни.

Это не конец. Я знаю, что завтра может быть снова тяжело. Но сегодня я заканчиваю эту тетрадь не на крике, а на тихом выдохе. И это уже что-то.

Слеза скатилась по щеке. Она справляется, я рада. Но сердце резко задрожало, рядом встал резкий силует чего-то. Черное пятно, повернувшись я вскрикнула от ужаса.

- Твою мать! - выругалась я, когда увидела перед собою серебристый гладкий волос, заканчивающийся на пучке, - Анна, какого черта? - не смогла совладать с эмоциями, она же, будто ничего и не произошло, монотонно ответила.

- Пора ужинать. Если не будете, я выброшу еду. И попрошу больше не выражаться.

- Я буду есть, - выдохнула я, поднимаясь с колен.

Сцена в кухне служебного флигеля была лишена домашней теплоты. Воздух здесь был такой же вымороженный, как и в главном доме, только вместо запаха пыли и тлена витал запах дешевого хозяйственного мыла и вареной свеклы. Экономка Анна, женщина с лицом, высеченным из серого гранита, двигалась по кухне с тихой, экономной точностью. Ее руки, покрытые сеткой старых ожогов, резали хлеб ровными, бездыханными ломтями.

Я сидела за столом из грубых досок. Передо мною стояла миска с бледной похлебкой и кусок того самого хлеба. Еда была топливом, а не удовольствием, ведь Рафаэля не было дома. Анна поставила рядом граненый стакан с кипятком — без чая, без сахара.

— Работа в библиотеке продвигается, — заявила Анна, не спрашивая. Ее голос был низким, ровным, как гул трансформатора. Она сама села напротив, но не есть, а наблюдать. Ее глаза, цвета мокрого асфальта, были неподвижны.

Я кивнула, заставляя себя поднести ложку ко рту. Похлебка была безвкусной.

—Да. Пишу биографию для хозяина.

— Биография, — повторила Анна, не меняя интонации. Это было не слово, а констатация факта, лишенная всякого интереса. — Хозяин не читает. Хозяин платит. Зачем ему ваши слова?

Вопрос висел в воздухе, острый и практичный, как ее нож для хлеба. Я почувствовала, как под взглядом этой женщины все ее академические оправдания — «сохранение истории», «систематизация» — рассыпались в прах.

— Чтобы оставить след, — попробовала возразить, но голос прозвучал слабо.

— След, — отчеканила Анна, — оставляют ноги на грязи или кровь на полу. Бумага след стирает. Или прячет.

Она медленно провела ладонью по столу, сметая невидимые крошки.

— В этой усадьбе бумаг всегда было много. Рецепты. Отчеты. Наблюдения. Людей здесь наблюдали. Записывали. Как кроликов. Или как насекомых под стеклом.

Я перестала есть. Ложка замерла в воздухе.

—Что вы имеете в виду?

— То, что говорю. — Анна не моргнула. — Старый хозяин, отец нынешнего, коллекционировал не только фарфор. У него была коллекция случаев. Люди с трещинами в голове. Он эти трещины… изучал. Замерял. Делал записи. Аккуратные. — Она ударила ребром ладони по столу, коротко и резко. — Как ваш хлеб.

Я почувствовала, как по спине пробегает знакомый холод. Дневники под полом, дневник Марии. Все это знала эта женщина. Или догадывалась.

— А что с ними стало? С этими… случаями? — спросила я, и голос стал тише.

Анна наклонилась вперед. Ее дыхание пахло луком и холодным металлом.

—Некоторые уехали. Тихими. Очень тихими. Будто внутри у них все переставлено было. Другие… — Она отвела взгляд к закопченному окну. — Другие стали частью усадьбы. Как балки в стенах. Невидимые, но необходимые для устойчивости.

Она встала, ее движения были лишены суеты, как движения автоматона.

—Вы копаетесь в старых бумагах, барышня. Будьте уверены: старые бумаги иногда копаются в ответ. И находят слабые места. — Ее взгляд, тяжелый и неумолимый, скользнул по моему лицу , по моим дрогнувшим рукам. — У вас уже нашли.

С этими словами она взяла пустую миску и ушла к раковине, оставив меня в ледяной тишине кухни. Тишине, которую теперь нарушало только мерное, методичное скрежетание ножа о точильный брусок. Звук, точно повторяющий тот, что доносился из-под пола библиотечной башни.

Добравшись до дна тарелки я почувствовала легкий горьковатый привкус. Такой бывает только у таблеток, когда мама заставляла их жевать, а не глотать. Анна так и стояла ко мне спиной, я ничего не сказав, направилась в свою комнату. Только когда поднималась по лестнице услышала сзади как закрывается дверь. Экономка уже шла по улице в сторону того самого западного крыла, куда нельзя было мне ступать. Зачем ей там идти, если там идет ремонт? Особенно в такой час? Как было прописано в правилах, в западном крыле не безопасно, слишком старое, но снаружи казалось очень даже новым, будто его построили совсем недавно.

Может, ее комната там? Это объясняет, почему в первый день, когда я услышала крик, Анна прибежала лишь спустя минут десять. Но почему западное крыло свежее, оно единственное дышало жизнью в этом месте. Оно было не из этого мира, а из моего, красочного, того, что я начинаю терять.

Ноги перебирали друг за другом, медленно по темному коридору второго этажа, пальцы скользили по шероховатым обоям с выцветшим растительным орнаментом. Я остановилась у большого зеркала в золоченой раме, которое почему-то теперь стоит в конце коридора над маленьким окном. В его глубине мое отражение казалось призрачным, пойманным в ловушку другого времени. И тогда я его услышала.

Не шаг. Скорее, смещение воздуха. Тихий скрип половицы, который прозвучал не спереди и не сзади, а где-то сбоку, в темном проеме двери, которая находилась напротив моей комнаты

Я замерла, не поворачивая головы. В зеркале, в самом краю отражения, мелькнуло движение. Кто-то только что вышел из той двери и встал у меня за спиной. В двух шагах. Сердце прыгнуло в горло. Медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, я обернулась.

Коридор был пуст. Свет от моего смартфона, дрожащий в руке, выхватывал только ковровую дорожку да массивную дверь в неизвестную комнату, приоткрытую в черную бездну. Но в воздухе висел запах — чужой, холодный. Мокрой шерсти и металла, и снова ладан.

Я рванулась к лестнице, ведущей вниз, в большой холл, где должно было быть безопаснее. Мои шаги гулко отдавались в тишине, но за ними, словно эхо с опозданием на полтакта, шел другой звук. Ровный, неспешный топот.

Я обернулась на бегу. На верхней площадке лестницы, в тени, стояла фигура. Высокая, в темном длинном пальто. И лицо… не лицо. На месте лица была маска. Фарфорово-белая, гладкая, с нарисованным черным контуром черепа — пустые глазницы, оскаленная улыбка. Но нижняя часть, от носа до подбородка, была вырезана. И в этом овальном проеме виднелись настоящие губы. Бледные, тонкие, плотно сомкнутые.

Он не двигался. Просто стоял и смотрел на меня пустыми нарисованными глазницами.

С криком, застрявшим где-то в пищеводе, я слетела вниз, в холл. Огромная комната тонула во мраке, только лунный свет струился через высокое окно-витраж, рисуя на паркете призрачные разноцветные пятна. Метнувшись к парадной двери — намертво заперта тяжелым ржавым болтом, который не поддался. К черному ходу на кухню? Но для этого нужно было пересечь весь холл, пройти мимо зияющей арки в темную столовую.

Топот раздался на лестнице. Не торопливый, а размеренный, властный. Он спускался.

Я ринулась в столовую. Длинный стол, накрытый пыльной скатертью, стулья, придвинутые к нему, как для мертвых гостей. Проскочив насквозь и юркнув в маленькую сервировочную, захлопываю за собой тонкую дверцу. Прижимаясь спиной к стеллажу с хрусталем, стараясь не дышать.

Тишина. Потом — шаги в столовой. Медленные, тяжелые. Они обошли стол. Остановились прямо у двери в сервировочную.

Я видела щель под дверью. И тень, перекрывшую слабый свет из столовой. Длинная, искаженная тень человека в шляпе и с головой-черепом.

Он стоял. Минуту. Две. Я слышала собственное сердцебиение — громкое, как барабанная дробь. Потом тень качнулась. И медленно, очень медленно, на уровне моего лица в щель под дверью опустилась… белая полоска. Маска. Я видела только нижний край белого фарфора, черный контур глазницы и в прорези — бледные губы. Они изогнулись. Улыбнулись. Широко и неестественно.

Тень поднялась. Шаги удалились. Но не назад, в столовую. Они пошли вдоль стены. И тут я сообразила: в сервировочной был еще один выход. Узкий проход для слуг, ведущий обратно в холл, в самый его дальний угол.

Он не пытался открыть дверь. Он просто пошел меня обходить, отрезая последний путь к отступлению.

Паника, острая и соленая, ударила в виски. Я распахнула дверь в проход и бросилась бежать по узкому, темному коридорчику. Сзади, из столовой, донесся мягкий скрип половиц — он ускорил шаг.

Я выскочила в холл как раз напротив лестницы. И он уже был там. Стоял у моего подножья, повернув ко мне маску. Лунный свет через витраж падал прямо на нее, и теперь я видела маску во всех жутких деталях: слишком гладкую поверхность, идеально ровные зубья нарисованной улыбки. И настоящий рот под ней — влажный, живой, все так же улыбающийся. Между нами было двадцать шагов пустого паркетного поля. И никаких дверей.

Почему нет приступов? Вопрос ударил мне в виски, и я панически начала потряхивать руками. Где та тень внутри меня?

— Что ты хочешь? — выдохнула я, и голос сорвался в шепот.

Он не ответил. Только медленно поднял руку в черной перчатке и поставил указательный палец на свои губы в прорези маски. Жест «тише». Потом он сделал шаг ко мне.

Я отпрянула, спина ударилась о дверной косяк. Это была дверь в библиотеку. Я рванула на себя ручку — дверь поддалась. Влетев внутрь и, обернувшись, чтобы захлопнуть ее, увидела, как он уже на середине холла. Он не бежал. Он шел неспешной, почти прогулочной походкой, зная, что мне некуда деться.

Дверь захлопнулась. Защелка с слабым, ни на что не надежным щелчком. Я огляделась. Библиотека. Высокие стеллажи до потолка, пыльные громоздкие книги. И окно — большое, с распашной рамой, ведущее на террасу первого этажа.

Я подбежала к окну, откинула шпингалет. Рама открылась с тихим стоном. Ночной воздух, пахнущий сырой листвой и свободой, ударил в лицо. Перегнувшись через подоконник, собираясь прыгать на клумбу. Я замерла. Прямо под окном, на террасе, прислонившись спиной к каменной балюстраде, стоял Он. Запрокинув голову с белой маской-черепом прямо на меня. Его рот в прорези снова был растянут в той же невозможной, широкой улыбке.

Он ждал. Он знал. Он был здесь, и он был там. Он был повсюду.

Отчаяние, холодное и беззвучное, накрыло меня с головой. я отшатнулась от окна. В ту же секунду в дверь библиотеки с другой стороны кто-то тихо, но настойчиво постучал. Один раз. Два.

Тихий стук в дверь прозвучал как удар молоточка по хрусталю — звонко, отчетливо, перекрывая даже стук моего сердца. Я отпрянула от окна, где под маской-черепом улыбался мокрый рот, и обернулась к двери библиотеки. Стук повторился. Трижды. Негромко, но с чудовищной настойчивостью.

За дверью что-то тяжело, медленно провело сверху вниз — может быть, ладонью в перчатке, может быть, ногтем по старому дереву. Скрип, от которого заныли зубы.

Я метнула взгляд обратно в окно. Терраса была пуста. Он исчез. Но это не было облегчением. Это было хуже. Теперь он был нигде и везде. В воздухе, пропитанном запахом старой бумаги и пыли, в густой тени между высокими стеллажами.

Дверная ручка медленно, со скрипом, начала поворачиваться.

Я отшатнулась вглубь комнаты, за спиной у меня был массивный письменный стол. Я нащупала пальцами край — резной, холодный дуб.

Дверь распахнулась не сразу. Сначала возникла щель. В щели — полоска черного пальто, угол плеча. И снова — белизна маски. На этот раз он не стал входить весь. Он остановился в проеме, заполнив его собой, и медленно, с преувеличенной театральностью, повернул ко мне голову. Пустые глазницы маски казались бездонными в полумраке библиотеки. Его губы в прорези были влажными, слегка приоткрытыми.

— Крольчонок, — произнес он наконец. Голос был низким, бархатистым, с легкой хрипотцой. Он звучал негромко, но заполнил собой все пространство комнаты, как дым. — Ты забежала в самую глубую норку.

Он сделал шаг внутрь, и дверь сама собой тихо прикрылась за его спиной. Теперь мы были заперты здесь вдвоем. Широкая комната с высокими потолками внезапно сжалась до размеров клетки.

— Не подходи, — выдавила из себя Я. Голос дрожал, звучал детски-беспомощно.

Он лишь тихо рассмеялся. Звук был мягким, интимным, будто разделял со мной какую-то постыдную шутку.

— Но мы же только начинаем знакомство, — сказал он, делая еще один неторопливый шаг. Его длинные пальцы в черных перчатках разжались, повелительным жестом скользнули по корешкам старых книг на ближайшем стеллаже. — Эта усадьба… она любит гостей. Особенно таких трепетных. Чувствительных.

Он был уже в двух шагах от письменного стола. Я попятилась, мои бедра уперлись в твердый край. Отступать было некуда.

— Что ты хочешь? — снова спросила я, и в этот раз это был уже не вызов, а мольба.

Он наклонил голову набок, маска застыла в жутком, внимательном выражении. Настоящий рот под ней изогнулся в сладострастной усмешке.

— Я? — он произнес это слово так, будто вкушал его. — Я хочу посмотреть в твои глаза, когда поймешь, что кричать бесполезно. Что никто не придет. Что за этими стенами — только ночь и мое терпение.

Он внезапно резко шагнул вперед, и его перчатка с громким стуком легла на столешницу рядом с моим бедром, отрезая путь к отступлению вбок. Я вскрикнула, прижалась спиной к полке за столом. Он навис надо мною, заполняя все поле зрения: черное пальто, белая маска, бледный рот так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и запах — черного перца, коньяка и чего-то металлического, острого.

— Ты дрожишь, — прошептал он, и его голос стал еще тише, еще интимнее. Он медленно, почти ласково, провел тыльной стороной перчатки по моей щеке. Касание было ледяным через тонкую кожу. — Как испуганный кролик. Это… восхитительно.

Его рука скользнула ниже, к ее шее, не сжимая, а лишь обрисовывая пальцами хрупкую линию горла поверх тонкого свитера.

— Я мог бы сломать тебя сейчас, — задумчиво сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, клиническая заинтересованность. — Одним движением. Но где в этом изящество? Где… вкус?

Он наклонился еще ближе. Его губы в прорези маски оказались в сантиметре от моего уха. Шепот был горячим и влажным.

— Я буду преследовать тебя, крольчонок . По всем этим комнатам. По всем темным уголкам. Ты будешь бежать, а я буду идти. Ты будешь прятаться, а я буду находить. Пока у тебя не кончатся силы. Пока этот страх не перестанет быть острым и не станет… сладким. Пока ты сама не захочешь обернуться и посмотреть мне в лицо.

Он отстранился, оценивающе окинул меня взглядом сквозь неподвижные глазницы маски. Я застыла, парализованная не столько страхом, сколько чудовищной, извращенной интимностью этой сцены. Он не просто нападал. Он соблазнял. Соблазнял страхом, обещал погибель как последнюю, самую запретную близость.

— А теперь беги, — мягко скомандовал он, отступая на шаг и делая изящный, приглашающий жест рукой в сторону темного прохода между стеллажами. — Пока я даю тебе фору. Пока я считаю до десяти.

Он замолк. И в этой тишине, в его влажном, чуть учащенном дыхании, в блеске его глаз, угадываемых за маской, была обещанная пытка. Не быстрая расправа, а долгий, медленный танец, где я — добыча, а он — ценитель.

Я, не помня себя, рванулась в указанном направлении, в узкую щель между книжными полками, в глухую тьму библиотеки. Ноги подкашивались.

А он не двигался с места. Только повернул голову, следя за моим бегством. И начал считать. Голосом тихим, ровным, полным сладостного предвкушения.

— Раз… два… три…

Четыре… пять…

Его голос лился за мной по пятам, негромкий, но проникающий сквозь толщу пыльных книг и страх. Я металась в лабиринте стеллажей, как загнанное животное. Тьма здесь была густой, почти осязаемой, и только слабые лунные блики, пробивавшиеся сквозь дальнее окно, выхватывали из мрака то золотое тиснение на корешке, то полку, уходящую вверх. Шесть.

Я наткнулась на железную винтовую лестницу, ведущую на узкий балкон-галерею второго уровня библиотеки. Без мысли, на чистом инстинкте, я рванула наверх. Ступени звенели под ногами, выдавая каждый шаг. Семь.

С галереи открывался вид на всю библиотеку — море черных прямоугольников полок, островок письменного стола, освещенный теперь косым лучом луны. И он. Все так же стоял там, у стола, запрокинув голову с белой маской вверх. Смотрел на меня. Восемь.

— Отсюда вид лучше, не правда ли? — его голос донесся снизу, чуть громче, будто он приблизился к лестнице. — Но и бежать дальше некуда. Тупичок, крольчонок.

Девять.

Я отпрянула от перил, нащупывая путь вдоль стены галереи. Пол здесь был узким, едва метровой ширины. В конце был только глухой торец с высоким зарешеченным окном. Он был прав. Тупик. Десять.

Тишина.

Я прижалась к холодной стене, затаив дыхание, вцепившись взглядом в темный пролет лестницы. Оттуда должен был донестись звук его шагов. Но было тихо. Слишком тихо.

Потом я услышала другое. Тихое, едва уловимое позвякивание металла о металл где-то прямо над моей головой. Медленно подняв взгляд.

В потолке галереи, прямо надо мною, был квадратный люк. Черный ход на чердак или к крыше. И он уже был приоткрыт. Из черной щели свешивалась тонкая металлическая цепь — часть механизма открывания. И она тихо качалась, будто ее только что отпустили. Он не пошел по лестнице.

Он уже здесь. Наверху.

Прежде чем я успела осмыслить этот ужас, люк с громким скрипом распахнулся полностью. Из черной дыры, как паук, бесшумно спустилась сначала одна нога в черном ботинке, потом вторая. Он прыгнул на галерею передо мною, мягко согнув колени, и выпрямился во весь рост. Теперь мы были в метре друг от друга. За спиной — глухая стена, окно с решеткой. Безвыходно.

Запах его — ладан, коньяк, черный перец, — ударил в лицо.

— Ловушка захлопнулась, — произнес он с легкой, почти разочарованной ноткой в бархатном голосе. Он сделал шаг вперед. Я вжалась в стену, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание.