Братец Кощей. Книга 2. Иди туда — не знаю куда.

— Может показаться, что то измерение, откуда я сюда пришёл, — это какой‑то другой мир, в котором всё совершенно по‑другому: где нет преследующих тебя зверей и вооружённых химер, нет гигантских червей, из которых выползают едва живые люди, нет хищных деревьев и ядовитых растений. Но на деле всё совсем не так: и того, и другого у нас в избытке. С гигантскими червями, конечно, дефицит, но в символическом плане люди так часто на последних силах выгребают из всякого глубинного дерьма, пожравшего их с головой, что вполне можно утверждать — это рядовое явление, происходящее повсеместно. А охотящихся за сокровищами драконов просто в избытке: гораздо сложнее найти тех, кто равнодушен к цацкам и камушкам. Весь вопрос состоит в том, умеешь ли ты это видеть?

Кощей весь обратился в слух, поменявшись в своей неподвижности с рассказчиком. В паузе, возникшей после последней фразы, он не сразу распознал необходимость своего участия. Впрочем, с ответом тоже ничего не получилось.

— И как это видеть? — вопросом на вопрос поддержал он диалог.

— На этот вопрос я уже ответил, — назидательно сказал сталкер. — Вопрос в том, услышал ли ответ? Впрочем, сейчас это не важно: вернёмся сюда позже. Пока всё понятно?

— Да, более чем, — не доверять словам Кощея не было смысла. Йен продолжил:

— От того, умеешь ли это видеть или нет, складывается то, что ты вообще видишь. То, что ты видишь, как‑то тобой называется, и это для тебя приобретает тот или иной смысл, который ты или защищаешь, или с ним борешься. В своё время мне это было описано одной‑единственной фразой: «Суть божественного сознания состоит в придании реальности желаемого смысла. Когда всё вокруг имеет тот смысл, который ты называешь, ты становишься богом этой реальности». Фактически во все времена, во все эпохи, в любых мирах и цивилизациях всегда шло противостояние вокруг формирования понятий «что ты видишь?» и «как это называется?». При этом не так важно, насколько правильные даются определения. Гораздо важнее, насколько искренне в них верят. Потому что правильным становится то, во что верят. Даже если это не соответствует действительности.

В темноте этого не было видно, но глаза Кощея округлились в недоумении.

— Но как такое возможно? Как камень, или ночь, или боль могут быть чем‑то другим? И как это может изменяться от того, веришь ты в них или нет?

— В правильную сторону мыслишь, братец. — Йен снова хищно улыбнулся. — Я тебе сейчас расскажу — про тот же камень, — а ты потом мне скажешь, как такое может быть. И истину тебе говорю: прежде чем пропоёт петух, ты трижды отречёшься от него. Согласен?

— Согласен! — с вызовом прозвучал ответ.

— Тогда слушай. Версия первая: камень — это кусочек богини‑матери Геи, которая рождает из себя всех существ и всех богов. В милости и любви своей она, вечная и несокрушимая, делится со всеми своими богатствами и своим телом. Реки — это её кровь, дожди — это её слёзы, трава и деревья — волосы, горы и почва — кости и кожа. Сама она, как любящая и заботливая мать, без остатка отдаёт всю себя своим детям — живым существам, — чтобы те, созданные из её тела, жили с ней и заботились о ней, пользуясь её дарами и её плодами. И даже когда дети её убивают и пожирают друг друга, всё равно они возвращаются в породившее их лоно, чтобы потом возродиться вновь. И нельзя ничего разрушить и ничего уничтожить, поскольку всё и так создано из единой плоти. Можно только в незнании своём навредить себе, неправильно пользуясь тем, что есть. Ну как, звучит? Похоже на правду?

Кощей сидел в оцепенении. Серый булыжник в его руках вдруг стал сакральнейшим из предметов, который он когда‑либо держал. И, трогая в темноте его холодную грубую поверхность, он словно гладил лицо любимой женщины.

— Звучит... — словно в забытьи произнёс он. — Это ведь в самом деле так: всё из одного тела состоит, и всё в него возвращается. Внутри каждого дерева есть и вода, и земля, и камни. И гигантские черви, и Ра, и драконы — все они созданы из той же матери‑земли и пропитаны её водой, ставшей их кровью.

— Очень хорошо, — Йен кивнул, хоть этого никто и не увидел, — тогда слушай дальше. Вторая версия: камень — это кристаллизовавшаяся, вывернутая наизнанку раскалённая магма планетарной мантии, которая за миллиарды оборотов в холодном космосе, нагреваясь и остывая, двигалась из центра ядра на поверхность. Это движение создавало всё многообразие наблюдаемой материи: металлы, минералы, соли и другие соединения. Вращение планеты, гравитация, приливные силы, столкновения с метеоритами, движение твёрдых и мягких слоёв, формирование газов и жидкостей — всё это со временем привело к стабилизации, которую мы сейчас застали и которая со временем также исчезнет. А все живые существа — это точно такие же крупинки разнообразных солей, когда‑то растворённых в воде, вибрирующей под солнечным светом, и теперь тянущихся к этому свету в силу заложенных в сам процесс программ. В своём устремлении эти крупинки постепенно сплетались во всё более сложные и сложные организмы, извлекая для себя энергию за счёт слияния или поглощения органических форм, таких же, как и они сами. И постепенно превращались из мельчайших амёб в гигантских червей и драконов‑наездников, поедающих других и самих себя. А на деле — просто замысловатые механизмы, выполняющие практически случайную функцию в среде, в которой сформировался их рост и потребление. И все принимаемые решения — это просто срабатывание самого эффективного триггера, который за эпохи переборов различных вариантов остановился на лучших готовых решениях. А если условия меняются — а они постоянно меняются, — то нужно к ним адаптироваться или просто умрёшь. Всё это формирует обстоятельства, где использование камня для того, чтобы сделать из него копьё, — это самое эффективное его применение. Фактически — это высшая форма его существования, определяемая самой эволюцией, не имеющей никаких целей, а обладающей только способами. При этом неважно: разобьёт ли камень чью‑то голову, или чья‑то голова придумает, как и для чего ей разбить камень, — ни то ни другое не имеет какой‑либо особенной ценности и делается просто потому, что это может быть кем‑то сделано. Ну как? Оно?

И снова наступила тихая пауза, которую заполнял только шум ветра, гуляющего во вздыбившихся горных хребтах, пробивших себе путь из самых далёких и древних глубин. В этом гуле слышалось далёкое отражение той подземной дрожи, что продолжала вращать за собой планету, раскрученную где‑то в космической пустоте. Случайный механизм, созданный стечением обстоятельств, в котором нет ничего необыкновенного и в котором можно делать всё что угодно.

Камень в руках Кощея вдруг стал инструментом и оружием, самой обычной безделушкой, которой можно пользоваться, как ему вздумается. Мир вокруг, до этого бесконечно живой и волшебный, вдруг стал просто ареной, испытательным полигоном, бессмысленным пространством, в котором захотелось навести свой собственный порядок. Убрать всё лишнее, стереть всё ненужное, заполнить чем‑то согласно своим желаниям и воле. И только его фантазия и умения сдерживали его возможности, которые не имели ни границ, ни правил.

— Ого... — выдохнул он, выпустив изо рта облачко пара. — Это многое меняет...

— Это меняет всё! — торжественно добавил Йен, пряча в пещерном мраке свой оскал. — И, заметь, каждое слово — чистая правда. Продолжаем?

На несколько секунд снова вернулось безмолвие. Кощей продолжал крутить в руках бездушный камень, наделяя его собственным смыслом, от которого теперь зависело всё. Как и от его последующего ответа.

— Да! — со всей решимостью сказал он, словно нырнул в замёрзшую воду.

Теперь паузу взял Йен. В затихшей темноте было слышно, как он успокаивает своё дыхание, снова делаясь беззвучным и прозрачным.

— Итак, версия номер три: камня на самом деле нет, — скрывшийся во мраке силуэт извлекал из ниоткуда мрачно звенящие в пещерных стенах слова, созданные, казалось, из чистого льда. — Всё состоит из квантовых колебаний, двигающихся на скоростях, которые невозможно почувствовать или представить. Все они формируют виртуальные частицы, которые слипаются в то, что на разных масштабах начинает казаться чем‑то действительным. Но по факту нет планет, нет звёзд, нет материи, нет времени. Нет вообще ничего, что имело бы свои собственные понятия и имена, как нет разницы между водой и камнем, рукой и деревом, воздухом и грязью. Всё, что есть, — это светящаяся пустота, создающая сама себя. В основе всего, что видится и что воспринимается, — всеобъемлющая электрическая вибрация, существующая на всех возможных уровнях. Её количество и её качество определяют то, что называется плотностью, температурой, цветом, формой. Но в любой материи, в любом объекте нет ничего, кроме дрожащей пустоты. И пустота эта — живая. Ей неважно, в чём жить: в камне, в дереве или в тебе. Ей неважно, в чём умирать: в черве, в драконе или во мне. Всё многообразие создаваемых ею форм служит только для того, чтобы они жили, умирали, любили, чувствовали, сражались, дружили, смотрели на самих себя и рассказывали сами себе истории. Чтобы придавали своему существованию какой‑то смысл, самостоятельно его придумывая и искренне в него веря. И во всём этом калейдоскопе эмоций забывали, что, кроме танцующей пустоты, в них ничего больше нет. И никогда не было.

Ответом этим застывшим словам стал гулкий удар о пол обронённого булыжника. То ли камень на долю секунды слился с той самой пустотой, то ли на миг исчезли державшие его руки. В непроглядной тьме было не разобрать, что случилось на самом деле.

Снова потянулись звенящие тишиной секунды, каждая из которых становилась равной целой вечности, в которой никогда ничего не происходило.

— Это так красиво... так печально... — сухой голос Кощея наждачкой продирался сквозь застывший пещерный мрак, выцарапывая в нём первородные искры звуков и смыслов. — ...И так... — новая пауза застряла во льду, чтобы затем проломить его яркой вспышкой новой эмоции, — освобождает!

Йен молчал, давая выговориться своему любопытному собеседнику.

— Об этом думать сложно, больно — как же так: меня нет? — в Кощее прорывалась какая‑то плотина, грозя залить своими переживаниями всё вокруг. — Да и думать об этом некогда: вокруг столько всего происходит. Но когда это чувствуешь, когда это понимаешь... это меняет всё!

— И не меняет ровным счётом ничего, — завершил мысль сталкер: его слова упали, словно гильотина, обрубив головы мыслям‑революционерам. — Даже если ты это чувствуешь и понимаешь, ты всё так же хочешь есть, пить и спать. Всё так же бьёшь ноги о камни, чувствуешь холод и, вдобавок, окружён теми, кто этого не знает и не желает знать, имея на твой счёт свои собственные планы. Так ведь?

— Всё так, — эмоциональный пробой заткнулся куском каменного льда. — И не меняет ровным счётом ничего...

— И теперь скажи мне: что из этого самое правильное? Во что из этого лучше всего верить? — острые вопросы вдруг разрубили все подмостки, удерживающие противоречия вместе, заставляя делать выбор.

— Я не знаю, Йен, — в голос Кощея забрался тот же холод, с которого начались первые ответы. — Ты это рассказал, и я увидел: всё правда. Но каждая правда — разная. Каждая правда — ценная. И каждая правда исключает остальные: должна быть или та, или другая. Третьего не дано.

— Вот это и есть игра в «что ты видишь?» и «как это называется?», за право определять правила в которой и идут все на свете войны, сражения и конфликты. Не за драгоценности, не за энергоресурсы, не за земли — за это. Это и есть настоящая власть, которая даёт возможность управлять всем остальным. И выше этой власти нет ничего.

В холодной темноте раздавались какие‑то шумящие звуки: Йен укладывался спать, размещая оружие в изголовье и укрываясь под тонким, но тёплым спальником.

— Йен, а кто в это играет?

— Ты.

Глава 3. Суть вещей

Шум катающихся по земле камней прорвался сквозь глубокий сон без сновидений, заставив Йена буквально подскочить на своей кровати. Он, не глядя, схватил и обнажил цзянь, готовясь отразить внезапную опасность, попутно пытаясь сообразить, что же произошло. Первой была мысль о том, что и Кощея, и Ра уже не осталось в живых, раз никто из них не поднял тревоги.

Однако вход в пещеру был чист, а Ра мирно дремала в дальнем углу, спрятавшись в тени от неожиданно яркого утреннего солнца. Протерев глаза, Роджер вышел наружу и, обнаружив источник звука, едва не зашёлся в хохоте. Босиком, двигаясь по холодным камням танцевальными движениями, Кощей старательно рубил воздух подобранной где‑то веткой. При этом он тщательно повторял некоторые из движений самого Йена, которыми тот не так давно убивал «волков» и драконов.

Сталкер не спешил вмешиваться в процесс и наблюдал за происходящим со стороны: плечи зажаты, стойка шатается, кисть перекручена. Впрочем, половина из обнаруживаемых проблем являлась следствием катастрофичной субтильности новоявленного фехтовальщика. Но надо было отдать ему должное: общие принципы он ухватил верно.

Когда Кощей закончил верхний выпад с уклонением, которым Йен поразил в голову последнего воина‑дракона, в пустынной тишине, рождая гулкое эхо, раздались медленные аплодисменты. Одобрительно кивая, автор движения хлопал в ладоши, глядя на внезапного плагиатора. Кощей широко улыбнулся и, казалось, даже немного покраснел от смущения.

— И что это значит, братец? — хорошее настроение с утра стало редкостью, так что Роджер не собирался упускать возможности поделиться им со своим окружением.